Идиотка.
Генри глохнет от собственной ярости, тонет в горькой обиде на его слова. Идиотка, да. Идиотка, что вообще в это ввязалась, что позволила себе и ему стать частью игры, чужой игры. Гребанные пешки сейчас стояли и обливали друг друга грязью лишь потому, что не знали правил. Генриетта, конечно, догадывалась, что Скаррс её недолюбливает по какой-то там причине, но чтобы так открыто, так вызывающе... Вот и увольняй, хочется крикнуть ей, вот и уйду отсюда и больше никогда не вернусь, но потом происходит то, что происходит.
Генриетта не замечает, когда Маркус успевает склонится к ней так, что начинает забирать весь её воздух. Или ей просто так кажется, потому что ей в миг становится жарко. Сладкой истомой по телу прокатывается судорога, из-за чего Генри замирает не в силах пошевелиться - только наблюдать. Весь её мир меркнет, остается только он: его дыхание на коже, его прикосновения к её волосам. Еще чуть-чуть, еще немного, и такие желанные губы, наконец, преодолеют бесконечные миллиметры, казавшиеся настоящими космическими милями. Её тело податливой волной ластится к нему, более не в силах удержать себя в узде. Она не должна, нет, она не должна, но, Мерлин всемогущий, как же сложно противостоять ему, как же сложно противостоять своему желанию. Девушка прикрывает глаза, совсем едва распахивая губы в стремлении принять его поцелуй. Но всё обрывается так же внезапно, как и началось. Генриетта резко раскрывает глаза и делает шаг назад, от смущения и от подкатившего к горлу такого неуместного возбуждения не соображающая, куда себя деть. Она тупит взгляд в пол, обнимает себя за плечи и только потом, услышав, наконец, за барабанной дробью сердца в ушах, голос Лорана, вскидывает на него непонимающий взгляд. Да, это Мелроуз, без стука, без приглашения, хотя Генриетта не могла утверждать точно: стука она бы не услышала даже если бы в тот момент стояла прислоненной к двери, а приглашение Маркус мог направить и ранее.

Смущение смывается благодушным настроем этого падонка. Одли переводит нечитаемым взгляд с одной на другого и только лишь когда Маркус оборачивается к ней с какой-то странной улыбочкой победителя, до неё доходит смысл слов Лорана. Получается, что Скаррс не подкладывал её под этого мужика и даже не собирался. Мелроуз сам в моменте решил, что ему просто необходимо поиметь Генри, и вот, гонимый, видимо, алкоголем, принял неверное решение. Генри становится стыдно. Она отводит глаза в сторону и до боли прикусывает губу. Вот дура, правда, идиотка самая настоящая. Она столько времени кляла Маркуса по чём свет стоит, ненавидела его, игнорировала, а он... Пришлось сделать глубокий вдох и выдох, ведь в центре её внимания сейчас должно было быть совсем не это.
Отойдя к двери, Генри кивнула на просьбу Маркуса принести кофе, но выполнять её не поспешила. Мелроуз говорил об удивительный и ужасных вещах. Рипли убили - они уже об этом знали, спасибо, но вот новость про Голдмана не слабо её озадачила. Их всех зарезали, и все они, судя по всему, были близки к Лорану. Есть ли между ними какая-то общая связь? Зачем убивать волшебника не волшебным способом? Может, это какой-то знак? Предостережение? Шестеренки в голове Генриетты завертелись с немыслимой скоростью да, так, что Маркусу пришлось повторить свою просьбу уже в другом тоне. Генри кивнула и пулей выбежала из его кабинета. Не смотря на то что она сегодня натворила, Доу должен был знать об этом. Хотя бы затем, чтобы предотвратить следующее покушение.

Доу воспринял новости скептически. Генриетта видела, что его беспокоит её поступок в отношении Маркуса, но Одли нажала на то, что они с Джоном вообще-то договаривались не вешать на Маркуса убийство. Он не убивал, это факт. Если бы он вообще решился на это, то выбрал бы более изящный способ, а не нож в подворотне. С этим Доу был согласен, но до самого ухода Генриетты домой смотрел на неё с некоторым укором.
Прошло, кажется, два дня. После инцидента в его кабинете и признания Мелроуза, Генри, если честно, боялась попадаться на глаза Маркусу. Она была виновата перед ним, что, во-первых, поверила в эту чушь, допустила вероятность этого события, а во-вторых, что наговорила кучу всего в придачу. Ей следовало как-то извиниться перед ним, но вот как именно она совсем не понимала. Наверное, стоило просто поговорить, но каждый раз, когда она только хотела решиться на это, Маркуса не было на месте. Тревожные события, разворачивающиеся вокруг бара и семейства Скаррсов, тяжелым дамокловым мечом висели над всеми ними, Генри ощущала это кожей, словно холодок, что пробрался под одежду. Но Доу молчал, а Генри боялась лишний раз напомнить ему об этом - вдруг за этой новостью последует еще одна? Что Маркус стал очередной жертвой? Ну уж нет, лучше оставаться в глупом неведении и молиться всем богам, чтобы его это обошло стороной.
Генриетта стояла за стойкой и рассеяно перебирала листки с заказами, когда в бар вошел Маркус. Его появление всколыхнуло в ней что-то такое, о чём она старалась не думать, но засыпая всё равно воскрешала в своей памяти. Прикосновение, призрак поцелуя на её губах, дыхание... щеки сами самой стали пунцовыми. В эту секунду ей захотелось исчезнуть вслед за Дорой, но прямой взгляд Скаррса словно пригвоздил её к полу.
- Я... - начала она неуверенно, но ей не дали договорить. Дальнейшее будто сошло с экрана с второсортным фильмом. Дверь бара открылась с таким противным скрипом, что Генри поморщилась и успела даже подумать, что никогда раньше подобного скрипа здесь не слышала, а затем через порог, плашмя упал Паскаль.
- Маркус! - вскрикнула девушка и тут же закрыла рот ладонью. Все как-то сразу засуетились, забегали. Оттащили Паскаля из зала, а Генри смотрела на это всё словно со стороны. Она никак не могла отделаться от видения, что это не Паскаль лежит там, а Скаррс, и это не его кровь, а Маркуса, сейчас растекается лужицей по  полу, оставляет на нём полоски следов. Реальность включилась лишь тогда, когда над самым ухом раздался крик Доры: - Что встала как вкопанная, помогай!

Пространство бара трещало суетой и невысказанным ужасом. Генриетта впервые в жизни испугалась настолько сильно, что очень долго потом не могла унять трясущиеся руки. Хотя, казалось бы, аврор, подготовленный к подобным зрелищам человек, но в тот момент, когда Паскаль упал на пол без сознания, когда кровь растеклась под ним, образовывая небольшое озерцо, перед глазами Одли предстало совсем другое зрелище. На долю секунды она представила, что там - Маркус. Какова её реакция? Красноречивее любых слов. Хорошо, что сразу же Скаррс, не взирая на её оторопь, принялся за дело, а Дора привела её в чувство пускай и таким раздражающим способом. Ей поручили дело и Генриетта со всей своей ответственностью принялась его выполнять. Единичные посетители восприняли всё благодушно, поэтому через десяток минут бар был пуст, а Генри позволила себе еще несколько минут постоять посреди пустого помещения, с нечитаемым взглядом разглядывая следы крови. Теперь, когда Паскаля отнесли в комнату, когда она убедила себя, что всё будет хорошо, это была просто кровь. Достав волшебную палочку из кармана, она произнесла короткое заклинание и пятно исчезло. Оглянувшись по сторонам, дабы убедиться, что никто не видел её маневра, она пошла к остальным.

Паскаль держался лучше, чем можно было предположить. Наверное, все присутствующие привыкли к подобному событию: Генри с удивлением рассматривала лица Доры, самого Паскаля и Майлза, которых ранение цыгана, казалось бы, вовсе не удивило. Да, событие из ряда вон, но все остались живы, и лишь один вопрос беспокоил всех, а в особенности Генри - кто за всем этим стоит. Девушка глянула на Дору и выгнула в непонимании бровь, фамилию Маклауд Одли еще не слышала. Мыслями возвращаясь за свой стол в аврорате, она наугад принялась рыскать по задворкам своей памяти. В деле Маркуса этой фамилии точно не было. Но, может, Доу что-нибудь знает? Тем более судя по рассказу Доры он тоже был контрабандистом, причем играл по крупному, раз организовал целый клан и решился на такой заказ, как вейла. За похищение и продажу таких существ, считай - человека, наказывали еще строже. Тянет на три поцелуя дементора, не иначе.
Из рассказа Доры, дополняемого Паскалем и Маркусом, Генриетте не было понятно, выжила ли вейла в итоге. Совсем ребенок, подумала она, прикусив губу и глянув на Маркуса. Он сидел совсем рядом, на подлокотнике. Захотелось оказаться еще ближе, чтобы плечом чувствовать теплоту его руки, иррациональное желание, но, учитывая недавний инцидент в его кабинете, вряд ли сам Маркус был бы против такого прикосновения. Несмотря на всю ситуацию Генриетта чувствовала себя спокойно. Странно, но вся эта честная компания с течением времени перестала вызывать у Генри чувство тревожности и недоверия, она всё чаще смотрела с таким же недоверием на Джона, а не на, предположим, Паскаля, который в шутку продолжал называть Генри коротышкой, хоть она и ужасно сопротивлялась. Что же до Маркуса... Одли с улыбкой подвинулась на в миг расширившемся кресле и глянула на него. Таких эмоций рядом с кем-то противоположного пола она еще не испытывала. Строгость его взгляда так часто сменялась мягкостью, улыбка была такой теплой, что у неё в голове начинали падать один за другим все фортификационные сооружения. Она поддавалась ему, растворялась в желании сделать хоть что-нибудь, чтобы стать к нему ближе. Ближе настолько, чтобы уже не думать ни о планах аврората на него, ни о собственном предательстве, которое в любой момент времени могло вылезти наружу и разрушить всё до основания. Ей предстояло решить, не сейчас, но, может быть, потом, что она выберет, и Генриетта уже знала ответ.

- Паскаль прав, - смеется она ему в унисон, но не отказывается от игры. Генри, как правильно заметил Маркус, слишком наблюдательна, поэтому на том вечере, когда она обслуживала сливки общества, она запомнила правила, и могла теперь если не ударить в грязь лицом, так хотя бы держаться наплаву. Плечо Маркуса то и дело задевало её собственно и сосредоточиться на игре не получалось. Она держала карты рассеянно, постоянно их разворачивая так, что мужчина мог беспрепятственно в них заглянуть. Наверное, именно этим он и пользовался, когда оказывался неожиданно близко от её лица: да, именно так, именно подсказываешь, а не палишь. Но Одли не протестовала, она знала, что за дружным смехом скрыта совместная боль пережитого. Улыбка это маска, под которой так и осталось волнение за близкого человека. Как только у Скаррса на всё хватает сил? В очередной раз девушка подумала, что совсем его не знает, но очень бы хотела это исправить.

Время перед рассветом самое тяжелое. Ужасно клонило в сон, веки становились тяжелым и неподъемными. Генриетта не помнит точно, когда перестала окончательно бороться с мороком сна и задремала, уютно уложив голову на плечо Скаррса. Плевать, что остальные подумают на это, наверняка уже догадываются, что между этими двоими не просто так проскакивает искра, иногда перерастающая в настоящее пламя взаимных обвинений. Сквозь сон Генриетта почувствовала, как её тело немного меняет положение. Теперь её щека прижималась к груди Маркуса. Где-то там, под слоями ткани, под кожей и его костями ровно билось сердце. Генри уже не спала, но продолжала лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к этому ритмичному звуку. Где-то хлопнула дверь и всё окончательно замолкло. Генриетта высвободила руку и аккуратно положила её на солнечное сплетение мужчины. Палец задел пуговицу его рубашки, подушечкой прокатился по её контуру и замер.
- Я бы хотела извиниться, - не шепотом, но тихо произнесла Генри, а затем приподняла голову и уткнулась подбородком в его грудь. Теперь их лица были так близко, что дыхание Скаррса касалось её длинных ресниц. - Прости. За то что не поверила и приняла не ту сторону.
Взглядом она нежно очертила овал его лица, остановилась на губах, но не задержалась на них - куда важнее был его взгляд. Такой уставший, такой ласковый. Сердце Генри пропустило удар.
- Можно я... - она смущенно улыбнулась, подтянулась повыше так, чтобы быть наравне с Маркусом, - Можно я останусь на твоей стороне? Навсегда. Примешь?

Она всегда считала себя самым слабым звеном в семье. Единственная девчонка, неудавшийся эксперимент воспитания, горечь и позор Дорана хотя бы потому, что да - девочка, с никуда не девшимися желаниями носить платьица, мечтами встретить принца, завести семью. Генри как не пыталась всё никак не могла отделаться от этой ипостаси, потом научилась просто маскировать её, не выдавать своих мыслей и эмоций, тех настоящих, что нежно трепетали в груди.
Генриетта всегда считала себя слабой. Ей было больно на тренировках и она стеснялась показать эту боль, она уставала от бесконечных отработок заклятий, она заболевала, когда приходилось несколько часов торчать под дождем во время облавы. Неудачливый аврор, скверная дочь. Она принимала нападки отца как должное, потому что не знала иных отношений, она верила Дорану и в какой-то момент зафиксировала себя в этой слабой позиции с бесконечным стремлением доказать, что она - уже не слабая и беспомощная. Она прыгала выше головы, брала на себя больше, чем может унести, для неё не существовало слова "не могу", вместо него в лексиконе всякий раз появлялись вариации на тему "я должна". Я должна стать лучшей, я должна выполнить это задание, я должна доказать отцу, что достойна. Я должна, я должна, я должна...
Она никогда не была слабой. И поняла это только сейчас, когда глаза Маркуса, лаская своей нежностью, устремились к её. Она видела на их дне глубокое, настоящее чувство, проходящее сквозь её отражение в скудных предрассветных лучах. Она читала свою силу в его улыбке, в его горячем дыхании, замершем на её коже, в его касании. Для Маркуса Генриетта была сильнее кого бы то ни было. Нужнее любого другого. Желаннее. И Генри таяла под наплывом его натиска, поддавалась на прикосновения, ластилась, желая вобрать в себя как можно больше его веры в неё. Она давно уже принята на его сторону. И сердце замирает в елейной истоме от этих слов, что означали одно - она в его сердце точно так же, как и он -  в её. Одли прикрывает глаза, слегка распахивает пухлые губы в секундном ожидании поцелуя, пускай целомудренного, но им, наконец, удастся вырвать из цепких лап реальности это прикосновение, такое желанное, начатое еще задолго до этого дня. Ведь сколько попыток у них было, сколько сближения, а их губы еще не познали мягкость друг друга, и это было великим упущением.
Но Генри вздрагивает вновь в миллиметре от лица Маркуса и выпрямляется следом за ним. Паскаль выглядит паршиво и Генриетта хмурится, прикидывая, насколько сильный у него жар. Пока Маркус исчезал за врачом, Генри успевает принести тазик с прохладной водой, намочить полотенце и приложить к его покрытому испариной лбу.
- Генри, - Паскаль перехватывает её руку за запястье и смотрит так сурово, что у девушки на мгновение стынет кровь, - Я рад, что ты с нами. Не разбей его сердце, ладно?
Генриетта сглатывает противный ком в горле и кивает. Снова ложь, но Одли искренне верит в это: у неё получится сделать так, чтобы спланированное предательство никогда не свершилось. Она сделает всё, она перевернет эту планету, пустит время вспять, но не предаст его доверие и свои чувства к нему.
- Ладно, здоровяк, - улыбается она и мягко обтирает его лицо прохладной тканью, - Не беспокойся. Ты, главное, выздоравливай.
Приход врача вселяет в их сердца надежду. Небольшое заражение, всего-то. Для Генри это не звучит как что-то очень простое и безопасное, но она уже так устала волноваться и переживать за эту бесконечную ночь, что на предложение Маркуса свалить уже домой согласно кивает. На улыбку и слова не хватает сил, она лишь задерживается у дверей, наблюдая за тем, как Дора ведет Скаррса на кухню, что-то рассказывая. Одли смотрит в его спину, очерчивая взглядом прямую линию плеч, подмечая слегка взъерошенные волосы на макушке и на душе становится вдруг так легко и хорошо, как ей не было, наверное, ни разу за всю её жизнь.

Генриетте пришлось вновь встретиться с Доу, да еще и не один раз за несколько дней. Она по крупицам передала ему информацию об ирландском клане, что успела узнать, а потом так же по крупицам выцеживала из него добытые данные. Джон толком не знал, причастны ли они к нападению, но их фирменный почерк - отсутствие магического следа при совершении преступлений - ненавязчиво намекал, что убийства могут быть их авторства. Прямых доказательств не было, только одно это и то - косвенное, поэтому Маклагенов даже никто на допрос не приглашал.
- Я не понимаю, - сделав затяжку, просипел Джон, стоя на пороге своего дома. Была уже ночь, дети спали, поэтому встречу с Генри он организовал здесь.
- Чего? - вяло отозвалась Одли, исследуя взглядом небо. Оно было таким звездным, что прямо над ними их сияние сливалось в невероятное полотно. Млечный путь, подумала она и улыбнулась.
- Ты чего о нем так печешься? От Рипли отмазала, теперь пытаешься подтянуть под это дело Маклагенов. Напомни мне, кого они убивают? - Джон посмотрел на Одли и неудачно встретился с ней взглядом. Он был готов поклясться, что увидел в них не то раздражение, не то ярость. Генри же, понимая, к чему тот клонит, недовольно процедила: - Они убивают преступников, да. Но разве не все равны перед законом? Ну давай мы тоже выйдем на улицу и за каждое правонарушение будем не в Азкабан отправлять, а сразу в гроб! - девушка всплеснула руками и повернулась к нему полубоком. -  Мы должны понять, кто убивает этих людей, потому что убийство такая же плохая вещь, как и контрабанда, Джон.
Ей казалось, что Джона удалось убедить. По крайней мере он как-то нечитаемо хмыкнул, выкинул окурок в пепельницу, что стояла на парапете, и попрощался. Время было позднее, сейчас он в любом случае ничего не сможет сделать. Генри посмотрела на закрывающуюся дверь его дома и тяжело вздохнула. Её предчувствие, никогда не отличающееся точностью предсказаний, было плохим, но святая вера в то, что с Маркусом ничего дурного не случится, хотя бы потому, что с ним просто тупо не может ничего такого произойти, заставляла девушку сохранять хоть и мнимое, но спокойствие.

Дни вновь тянут бесконечной пеленой. Как бы она не хотела побыть наедине с Маркусом, ей это не удавалось. При своих миловаться с ним было как-то неудобно, а его одного она никак не могла застать даже на минуточку. То посетители, что будто с цепи сорвались и делали им полную посадку почти каждый вечер, то его бесконечные дела и встречи. Так или иначе тот вечер тоже обещал быть таким, но бар оказался пустым к двум часам ночи без единого намека на какую-нибудь забредшую к ним душу. Эсми, видя как усиленно зевает Генриетта, с легким сердцем отправила её домой. Наспех переодевшись в свои привычные джинсы и чёрную футболку, она подхватила вязаный кардиган и сумку и вышла в зал.
- Привет, - улыбнулась она Маркусу. Хочется сказать не это, да и вообще скорее не сказать, а сделать, но прищуренный взгляд Паскаля заставляет её смущенно отвести взгляд. Генри кидает на стойку кофту, на высокий барный стул - сумку и стягивает с волос резинку, зажимая её в зубах.
- Привет, - передразнивает её Паскаль, переводит взгляд на Маркуса и повторяет: - Привет.
Генриетта шипит на него, насколько позволяет неудобная поза: она с задранными вверх руками поправляет высокий хвост, в зубах всё так же блестящая резинка и звук получается смазанным, неуверенным. Наконец, она перехватывает её из зубов, затягивает волосы и цокает языком.
- Ничего смешного в этом нет, - фырчит она с улыбкой, подхватывает кофту и уже с порога кричит им обоим: - Доброй ночи, мальчики.
Улыбка всё еще жива не её губах, когда она, качая головой из-за шутки Паскаля, натягивает на плечи теплую одежду, немного ежится от ночной прохлады и бредет вдоль уже выученной наизусть дороги. Три дома, затем свернуть право, перебежав дорогу, затем...
Сильный удар куда-то в живот сбивает её с ног. Генри вскрикивает, падает на пятую точку и растерянно смотрит на того, кто это сделал. Вернее, на тех - двое в чёрном. Взгляд опускается чуть ниже - в руках одного из них нож.
- Кто вы? - успевает спросить она, но один из них наклоняется, хватает её за волосы и заставляет подняться на ноги. Генри отчётливо понимает, что если бы они хотели её убить, то уже убили бы. -  Что вам нужно? - сквозь зубы, сцепленные от боли в голове, цедит она. Рукой она пытается нашарить сумку, но, вот дракл, та осталась в баре. И палочка, получается, тоже.
- Кричи, - шепчет один прямиком в её лицо и на Одли сваливается ужасное открытие: им не она нужна. Маркус.
- Да еще чего, - криво усмехается она, цепляется за руки, что до сих пор держат её волосы и бьёт головой в лоб обидчику. Тот сыплет на неё проклятья, но отпускает. Что и говорить, драться она умела, и хоть против двоих это было сложно, да еще приходилось постоянно уворачиваться от ножа, но она пропустила всего пару ударов по лицу и еще один - по животу. Генри не чувствует боли, но уже изрядно устала, а они всё наседают на неё, раздраженные её неподатливостью, непослушностью. Она не замечает, как отталкивает одного из них и тот разбивает собой витрину лавки с амулетами. Стекло со звоном рассыпается по округе, Одли в испуге оборачивается и это становится её ошибкой: двое хватают её за руки, заламывают их ей за спину.
- Отпустите меня! - кричит она, - Нет, не надо, пожалуйста! Маркус, это ловушка! Мар... - один закрывает рукой в перчатке её рот и  её крик тает в глубине её горла.
Она уже понимает, чем всё это закончится.

Верила ли он в бога? Человека, что сидел на небе и указывал всем, кому как жить, кого любить, кого ненавидеть. Невидимый мастер, постановщик, наблюдатель. Тот, на кого смотрят лишь снизу вверх, кому поклоняются, приносят дары. В кого верят, искренне и бескомпромиссно - он есть, он был, он будет. Кому молят в отчаянии, благодарят за хорошее, злятся за плохое, но потом просят прощения и вновь молятся, и так по кругу, по невероятному серпантину, который то превозносит тебя на пик блаженства, то разбивает об острые камни. Так верила ли она в него? Такого хорошего, воплощение мирской любви.
Нет, никогда. Она видела слишком много плохого, чтобы понять, что никого на небесах нет, а если бы и был, то ему должно быть крайне стыдно за то, что он позволил здесь сотворить. Во что превращался мир? Сплошная жестокость вперемешку с завистью и отчаянием. Нет, было в нём и хорошее, много хорошего, но постоянно случающееся плохое напрочь перечеркивало это. Она верила в людей, в их возможность раскаяться, в их совесть, наконец, что как безликий страж стояла на рубеже между "можно" и "нельзя", верила в доброту сердца, в неувядающую любовь, что творит порой чудеса. Но сейчас Генриетта была готова молиться любому, кто бы остановил бегущего на её крик Маркуса. Она кляла себя. Она ненавидела, вперемешку с рыданиями, что непроизвольно сорвались с её губ, стоило ей заметить знакомый силуэт. Она ведь знала, что никак, ни при каких обстоятельствах нельзя его звать, но облажалась. В очередной раз, Генриетта, твою ж мать! Надо было стерпеть, надо было выстоять, умереть, наконец, в руках этих подонках, раз ты не смогла дать им достойный отпор. Очередной прилив ненависти к себе, к своей слабости, никчемности выбил из её легких последний воздух. Она лишь успела вскрикнуть "Нет! Уходи!", но сильные руки преступников швыряют её в сторону и принимаются терзать Маркуса. Её Маркуса.
Генри стоит как истукан, крепко зажимая рот ладонями, большими глазами, полными слёз, наблюдая, как Скаррс вбивает голову подонка в тротуар, потом как на него начинают сыпаться удары один за одним. Он кричит ей, чтобы уходила, но она не может. Она знает, ЗНАЕТ, что произойдет в следующие мгновения, но страх настолько сковывает её тело, что она, не помня себя, стоит и смотрит. Сердце бьётся в груди так гулко, так часто, затмевая своим шумом остальные голоса и лязг металла по камням. Она переводит взгляд с исчезающих теней на Маркуса и вид ярко-алых даже в такой темноте пятен по его рубашке отключает весь мир вокруг. Одли опускает руки от лица - губы трясутся, из глаз капает горячая вода, льётся по разбитым скулам, щекам, попадает на кровоточащую губу, наверняка щиплет, но Генри не чувствует больше ничего.
- Маркус... - шепчет она непослушными губами и делает нерешительный шаг. Страх в её голове, в её теле бьёт по нервам, замораживает всё в ней, и происходящее теперь кажется таким отдаленным, будто и не с ней. - Маркус.. - повторяет она, оказываясь совсем рядом, склоняясь над ним, не зная, как прикоснуться к нему, не причинив боли. -  Маркус!
Мир врывается в её сознание яркой вспышкой, будто кто-то починил сломанный проектор и пустил киноленту с удвоенной скоростью. Генриетта плачет, прижимая руки к его ранам, глупо пытаясь остановить кровь. Она просит его не отключаться, шепчет что-то неразборчиво, молит её простить. И если был в это мгновение Бог где-то рядом, то он снова оплошал причем по-крупному. Нет больше бога, теперь - точно. Маркус умирает, она видит его сомкнутые веки и думает, как же так, почему так глупо и нелепо, она ведь в первый раз в жизни настолько полюбила человека, что и сама себе не поверила, но не успела даже его поцеловать. Иррациональные мысли бороздят её гудящую от адреналина голову, чувства мешают здравому смыслу, а ведь ей стоило позвать на помощь, вернуться в бар, ведь там наверняка еще остался Паскаль, да хотя бы палочку свою вернуть и трансгрессировать к порогу Мунго. И плевать, что такое им лучше не показывать, но там медики, они помогут, спасут, и если Маркус будет жить, остальное ведь неважно?
- Паскаль... - сначала Генриетта видит большую тень, чувствует какое-то движение рядом. Цыган опускается, тормошит своего друга, а Генри плачет, как самая настоящая дура, продолжая держать его раны руками, словно это могло бы помочь.
- В бар, живо, - командует он и Одли откликается, утирает влагу с щек, оставляя там красные следы, и бежит за ним, не разбирая дороги.

Всё тот же врач, всё те же обстоятельства, только ранения Маркуса серьезнее и хуже, чем были у Паскаля. Их просто много - сопротивление Генриетты раздразнило ярость нападавших, видимо, никто из них не ожидал такой строптивости от мелкой девчонки, а потому когда к ним вышел Маркус, они достигли той точки кипения, которая и заставила их нанести ему такие жестокие удары. Генри смутно помнит, что происходило дальше. Кажется, пришла Дора. Кажется, она показывала на Генри, на её лицо, говорила что-то врачу, а он качал головой, с жалостью осматривая её заплаканные глаза. Одли слышала их голоса будто из-под толщи воды. Всё время хотелось спросить их "Что? Почему вы смотрите на меня? Почему вы ничего не делаете с Маркусом?!", но вместо слов она рассеянно переводила взгляд с одного на другого и молчала.

Ночь смазалась в одно кровавое марево, а за ним был еще один такой же день. Генри смогла осмыслить происходящее лишь тогда, когда оба, он и она, оказались у него дома. Расплывчатые воспоминания рисовали картинки прошедших дней: как Одли пытаются убедить, что Маркус жив и что с ним всё будет хорошо, а она всё повторяет и повторяет, что это её вина, и что она его не бросит, и пусть делают с ней что угодно, но она должна быть рядом. Может, в любой другой ситуации на неё бы посмотрели с иронией, как на умалишённую, но никому сейчас было не до смеха. Так она и оказалась у него дома, возле его кровати. Она следила за его вздымающейся грудью, отмечая про себя ритм его дыхания. Каждый раз, когда оно сбивалось, Генри наклонялась к нему и всматривалась в его лицо. Лишь под самое утро следующего дня, Ольга, мама Маркуса, которой, видимо, уже надоело наблюдать за страданиями глупой девчонки, кое-как уговорила её принять душ и сменить одежду на новую. Генри долго нечитаемым взглядом смотрела на себя в отражении запотевшего зеркала, отрешенно проводила пальцем по ссадинам и синякам, по распухшей нижней губе, опуская его дальше к торсу, куда тоже пришлись удары чужих кулаков и ботинок. Слёз больше не было, злости тоже, лишь одна бесконечная усталость и надежда, что теперь с Маркусом всё будет хорошо.
Мокрые длинные волосы приятно холодили кожу: просторная белая футболка на ней намокла длинными полосами по спине. Подобрав к себе ноги и обняв их, уложив голову на колени, Генри смотрела на Маркуса. Он спал. Он теперь просто спал, не умирал, и аварийный режим в её голове, что включился с момента событий той ночи, постепенно начал сходить на нет. Его голос в тишине дома прозвучал слишком громко - Одли дернулась, встрепенулась и в одно мгновение оказалась на краю его кровати.
- Тише, тише, я здесь, - шепчет она, наклоняясь над его лицом, - Маркус, это я. Ты дома, всё хорошо.
Её ладонь касается его щетинистой щеки, большой палец мягко и бережно оглаживает синяк на скуле. Девчонка улыбается, а с её ресниц невольно срывается новая слезинка и падает Маркусу на кончик носа.
- Ой, прости, - хлюпнув носом, Генри тихо смеется и ладошкой стирает влагу с его лица.

Генриетта тихо смеется, подавшись лицом к его руке. Ладонь горячая, кожа совсем едва шершавая, но сколько в этом действии силы и нежности, к которой Генри, как мотылек - к огню, стремилась всю свою жизнь. Ей не больно, прикосновение Маркуса лечит её раны, заставляет забыть обо всём, что с ними произошло - главное, что он жив, а с остальным они справятся.
Они вместе.
От осознания этого кружилась голова. Время - хитрый игрок, и проведя странный маневр, сначала упрямо разводила их по разные стороны поля, а теперь же свело воедино. Умело распоряжаясь своими возможностями, оно всеми реальными способами планомерно убеждало их, что ничего у них не получится, что они слишком разные, чтобы найти точки соприкосновения, что их жизни, цели, ни за что не пересекутся. А потом время перевернуло всё с ног на голову, встряхнуло игральное поле, перемешивая фигуры, и вот Генри и Маркус - совсем рядом, как того, казалось, и хотели. Только сколько всего им понадобилось пережить, сколько потерять. Генриетта не скоро забудет цвет его обескровленных губ, холодок по коже от осознания случившегося, липкость рук, что по самые запястья оказались в его крови. Наверное, она и не захочет забыть этот момент - миг, когда она всё для себя решила и всё про себя поняла. И как же ценна та жизнь, которой обладал её любимый человек, и как ценна забота, нежность, звук тихого голоса, срывающий с губ её имя. И как же хочется раствориться в нём, отдать всю себя, вычерпывая любовь горстями.
- Я рядом, - шепчет Генриетта, послушно укладывая голову на его грудь. Она хочет опустить ладонь, но под ней - бинты, она нерешительно проводит по ним на расстоянии сантиметра, затем только опускает мягко и плавно, будто боится причинить боль. - Я буду здесь, спи, - шепчет она уже засыпающему Маркусу, аккуратно располагается рядом, под его боком и тоже закрывает глаза. Она так долго не спала, так измучила себя переживаниями, что проваливается в сон практически мгновенно.

Прежняя жизнь для Генриетты закончилась. Она ни о чём не спрашивала, не просила, а просто осталась в доме Скаррса и дом её принял, сделав вид, будто она была здесь всегда. Здесь всё было иначе, уютнее и тише, время лениво перетекало от одного часа к другому, а природа вокруг настраивала на лиричный лад. Сердце Генриетты теперь билось размеренно, вольно, не стянутое оковами страха и долга. С каждым шагом вдоль кромки озера она забывала о существовании другого мира, жестокого и холодного, всё еще ждущего от неё каких-то решений и действий. Она знала, что в её спину всё еще продолжают смотреть несколько пар глаз в ожидании её правильного, по их мнению, выбора, но вот - где-то вспорхнет птичка, лес загудит, шелестя молодой зеленью, и морок слетает с ей плеч, воздух становится легче, вкуснее, проще становится дышать.
Одли много гуляла, когда Маркус спал. Он, как и предупреждала Ольга, строго запрещал ей ухаживать за ним, и хоть Генри пару раз пыталась его переспорить, все попытки оказались тщетными. Поэтому чтобы себя занять, она много читала ему, сидя в кресле подле его постели, помогала Ольге с готовкой  и даже пару раз удостоилась похвалы - что и говорить, у Генриетты была большая семья, и кулинарные навыки там были просто необходимы. Мать Маркуса её ни о чём не спрашивала, видела всё прекрасно и сама, а Генри и не пыталась скрыть чувств к её сыну. Трепетным маленьким воробушком в её груди разливалась теплота всякий раз, когда она была рядом с ним, держала за руку, улыбалась. И девушка в глубине дыши надеялась, что эта жизнь, жизнь здесь, в окружении тишины, никогда не закончится.

Она слышит его шаги и оборачивается заранее, улыбается, видя, что походка его становится твёрже и он держит спину почти ровно, значит, боль чуть меньше стягивает его грудь.
- Нет, сегодня тепло, - Генри провожает Скаррса взглядом, придвигается ближе. Не сразу понимая, что она должна услышать, Одли действительно напрягает слух, но ничего кроме пение птиц и плеска воды в озере больше не слышит. Ответ Маркуса на её удивление не заставляет себя ждать, и она смеется тихо, уже понимая, к чему тот клонит. Да, они шли к этому так долго, по пути едва ли не потерялись, но вот - они сидят так близко, что касаются друг друга кончиком носа, а потом, наконец, их губы утопают поначалу в нежном, а затем и глубоком, насыщенном поцелуе. Её теплые ладони опускаются на его плечи, лишь сильнее притягивают к себе. Легкий стон вырывается из её груди: за всеми страхами она и забыла, насколько желанен был этот момент, насколько сладко он рисовался её воображением. Жар сковывает её тело, льнёт к щекам, передавая им румянец, скатывается к низу живота, завязываясь плотным узлом. Поцелуй прерывается, а Генри еще секунду сидит с прикрытыми глазами, чувствуя как соприкасаются их лбы, как горячий шепот, слова Маркуса обжигают едва раскрасневшиеся губы.
- На то и был расчёт, - улыбается она и вновь поддается к его губам, теперь уже перехватывая инициативу в свои руки. Её поцелуй выходит требовательным, язык без страха пылко ласкает его. Рваное дыхание сквозь губы в секундной передышке и новый раунд. Она так давно хотела это сделать, что теперь уже не удивляется своей страсти, что раньше вовсе не была ей свойственна.
И когда дыхания уже не хватает, Генри отстраняется: - Пойдём прогуляемся? Только немного, тебе пока нельзя долго ходить, - девушка, улыбаясь, встает и протягивает ему руку, чтобы помочь. Ей безумно, просто нереально хотелось вовсе не променадом сейчас заниматься, а несколько иной активностью, но настаивать на этом она не могла, да и торопиться с этим тоже не следовало.

Да-а-а, да, я знаю, хочется воскликнуть Генриетте, я знаю, что ты хотел совсем не этого, но я - тоже. Однако им обоим лучше повременить с переводом их отношений в другую плоскость. Они едва-едва выстроили хоть что-то определенное, такое, которое всем понятно, даже нюхлеру. Если уж на то пошло, они поцеловались вот только что впервые за всё время, а уже хотят чуточку - а может и не чуточку - большего. Но что поделать, все взрослые люди, что он, что она, и никому из них не чужды вполне определенные желания, свойственные двум влюбленным в друг друга людям. Генриетта смотрит на это проще, хоть и немного застенчиво: за двадцать восемь лет в её жизни был всего один половой партнер, причем эксперимент был настолько неудачный, что ни удовольствия, ни какого-либо опыта она так и не получила. Возможно, думала она тогда, не всем быть сексуальной и привлекательной, кому-то всё же стоит остаться по ту сторону физического притяжения. Наверное, это умозаключение стало в её жизни решающим, и теперь, глядя, как пульсирует в глазах Маркуса желание, Генриетта немного стушевалась. Всё же ей надо подготовиться к такому шагу, ей стоит всё обдумать и настроиться...
Но оказавшись у озера, под стройный хоровод его слов, Генри ощутила, каково это - хотеть так сильно, что звуки окружающего мира начинают растворяться и меркнуть. Мужчина хитро обнял её со спины, прижал к себе, а ничего не подозревающая Генриетта через какое-то время ощутила прикосновение к своему животу по оголенной коже. Сначала она, пряча от него улыбку, пыталась втянуть живот, чтобы избежать этого щекотливого в обоих смыслах контакта, затем подалась бедрами к нему, когда втягивать уже стало нечего, но и это не помогло. Оставалось лишь принимать это, впитывать, как солнечный свет, и наслаждаться. Одли тяжело сглотнула и запрокинула голову назад, подставляя шею под его поцелуи. Сладость голоса с едва различимой хрипотцой возводила все получаемые ощущения в квадрат. Кожа покрылась мурашками, сердце забилось в истерике, стало вдруг тяжело дышать и просто необходимо вновь поцеловать его.
- Нет, не хочу, - как послушная девочка отвечает она, всё еще нежась под его ладонями и губами. Один миг и она оказывается развернута к нему лицом, и хмель в глазах, едва приоткрытые губы, часто-часто бьющаяся жилка на шее - всё это и даже больше выдают её мысли.
Ей вдруг захотелось сказать ему что-то такое важное, что-то, что так ёмко и коротко расскажет ему о её чувствах, о том, что она видит в нём, в его глазах, но слова застревали в горле, и лишь бесконечные нежные прикосновения к её лицу, этот взгляд стали для неё откровеннее любого разговора. Генриетта коротко кивает, да, пойдём, забывая, что буквально пару минут назад хотела это отложить до лучших времен.
Какая же глупая.

Они словно вновь стали подростками. Генри не знает, каким был Маркус в пятнадцать - шестнадцать лет, но надеется, что именно таким, а она о себе помнит лишь то, что она постоянно что-то учила, куда-то спешила и почти ни с кем не дружила. Первый её парень, Том, с которым она и лишилась девственности, появился у неё на первом году стажировки в Аврорате. Потом были еще парни, мимолетные романчики, которые не заходили дальше первого-второго свидания и поцелуев у дверей дома. Одли не знала, почему так происходило, да теперь это и вовсе не играет никакой роль. Сейчас рука Маркуса тащит её в дом с одним единственным желанием, и у Генри внутри, пусть он не сомневается, зреет такое же.
Перемежая дорогу поцелуями, они кое-как добираются до дома и звук закрытия двери становится для них настоящим спусковым механизмом. Из легких выбивает воздух резкий толчок к стене, но Генри улыбается, заводит руки вверх, кожей ловит его поцелуи. На губах застывает тихий смех вперемешку с его именем.
- Маркус.. - шепчет она вновь, чувствуя, как футболка покидает пределы её тела, слышит, как она летит куда-то в сторону и падает на журнальный столик, смахнув лежащий там журнал на пол.
- Маркус.. - ловится она его поцелуи красными губами, пятясь по лестнице вверх, отчаянно цепляясь за его плечи и забывая напрочь, что несколько недель назад он почти что-то умер, и такие резкие перемещения ему ни к чему, но кто же думает об этом на пороге спальни и сумасшествия от невероятного вожделения.
- Маркус.. - он закрывает двери их обители на этот вечер, ночь и, возможно, утро, она тушуется немного, но совсем не стесняется частичной наготы. Он надвигается на неё словно волна, словно гроза или туча, но вопреки всему она не чувствует тревоги, а лишь просит высшие силы, чтобы он ускорился и уже подарил частичку своего тепла, не заставляя ждать её так долго. Глаза Генри закрываются, стоит его губам коснуться её плеча. Она аккуратно протягивает к нему руки и мягко обнимает его за спину, горячими ладонями проводя по ней, затем по бокам, бедрам, вверх, вниз и снова вверх. Они буквально сходили с ума там, на улице, торопили себя и время, смазывали поцелуи и объятия, а здесь, в комнате, замедлились и этот контраст приводил Генриетту в нереальный восторг. Неспешность позволяла прочувствовать всё, запомнить каждую деталь, каждую мелочь, получить удовольствие даже от намека на прикосновение, что уж говорить о таких кротких поцелуях.
- Я хочу тебя, - шепчет девушка, - С самого первого дня, как только я тебя увидела.
И это правда. Она до сих пор помнит, как пришла к нему в бар, как разговаривала с Паскалем, тогда еще не зная, что он душка, а потому очень злилась на него, а потом пришел Маркус и всё вывернул наизнанку, душой наружу.
- Не отпускай меня, слышишь? - почти беззвучно, одними лишь губами, наощупь справляясь сначала с завязками на его брюках, затем с пуговичками, - Я твоя, Маркус, я хочу быть только твоей.

Могла ли она когда-нибудь представить, что сердце замрет от счастья настолько, что в лёгких вдруг станет не хватать воздуха, и она, словно рыба, выброшенная на берег, будет вбирать его губами в последней попытке сделать вдох. Могла они когда-нибудь представить, что отражаясь в глазах Маркуса она найдёт себя, свою судьбу, жизнь свою и свою погибель. Могла ли она вообразить, что чьи-то руки, губы, голос, ввергнут её в такое блаженство, что рай покажется ближе, чем когда бы то ни было.
Я люблю тебя.
Три слова, которые разбудили в ней чувства. Как и в первую их встречу, Генриетта практически слышала треск падающих заслонок, хруст металлических замков, скрежет отпирающихся дверей. Она, наконец, поняла, что более нет смысла таиться, скрывать от него, от себя, от мира, то, что с такой страстью и прыткостью сжигало её изнутри все эти долгие, бесконечные месяцы.
Я люблю тебя.
Три слова — одна причина. Всего одна причина, почему она с ним, почему она согласилась на работу в баре, почему не разбивалась стеклянными осколками под всеми обстоятельствами их жизни и почти_что_смерти, почему была готова погибнуть за него. Она просто не могла предать его, ведь в ином случае она бы предала саму себя, суть любви. А любовь  — важнее всего остального.
Я люблю тебя...
Её руки коснулись его горячей груди, уперлись ладонями в клетку из ребер, сначала нежно, трепетно, но её тело словно передумало, и  тонкие пальцы сжались на его сильных плечах, будто это помогло бы его удержать. И между ними не было больше расстояния, только миллиметры воздуха.
Чувства Генриетты, сидевшие в ней глубоко и крепко прибитые гвоздями воли, теперь были свободны. Они просачивались в сознание двоих людей, в пространство комнаты, больше не ограниченные ничем. В них шумел лес, шелестело море, искрились льдинками колючие снежинки, омывал тёплый ласковый дождь. Её любовь переливалась миллионами цветов и была абсолютно чёрным телом, без дна, без края, без любых границ. Свобода проявления любви, свобода, подарившее ей признание, оживила её тело, вдохнула теплоту в её кожу, добавила румянец. Опьяненная нахлынувшими чувствами, она будто ослепла и оглохла к голосу разума. Когда-то оно кричало ей "беги", но теперь оно твердило ей "останься навсегда". А Генри и не знала уже, как жить, как дышать, если вдруг Маркуса не станет рядом с ней или в этом мире в принципе. Он был, он стал для неё всем, чем-то нереальным и чем-то таким родным.

Елейный выдох, почти стон сорвался с её искусанных от удовольствия губ. Маркус увлёк её, туда, в темноту, на его привычную сторону, где не было места для переживаний, чувства стыда или робости. Изгибаясь на пике собственного блаженства, Генриетта словно сбрасывала со своих плеч весь груз, который волокла за собой до этого самого дня. Стало вдруг решительно всё равно на монструозные глаза отца, что посмотрят на неё с осуждением и неприязнью, плевать и на Джона с его указаниями. Она счастлива здесь, сейчас, с Маркусом. Она любит его. И этого достаточно, чтобы создать новый мир для них двоих.

Лёжа на его груди и слушая, как его сердце постепенно возвращается к своему привычному ритму, Одли улыбалась. Сладкой истомой расходилось по телу судорога пережитого удовольствия, а чувства, крепко закрепившиеся в душе, лишь усиливали эффект. Она даже тела своего не чувствовала - просто была частью Маркуса, частью этого пространства, солнцем, что почти склонилось за горизонт, шелестом воды озера, шорохом молодой листвы... Генри лениво подняла на мужчину взгляд и улыбнулась.
- С самого первого, - шепчет она в ответ, её улыбка становится шире, когда разум вытаскивает из памяти картинки того дня. - Слабая? - слово беззвучно вспархивает с её губ. Все ей так говорили, все так думали о ней. Все пытались ей это продемонстрировать. Но только Скаррс смог увидеть суть и одним движением разбил ледяную толщу неуверенности в ней. Генри глубоко вздохнула и прикрыла глаза. Неужели теперь она и впрямь обрела себя? А Маркус... её дорогой, любимый Маркус, станет для неё плечом, на которое она так хотела всегда опереться?
Ладонь Генриетты ложится на его грудь, девушка с опорой на неё приподнимается - сначала на локте, затем и вовсе садится рядом, поджав под себя одну ногу. Одна ладонь всё еще покоится на его груди, мягко поглаживая кожу подушечками пальцев, другая же придерживает одеяло у груди - странное желание, но в голове сейчас просто не хватает места для мысли о том, что Маркус и так всё это видел, зачем ей в принципе прикрываться?
- Я люблю тебя, Маркус, - просто и даже как-то буднично говорит она, глядя в его глаза, - Люблю тебя.

Оказалось, что произносить слова любви - это приятно. Много ли в её жизни было таких моментов, когда хочется обнять весь мир, одарить его теплом и лаской, крикнуть "я люблю тебя"? Вовсе нет. Совсем - нет. Её семья не была скупой на эмоции, но Генри чётко видела, что будто бы вся любовь и забота досталась её братьям, а до неё просто очередь не дошла. Закончились эмоции? Не все - на отрицательные не скупился никто. И Генриетте пришлось самой доходить до осмысления той важной составляющей жизни, которая должна быть у всех.
Любовь.
Это так просто и так сложно одновременно. Её может не быть, и так жить можно, но тускло. Она может быть разной, может быть явной и тихой, яркой и скромной, или вот такой, как у Генри - не по правилам, вопреки всему. Страшно ли ей было? О да, страшно и сейчас. Но мягкий взгляд Маркуса прогонял все переживания. И хоть она не получила ответа на своё признание, она обрела гораздо большее, чем слова.

Оказалось, что признав свои чувства, ты заранее признаешь и своё поражение. Любовь не делает тебя сильнее, она сбавляет твои позиции, ты становишься уязвимым перед любой болью, перед любыми проблемами. Генриетте этого, конечно, объяснить никто не мог. Вместе с обретением друг друга приходит и ужасный страх это всё потерять. Возможно, с этим страхом придется жить всегда, возможно - всего чуть-чуть до момента привыкания, но Генри знала - пока за её спиной стоят те, кому эта любовь словно кость поперек горла, покоя для неё точно не будет. Одли еще не знала, как, но понимала, что рано или поздно ей придётся всё рассказать Маркусу. Отношения, выстроенные на лжи, долго не проживут, с другой стороны, едва ли он сможет её простить, знай он правду. И стоя сейчас в своей съемной комнате, в которую удалось улизнуть под предлогом взять кое-какие вещи, и глядя в глаза своего отца, что пришел так внезапно, но, в принципе, ожидаемо, Генриетта понимала - не только Маркус не простит её, но и весь её мир тоже.
- Где ты была? - голос Дорана мягкий, скользящий между шелестом чужих шагов под окнами и звуком колотящегося сердца в груди Одли. - Доу искал тебя, собрался уже бить тревогу.
Он не беспокоился о ней, нет. Он переживал лишь за дело - слишком многое стояло на кону, слишком много людей они уже подцепили на крючки, а кое-кого и вовсе посадили за решетку. Посылая Генриетту в этот бар, они все пошли ва-банк и теперь не имели права на ошибку. Вернее, Генри не имела.
- Я... - она не знает, что сказать. Скрывая свои раздумья под сбором вещей, она пихала одежду в небольшой рюкзак и бегала взглядом от одного угла к другому, так и не рискнув посмотреть на отца. Она столько раз за последние несколько дней представляла, как скажет Дорану всё, как попросит отпустить её, отпустить Маркуса... ведь она бы сделала всё, что угодно, лишь бы аврорат вдруг взял и забыл о его существовании. Но стоило отцу переступить порог её дома, как мысли улетучились, а к горлу подступил противный, липкий страх.
- На Маркуса напали, - коротко бросает она, закрывает рюкзак и перекидывает через плечо. Она делает вид, что проверяет по комнате, всё ли она положила, а на самом деле просто не хочет видеть, как отец мерзко улыбается: это значило одно - ничего хорошего не жди, дорогая.
- И что? Ты теперь его сиделка? - мужчина подошел ближе, подхватил дочь за подбородок и заставил посмотреть ему в лицо, - Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Ты ничего не хочешь мне сказать?
- Нет, - может, слишком резко, но Генриетта отвечает, даже не успев подумать над ответом, - Ничего. Я не сиделка, но Скаррс мне теперь доверяет. Ты просил попробовать подобраться ближе, помнишь? У меня получилось.
Брови Дорана в немом понимании поползли наверх. Он кивнул, явно довольный проведенной работой.
- Умница, девочка, умница, - отпустив Генри и отойдя в сторону, Одли внезапно рассмеялся, - Все средства хороши, да? Но не переживай, мы не будем заносить это в протокол... Главное, не влюбись, поняла? Тебе хватит мозгов...
Когда в ушах перестал гудеть след от трансгрессии, Генриетта устало опустилась в кресло и просидела так пару минут, боясь вздохнуть. Страх всё еще держал её за горло, но был уже совершенно иным. Её не отпустят, да, её никогда не отпустят к Маркусу и сделают всё, чтобы он её возненавидел - это очень чётко читалось в глазах отца.

После состоявшегося разговора было очень сложно вернуть себе благодушное настроение, но рядом с Маркусом оказалось, что душа сама начинает петь, а бабочки в животе просыпаются и совершают новый виток своего безумного танца. Счастливые, легкие дни в окружении тепла, почти совсем летнего, в окружении заботы и невероятного, согревающего огня любви Маркуса, нашедшей своё воплощение в его поступках. Генри была счастлива и предпочла забыть все проблемы, что остались за пределами этого дома.
Вкусная еда, веселая компания, детский смех, прохладное вино в бокалах - что было нужно еще? Разве что вот такой поцелуй мимоходом, объятия и недовольный парнишка на плечах любимого человека, который кривится всякий раз, когда видит чей-то поцелуй.
- А мальчик всё же любит девочку? - улыбается она, делает мелкий глоток из запотевшего бокала и ставит его в сторонку, на так удачно расположившийся неподалеку столик, - Девочка от мальчика этого пока не услышала, но... есть у неё некоторые подозрения.
Генри смеется, бросает мелкий взгляд на Саймона, попутно приближаясь к губам Скаррса. Под довольно громкий "фееее" девушка вновь смеется, так и не поцеловав его, удержавшись в паре миллиметров.
- Так, кажется, кому-то пора, - с наигранно строгим видом, Генриетта встает на цыпочки, подхватывает малыша под руки и снимает с плеч Скаррса. - Я, конечно, люблю детей, но и целовать тебя я тоже люблю.
Четырехлетка убегает по своим невероятным делам, а Одли вновь подается к Маркусу, чтобы доделать начатое - поцелуй выходит хоть и коротким, но приторно сладким, как бы намекающим на то, что ночью их будет ждать продолжение.
- Ольга рассказывала про твоё детство, - она пожимает плечиком, мол, что тут такого, очень ведь интересная тема. И ей действительно было по душе целый час слушать не совсем трезвую мать своего парня, что рассказывала про разбитые коленки, носы и крошечный шрам на левой ягодице Маркуса от неудачного падения с подоконника в пылу игры. Генриетта чуть напрягла тогда свою память и мысленно поставила галочку: шрамик был, никуда не делся. - Кстати, а кто такая Гвиневра? Твоя мама пару раз назвала меня этим именем. Это что, какая-то история из твоего прошлого? - девичий локоток пару раз шутливо утыкается в бок Маркуса, как бы намекая, что это всё, конечно, очень интересно, да и послушать, честно говоря, хочется, но Генри явно не была из числа одаренных ревностью.

Она замечает такую резкую, неотвратимую перемену в его лице и одергивает себя словами старшего брата: "ну вот, опять не думала, когда говорила". Но это же Маркус, её Маркус, она ведь просто не могла обидеть его, задеть, не могла же?, так в чём же кроется причина таких изменений? Генриетта наблюдает, как сначала он ищет стакан, как потом что-то внутри него побеждает в нечестной схватке и в итоге он произносит то, что произносит. Одли неуверенно кивает, да, конечно, познакомит, а она и не против совсем. Странно, но ни от кого и никогда она не слышала это имя раньше, кроме как сегодня и от изрядно подвыпившей Ольги. Женщина была изумительна в своём опьянении, Генриетта была очарована ею до кончиков волос, и зря, наверное, она придала её ошибке такое значение, стоило помалкивать, действительно, и не портить вечер.
- Невеста? - только и переспрашивает она, невольно оборачиваясь туда, где стоял Реймонд, брат Маркуса. Невеста. Тогда почему она ни разу её не видела? Почему вообще Маркус хотел её познакомить, а не Реймонд тогда уж? Почему сейчас её здесь нет? Мерлин всемогущий, как же сложно! Генриетта идет совсем рядом с мужчиной, боком чувствуя тепло, исходившее от его тела. Она не эмпат, да и в мыслях копаться совсем не умеет, но явно слышит в его голосе такое волнение и боль, которых раньше там и не было. Историю о вейле она, конечно, помнит. Еще тогда она задавалась вопросом, что же стало с этой бедной девочкой, даже хотела спросить, но потом попросту забыла - слишком много всего случилось в те дни, и думать о беде под боком оказалось насущнее.
Генриетта послушно жалась в его руках, податливо ластилась в те моменты, когда для Маркуса они были настоящим спасением. Воспоминания давались ему тяжело, да и оно понятно - едва не стать соучастником в таком кровавом деле. Рассказ всё продолжался, история виляла по дороге, закладывала новые виражи, и Одли всё думала, ну сколько можно собрать испытаний и вывалить на бедную головку Гвиневры? Оказалось, что судьба приготовила для неё совсем мало хорошего, но очень много плохого. Девушка во все глаза, полными непонимания, уставилась на Маркуса - неужто он винит себя в случившемся? Прижавшись щекой к его груди, зацепившись за его плечи, как за спасательный круг, Генри тяжело выдохнула и прикрыла глаза. Год назад, это произошло всего-лишь год назад, но подумать только, сколько всего изменилось с тех пор. Может, Селестен участвовал в той облаве? Мог ведь. И что он тогда подумал бы? Как бы отреагировал на проклятье бедной девочки? Генри ловила себя на мысли, что больше не может думать как аврор: она уже на другой стороне баррикад, и там, где она, нет места для жестокости и стремления уравнять всех при помощи закона, нет в принципе ничего, что может покарать. На её стороне есть только Маркус, его семья и любовь к нему, вот и всё.
- Маркус, - произносит Генриетта тихо, не переставая поглаживать его плечо тонкой ладошкой, - Никто из нас не знает, что может случится через день, месяц или год.
Девушка остраняется, смотрит в его глаза пристально, чуть хмурится, закладывая маленькую морщинку меж бровей. Ей так жалко его, так скверно, что ему приходится всё это переживать в одиночку. Считать себя виновным - только на суде приводит к положительным последствиям, в жизни же это чувство заставляет носителя страдать похлеще, чем под круциатусом. Генри знала, что такое вина - она тоже испытывала на себе её призрачные тени каждый раз, когда вот так вот смотрела в глаза Скаррса. Порой ей удавалась забывать и забываться, жить нормальную жизнь влюбленной девочки, но потом наступало ЭТО, и Генриетта едва ли в петлю не лезла, лишь бы прекратить свои мучения.
- Со мной ничего не случится, пока ты рядом со мной, - ее губы трогает легкая улыбка, рука тянется к его шее, ладонь обнимает её, заставляя чуть склониться над ней самой. Маркус выше неё, сильно выше, но сейчас это скорее недостаток, чем преимущество, ведь ей так хочется оказаться к Маркусу лицом к лицу, коснуться его кончика носа своим, а для этого ему нужно просто наклониться. - Ты наделяешь мою жизнь смыслом. С тобой я счастлива, веришь? Твой мир не опаснее того, что за пределами этого дома. Да и не считай меня беспомощной малышкой,  - она тихо смеется, - Или ты забыл, как я вырубила тех несчастных в баре и сломала тебе нос? Я сумею защитить себя, милый. Просто будь рядом, хорошо? Люби меня, как я люблю тебя.
Губы Генриетты касаются его губ в нежном, кротком поцелуе. На душе - поганее некуда, но она сказала ему то, что должна была сказать, потому что так чувствовала. Противный ком вины подкатил к горлу, сжимая его. Вот-вот и к глазам подступят слёзы. Совсем скоро их жизни тоже изменятся и не в лучшую сторону, но Генриетта постарается, она расшибется, но не предаст свою любовь.

Прижимаясь щекой к его груди, она вспоминает тот день, когда её маленькая ошибка едва не стоила ему жизни. Возрождать это в памяти неприятно, почти физически больно, но Маркус сам наводит её на нужные мысли - ведь и правда, те уроды стремились не Генриетту убить, а Маркуса, используя её как приманку. Генри об этом думала, но мысль запорошило под вьюгой животного страха за его жизнь, поэтому она поняла это только сейчас - кто-то знал, что они друг другу не безразличны. Кто-то, кто видел их каждый день и смог бы заметить те кроткие взгляды, улыбки, фразы, что были еще не открытыми выражениями чувств, но уже намеками на них. Одли не сомневается, что Скаррс его найдёт и покарает, кара эта будет ужасной, в душе у девушки заранее сжимается сердце от предстоящего открытия. Ведь она тоже предатель. Если этот некто сливал информацию Маклаудам, то в аврорат - точно нет. Аврорат - это её крест, её грех, её предательство Маркуса. И потом все об этом узнают, не сейчас, не завтра, но когда-нибудь... и что будет тогда? Её точно так же уничтожат? Предадут анафеме, закопают любую память о ней, вычеркнут из сердца. Генри сглатывает противный ком в горле и смотрит на мужчину, в его глаза: там всеми красками мира сияет абсолютное доверие к ней, страх за её жизнь, страх её потерять. Нет, узнай Маркус всю правду, он бы её не убил, а жаль - теперь Генри знала, что есть нечто страшнее смерти, страшнее гнили в деревянном коробе в земле. Раньше она искренне верила в то, что делает, в силу правды, в силу закона. Скаррс открыл ей иной мир: опасный, порой даже смертельно, преступный, коварный, но такой прекрасный! Этот новый мир был наполнен и любовью, и заботой, и верой в неё, а за всю её жизнь никто не смог ей дать то, что Маркус дал ей за это короткое время. Он изменил её суть, всю её, от макушки до пяток - Генриетта стала другой, лучшей версией себя, и это ценнее, чем  всё, что было в её жизни до него .
Девушка кивает. Да, она понимает, чего он от неё просит и что ждёт в качестве ответа. Противиться было бессмысленно, бить себя в грудь и говорить, что она сама со всем справится - тем более. Генри знала, что справится, и Маркус это знал, но ему, видимо, было важно её согласие.
- Я обещаю, - шепчет она с улыбкой, совсем юной, чуть смущенной, разглядывает браслет. Ноль подарков, не считая новогодние свитера и носки. Ноль. И вот этот, на её руке - самый первый, самый ценный. Знак защиты, безопасности, выражение его любви. Генриетта опускает руку с браслетом вниз - подвески тихо шелестят в такт её движению. - Береги себя. Иначе мне некуда будет возвращаться.

Тот разговор, пускай и вышел печальным, оставил после себя приятный привкус откровения. Генриетта еще никогда не была на пороге этого чувства, никогда не верила кому-то больше, чем себе. Каждый шаг к ней навстречу, каждый её шаг навстречу Маркусу  был легким и сладким. Она познавала себя через него, открывала в себе те грани, о которых раньше и не подозревала. Его поцелуи украдкой или по вечерам, когда она оказывалась в его доме, выбивали из Одли искры - она горела и не желала останавливаться. Оставалось нерешенным только одно: в той квартирке Генри почти что перестала появляться, но она была единственным способом связи с Джоном. Его сова знала лишь этот адрес, и по понятным причинам Генри не хотела, чтобы хоть кто-то знал адрес дома Маркуса, поэтому Доу пришлось выложить часть правды: она сблизилась, да, и вечера проводит либо на работе, либо у него. Точка. Если будут новости, то будет приходить сама или посылать сову - вмешиваться в её дела не нужно. Чтобы у Доу не возникли подозрения, она быстренько накидала ему новости про Маклаудов, про крысу среди друзей Маркуса, про планы на новые поставки. Знала ведь, что пока она может выжать из Маркуса хоть какую-то полезную для отдела информацию, ни его, ни её не тронут, а организовывать облаву сейчас - это спугнуть его, ведь до сих пор никаких прямых улик, кроме её слов и кое-каких намеков со стороны уже задержанных знакомых семьи Скаррсов, у них не было.

Несколько дней прошли в водовороте работы, от которой Генри, к удивлению Маркуса и Доры, не отказалась. Только Паскаль, кажется, был искренне рад её решению - Генриетта хорошо справлялась, да и с ней всё же было повеселее. Тем более она, со слов цыгана, реально могла заменить вышибалу, что дополнительно давало ей несколько очков. Он шутил, конечно, но тогда Генриетта угрожающе подкинула в воздух поднос, заставляя Паскаля чуть присесть за барной стойкой.
Этот день ничем не отличался от предыдущего. Прекрасная погода за окном, лёгкая мелодия в голове - Генриетта проверяла салфетки на столиках перед открытием, пока не услышала вскрик Доры. Бросив всё, она очень шустро вошла в помещение и напряженно замерла на пороге. Когда-нибудь она привыкнет к подобным открытиям, но только не сегодня. Они вновь во что-то вляпались, хорошо хоть не пострадали по-крупному. Генриетта не сразу замечает человека, лежавшего у ног Скаррса. Сделав пару шагов навстречу, она склоняет голову в бок, рассматривая лицо мужчины. Реплика Маркуса заставляет её отвлечься от созерцания и поднять на него немного ошарашенный взгляд.
- Хорошо, я сделаю табличку, повешу на дверь, - её голос всё же выдает её волнение, хотя на лице не дрогнула ни одна мускула. Быть девушкой Скаррса, видимо, подразумевало уже не реагировать на подобные появление в компании каких-то странных личностей, кое-где в крови, кое-где в грязи... - У тебя кровь, милый.
Она тянется к его предплечью, морщится, как от своей собственной боли, раздвигает границы пореза на ткани пиджака и морщится сильнее. Режущее заклинание прошло совсем близко. Сейчас это рука, а могла быть грудь, причём на вылет. Генри поднимает взгляд к его глазам, видит в них не то адреналин, не то иррациональную радость от предстоящего приключения, но ни капли страха, ни капли боли. Этого ей оказывается достаточно.
- Мы справимся, не волнуйся, - девушка опускает руку, отходит и несмело улыбается. Тот самый разговор у озера был как никогда вовремя - Маркус сказал сейчас никому не говорить о его прибытии, даже своим. Своим - в первую очередь. Неужели эта потасовка - результат очередного предательства кого-то из бара? Сложно представить, но факты говорят сами за себя.
Вернувшись в зал, Генри, как и говорила, от руки пишет табличку и крепит на дверь: "Сегодня открытие в 18-00, приносим свои извинения. В первый час - вся выпивка бесплатно"

Генриетта спиной чувствовала напряжение, что щедро разлилось по бару с появлением здесь чужака в сопровождении парней. Она молчала, видя, как поджимает губы Дора, слыша, как тишина звенит вокруг хрусталем, и от этого становилось жутко. Не так тут обычно бывает. Обычно перед открытием все, еще полные энергией и запалом, шутят про грядущий день, делают ставки на то, когда закончится первый ящик огневиски и сколько бокалов сегодня разобьют о чью-нибудь голову. Генриетта, по началу совсем чужая здесь, влюбилась в эту традицию и приняла её на себя, пару раз выиграв пари у Паскаля, тот галлеон до сих пор лежит в кармане её формы, как напоминание самой себе: играть по правилам иногда приятно, особенно если это игра, правила которой еще приятнее нарушать. Но сейчас творилось что-то... совсем другое. Тяжелыми тучами сгущались краски, стало будто бы темнее и холоднее - Генриетта поежилась и встала за барную стойку. Настроения больше не было, легкая мелодия в голове сложила свои полномочия и удалилась до лучших времен. Постукивая пальчиком по дереву стойки, она отсчитывала время. Пять минут, десять. Сколько еще она здесь простоит вот так, в немом, слепом ожидании хотя бы чего-нибудь? Скользким следом улитки по её сознанию катилась мысль: выдаст ли этот кто-то сообщника? А если и выдаст, то через сколько? Сомнений нет, его пытали, причём довольно жестоко - едва ли ему рассказывали сказки и щекотали до потери сознания. Генриетта прекрасно знала, как проводятся допросы. Да, в аврорате это делали более... гуманно. Зелье правды, например, расходовалось с нечеловеческой скоростью особенно в последние месяцы. Но некоторые не чурались и иных методов. До смертей не доходило, но даже если и так, то кто расскажет правду? Любой, кто оказывался в допросной именно в таком аспекте, мог оттуда не выйти - он был преступником, повинным в смертях или воровстве, в изнасиловании, в злоупотреблении магией, да в чём угодно, что переступало черты закона. А как сказал недавно Джон, какая разница, что с ними будет? Если умрет преступник, никто не заплачет.
Никто.
И в этом он крупно ошибался.
Генриетта перевела взгляд на окно, задержала дыхание и попробовала досчитать до десяти - известный метод успокоиться за десяток секунд. На счете "восемь" раздался голос Скаррса, от которого ей моментально стало дурно. Девушка обернулась, на негнущихся ногах прошла в коридор - мимо неё пронесся Маркус. Честно? Она едва его узнала. Гнев изменил черты его лица, глаза стали темнее, скулы острее. Всё в нём буквально кричало "не подходи ко мне, поранишься", и она предусмотрительно опустила руку, уже было потянувшуюся к его напряженной спине. Генриетта беспомощно уставилась на Реймонда, чувствуя, как его рука сжимает её плечо - он знал, что она не сможет остаться в стороне, увидев его таким. Таким. Это неправильно, твердило её сознание. Так не должно быть. Да, Маркус был тем, кем обычно грозят хорошим девочкам: "Не водись с ним". Да, Маркус совершал в своей жизни много чего плохого - Одли и не сомневалась, даже не учитывая то, что в выдвижном ящике её стола до сих пор лежит копия его дела. Сразу после обложки там - его колдографии. Плохого качества, сделанные будто бы "из-за угла", но она помнит каждую. Рассматривала тайком, пытаясь понять, что же он за человек, этот Маркус Скаррс. Она провела с ним времени намного больше, чем он сам об этом знал, мысленно вела с ним диалоги, импровизированные допросы, каждый из которых непременно начинался бы с фразы "мистер Скаррс, вы имеете право хранить молчание, ведь всё сказанное здесь может быть использовано против вас... и меня". Может, она что-то понимала про себя уже тогда? Когда смотрела в его холодные глаза, не понимая, какого они цвета из-за качества сделанного снимка? Когда пыталась представить звук его голоса по сухим, немым фактам? Когда вбивала себе в голову, что это - её задание, и выполнение его грозит ей новым шажком по карьерной лестнице? Вбить не получилось, как и уверить себя, что её позиция - правильная. Вот её правильная позиция - в баре, в руках Реймонда, что держал её за плечи, дабы та не помешала творить правосудие. То самое, которое и не снилось Визенгамоту.

Майлз. Генриетта едва удержалась от вскрика, когда увидела, кого именно тащит Маркус по полу из кухни. Она обратилась взглядом к Доре и увидела её глаза: точно такие же, напуганные в самом начале, но с каждой секундой теряющие этот страх, приобретающие злость. Майлз - П-Р-Е-Д-А-Т-Е-Л-Ь. Ведь предатель же! Из-за него тогда едва не умер Паскаль, из-за него едва не убили Маркуса. И последняя мысль словно отрезвляет Генри: она чуть не потеряла Маркуса из-за него, так как же она может его сейчас жалеть? Почему, едва услышав своё имя в его разбитых губах, внутри стало так омерзительно холодно и пусто? Одли дрожала, холодея от этой опустошенности, от нереальности происходящего. Она же тоже... предатель. Её ведь тоже, точно так же стоит поставить на колени перед ним, под его стесанный до мяса кулак. Её кровь тоже должна быть на его руках. Но каждое слово Маркуса, летящее поверх его ударов по лицу их бывшего повара было о ней. Он бил этого несчастного не только потому, что тот подставил их всех - он подставил её. Ей захотелось вдруг крикнуть Скаррсу "не надо, прекрати, пожалуйста, прошу", но пальцы Реймонда всё еще сжимаются на её плече с таким усилием, что наверняка оставят потом после себя синяки. И Генриетте ничего больше не остается, как просто молчать и слушать чавкающие звуки, бывающие обычно там, где от лица после всех ударов осталось лишь одно кровавое месиво.

Звуки закончились. Генриетта не сразу ощутила, что всё вокруг тоже - закончилось. Исчезли крепкие объятия Реймонда, клёкот Майлза, удары, голос Маркуса. Когда она подняла глаза на зал, где буквально мгновение назад стоял Маркус, склонившись над бывшим другом, его уже там не было - лишь кровавая петля на полу намекала о произошедшем. Одли оглянулась - неужели всё закончилось? Неужели Маркус его... нет, ей уже всё равно. Только что он вычеркнул его имя из своей жизни, из жизни каждого, с кем он раньше был связан. Маркус уничтожил его для всех, пускай и не физически, но с каждым ударом становилось ясно: Майлза для них больше нет, как и проблем, которые он на них навел. Шум воды из кухни вывел её из оцепенения - ей нужно было найти Маркуса, и даже если он прогонит её сейчас, она просто так не уйдёт, нет. Генриетта знала, что нужна ему точно так же, как сейчас он был нужен ей.
Она открыла дверь кухни и молча посмотрела на спину Скаррса. Напряженные плечи, чуть сутулый, уставший вид. Она не думала о том, что он только что чуть не убил человека, она думала, что после всего как же скверно ему на душе. Майлз был ему другом. Генриетта тихо пересекла кухню и встала за его плечом. Кровавя вода, всюду брызги - он так неистово тер свои руки, убирая с них следы ударов, что, кажется, вот-вот содрал бы кожу. Краем глаза она подмечает белый смятый квадратик, висящий на крючке - полотенце, тянет к нему, подхватывает и подставляет под тугую струю воды над руками Маркуса.
- Позволь я помогу, - тихо произносит она, но эта тишина в её голосе вызвана вовсе не страхом - жалостью, нежной, мягкой жалостью. Свободной рукой она чуть надавливает на плечо мужчины, заставляя обернуться к себе, встает между ним и мойкой, оглядывает его испачканное лицо. Мокрое холодное полотно касается его кожи, унося на себе красные пятна, оставляя под собой чистую кожу. Генри сосредоточенно, аккуратно стирала с Маркуса все следы этой бойни, с лица, с шеи, совсем чуть-чуть с груди - там, где была расстёгнута рубашка, которую придётся теперь выкинуть. Она не знала, что он чувствует сейчас, но очень хотела разделить это с ним. Что угодно, как угодно, в какой угодно пропорции - лишь бы ему стало легче. Одли поднимает на него глаза: - Я рядом, Маркус. И всегда буду.

После того дня многое изменилось для них, для неё, для всех. Предательство друга будто незримой ладонью стёрло с линий их жизни какую-то важную часть. Генри знала, ничто уже не будет прежним, но будет ли хуже от этого? Такие события закаляют, но и разбивают сердца в дребезги. Она видела, как тяжело было Доре справляться с этой мыслью, она чувствовала, как у неё самой сердце сжимается всякий раз, когда она проходила мимо двери, ведущей к подвалам бара. Генриетта не подавала вида ради Маркуса - ему в любом случае тяжелее во сто крат - а потом, спустя какое-то время и вовсе смирилась с едва живой болью внутри. Скаррс показал себя с другой стороны, страшной и жестокой, и думая об этом, девушка почему-то не находила в себе ни отторжения, ни неприязни. Маркус - человек, а человеку свойственно многое, особенно, когда его предают. Особенно, когда под удар попадет всё, что он любит. Генриетта поняла в тот миг, что готова ради него на всё, она и сделает всё, лишь бы его уберечь от бед, что хвостиком тянулись по её следу. Она всё чаще представляла себя пятым всадником апокалипсиса, несущим боль на своих плечах. Чума, война, голод, смерть не так страшны, на самом деле, как обман. Внутри Одли всё холодело, когда во снах она видела возможные отблески будущего: его глаза, наполненные ненавистью к ней, кровь на рубашке, тихие мольбы простить, сказанные её голосом. Утром морок растворялся в его нежных поцелуях, так контрастирующих с увиденным под сомкнутыми веками, его слова о любви будто бы отменяли грядущее наказание, но Генриетта помнила - всё тайное становится явным и об этом не следует забывать. Каждую ночь, в каждом витке сна её ложь всплывала наружу и не сойти с ума помогли лишь часы, проведенные с Маркусом вместе. В её голове всё чаще крутилась мысль о том, что ей придется признаться ему, не сейчас, быть может, но совсем скоро, чтобы не зайти в своей лжи так далеко, что потом и не выберешься. Только как сказать отцу? Он знал часть правды - ту, которая её лично и Скаррса ни в чём не обличает, но он не дурак, по малейшим признакам, по тому, как мало Генриетта стала ему рассказывать, он всё поймёт. Рано или поздно, так или иначе. И тогда он не пощадит никого, девушка знала это. Ей приходилось жить двойной жизнью и лишь в той, где был Маркус, она чувствовала себя настоящей.

Так или иначе внутренняя борьба была скрытной. Генри продолжала ходить в бар, смеяться над шутками Паскаля, смущаться от откровенных взглядов Маркуса в присутствии посторонних, страстно целовать его по ночам, когда они оставались одни. Она продолжала жить свою прекрасную, наполненную любовью, жизнь, и в какой-то момент ей почудилось, что да - она сможет всё, ради себя, ради него, ради них. Надежда на счастье на таяла вопреки собственным переживаниям, а наоборот росла. Засыпая у камина под мирный шелест дождя за окном, чувствуя, как воздух становится гуще и чтобы сделать полных вдох, ей надо приоткрыть губы, что через мгновение окажутся под требовательным поцелуем. Проговаривая его имя по слогам сквозь стон наслаждения у того же самого камина, на разложенном, но уже скомканном пледе. Надежда и вера внутри - стрелы, пронзающие душу пятого всадника и не дающие ему расправить свои крылья падшего ангела. Улыбка на её губах в унисон его смеху, шутка про красное платье - всё это делало её живой. И уже за это она была бесконечно благодарна судьбе.

В какой-то момент Генриетта решила, что будет просто жить. Жить, не оглядываясь на прошлое и на грядущее. Присказка "будь что будет" никогда ей не нравилась - привычка держать всё под контролем являлась результатом жесткого и бескомпромиссного воспитания отца. Но сейчас ей она казалась как нельзя более подходящей к её жизни. Маркус всё больше времени проводил с ней, то и дело отпрашивая её у Паскаля - Генриетта смеялась каждый раз, когда цыган делал недовольное лицо, будто бы одолжение - "ну ладно". И хотя ей неожиданно нравилось лавировать между столиками, улыбаться гостям, разнося им выпивку и закуски, всё чаще она ловила себя на мысли, что с удовольствием когда-нибудь и вовсе бы не вышла из этого дома на берегу озера. Зачем ей весь остальной мир, когда у неё здесь, под боком, свой собственный? Прекрасный, завораживающий, пылкий мир. И даже в тот день, когда они с Маркусом должны были посетить аукцион, Генриетта собиралась дольше обычного, уговаривая себя, что за пару - тройку часов вне этого безопасного островка ничего плохого не произойдёт. Вообще, такие мероприятия в контексте её агентурной деятельности были опасными. Кто-то мог в ней признать дочку старшего аврора Одли, кто-то мог узнать в ней и сокурсницу, например, но пока Мерлин миловал. Джон еще в самом начале понимал это, но быстро откидывал все переживания Генриетты: те люди если и видят авроров, то по другую сторону баррикад. И, скорее всего, один раз - в момент задержания. Несколько месяцев в баре в принципе доказали его теорию - девушка ни разу не встретила кого бы то ни было из "прошлой" жизни, на том и успокоилась.
- Бегу, - крикнула она Скаррсу, когда тот её поторопил. Они опаздывают, да, но наверняка они не единственные такие. Лениво глянув на себя в зеркало, Одли поправила глубокого синего цвета платье, собрала волосы одной рукой, затем тут же их распустила, махнув. Проблема заключалась в том, что Одли понятия не имела, что подразумевает под собой аукцион, как он проходит, как вообще она должна была выглядеть. Напутствие про красное платье коснулось её губ улыбкой. Не красное, да, более сдержанное, закрытое, но тогда у неё были совершенно иные мотивы его надеть.
- Я здесь, - спуская по лестнице и попутно пытаясь не подвернуть ногу от непривычных высоких каблуков, Генриетта не удержалась от широкой улыбки - Маркус был восхитителен. Приблизившись к нему, она рассмеялась и качнула головой: - Может и не пойдём, - её рука легла на его грудь, пальцы подхватили лацкан пиджака, но тут же отпустили. - Но раз уж собрались..
Она не успевает договорить. Следит за движениями Скаррса, сцепляет пальцы опущенных перед собой рук в замочек и с интересом, с удивлением смотрит на протянутую ей коробочку. Она раскрывается, обнажая в своих недрах невероятной красоты украшения: серьги и колье. Тончайшая работа, золото переливается в ярком свете фонарей в прихожей, а белые, почти прозрачные камни и вовсе похожи на звезды на небе.
- Ох, Маркус, - Генри принимает коробку, касается пальцами украшений так, будто боится, что они растают от тепла. - Поможешь?
Конечно, она наденет это прямо сейчас. Девочка-принцесса в ней в полном восторге. С серьгами она справляет сама, заботливо укладывая свои привычные серьги-гвоздики в ту самую коробочку, а вот колье ей самой не застегнуть. Перекидывая волосы через плечо, она с замиранием сердца смотрит, как Скаррс справляется с застёжкой, как целует её шею  у самого ушка и улыбается. Генриетта молчит, но  блеск в глазах выдает всё, что она бы хотела ему сказать.

Вспышка трансгрессии переносит их - и вот они уже стоят перед величественным особняком. Генри смотрит на всё это великолепие, цепляясь за руку Маркуса не то в неуверенности, не то в страхе. Душу гложет какое-то скверное предчувствие, но весенний, теплый почти по-летнему, ветер, сладкий запах цветов вокруг, отгоняют плохие мысли.
- Мы что-нибудь будем здесь... покупать? - спрашивает она, ступая вслед за мужчиной к парадным дверям. - Картину, скульптуру... - ей не нужно выдумывать объекты, вот они - все перед ней, выставленные вдоль входа античные скульптуры, прикидывающиеся древними изваяниями, а на самом деле новодел; картины, развешенные по стенам огромной прихожей, наполненной людьми. На них эпизоды охоты, природа, в основном леса, и чьи-то лица - Генриетта плохо разбирается в искусстве, поэтому предпочитает рассматривать всё это с точки зрения красоты, а не ценности. Кто-то в толпе уже машет Скаррсу, желая, видимо, пообщаться, Генриетта оборачивается на своего спутника, улыбаясь. - Я пойду найду что-нибудь выпить, - она коротко целует Маркуса в щеку, выпуская его руку из своего плена.