Погода уже несколько дней стояла чудесная, словно пыталась обнять, приподнять и приободрить всех жителей Англии. И, хотя солнце еще не поднялось, чувствовалось, что сегодня оно снова будет освещать землю своими теплыми лучами, делая небо того самого нежно-голубого оттенка, как в детстве, когда бегаешь по лужайке или катаешься на качелях, пребывая в состоянии безграничного счастья. К сожалению, вырастая, большинство людей теряют эту способность радоваться мелочам, но вот Фабиан Пруэтт долго хранил её в своей душе. Сегодня, однако, ни солнце, ни небо, ни теплый ветерок не могли прогнать тучи из его головы.

Карадок был славным парнем, очень славным. "Какого Мерлина он поперся в этот лес один?!" - снова и снова задавал себе Фаб этот вопрос, прокручивая в голове все произошедшее.

Он помнил, как 25 февраля вернулся домой с Берлина, где подписывал контракт с новой лавкой зелий. Вернувшись домой поздно вечером, он рассчитывал переодеться и отправиться в Дырявый котел, чтобы поужинать. Но дома в кресле его ждал Гидеон с кислым лицом, тем самым, на которое смотришь и понимаешь - произошло что-то плохое. И он сообщил, что Дирборн исчез. В доме никого, на работу не вышел. В Ордене никто не знает куда он отправлялся и где находится сейчас.

Казалось бы, за столько лет войны уже можно было бы и привыкнуть слышать плохие вести. Но нет, каждый, каждый гоблиновый раз это словно ногой под дых. Ведь, будем реалистами, люди не исчезают со всех радаров по какой-то хорошей причине! Никто давно уже не выигрывает миллион галеонов в лотерею и не улетает на Гавайи. Люди пропадают, если случилось что-то плохое...

Самое отвратное еще было в том, что орденцы не могли действовать быстро. У них не было никакой информации и вытащить её из лап Министерства не так то просто, не привлекая к себе излишнего внимания. Не хватало еще, чтоб кого-то упекли в Азкабан. Но Фабиан и Гидеон могли поискать Дирборна как друзья. Благо, оба были общительные и имели массу знакомых в Министерстве. Так им удалось узнать лишь одно - у Карадока была секретная командировка, из которой его ожидали 19 февраля и, соответственно, на работу он не вышел. Больше братьям никто из знакомых ничего сказать не мог и на этом их миссия закончилась. Во всяком случае, хотя бы появилась дальнейшая цель - узнать, куда отправился Дирборн.

Заняло это, к сожалению, больше времени, чем хотелось бы. Почти четыре месяца...Фабиан терпеть не мог ждать и, конечно, неизвестность его раздражала. Он понимал, что высока вероятность того, что Дирборна живым они не найдут. Но и не знать, что же с ним произошло, не знать, кто виноват и кто должен понести наказание за произошедшее - это сводило с ума!

Но вот четыре месяца спустя появилась информация. "Уистманский лес? Это что еще за хрень?! - было первое, что он сказал, услышав на собрании Ордена это словосочетание из уст Дамблдора. Он первый раз слышал это название, хотя был неплохо знаком с географией страны. "Я пойду туда," - это была следующая сказанная им фраза, хотя профессор еще ничего и не предлагал. Карадок заслужил того, чтобы люди узнали правду о случившемся и Пруэтт был готов эту правду достать.

- Четыре месяца... - тихо протянул он, ковыряясь в яичнице в Дырявом котле. Он часто заявлялся сюда в самые разные часы дня и ночи, в зависимости от своих разъездов, поэтому у Тома не возникло никаких подозрений, когда рыжий волшебник оказался на пороге в четыре утра. Фабиан понимал, что впереди ждет трудный и долгий день, поэтому намеревался съесть классический английский завтрак, который никак не хотел залезать ему в горло. Но время поджимало, скоро появятся остальные члены группы и нужно будет выдвигаться. Мужчина сделал над собой усилие и за пять минут одолел все, что было в тарелке. Вкуса еды он не чувствовал из-за нервов. "Так, все, возьми себя в руки. Ты же не мямля какая-то! Ты сильный и матерый взрослый мужик."

- Эй, Том? А есть еще мои любимые плюшечки, с ванильным кремом? - крикнул Фаб, поднимаясь из-за стола и закидывая сумку на плечо. - Заверни мне с собой две штучки. Ага, спасибо!

Взяв плюшки в сумку и расплатившись, Фаб вышел на улицу. Время подходило к пяти утра, пора было встречать его сегодняшних союзниц. Собственно говоря, для них и были взяты плюшки - для девочек.

Он все еще был против того, чтобы этих молоденьких волшебниц отправляли на опасные задания. И плевал он, что они обе уже авроры. Как обычно, никто его не спрашивал. Нет, он не сомневался в том, что они могут за себя постоять, что они умные, смелые, сильные. Просто...ну не мог он спокойно смотреть, как они идут в костер с высоко поднятыми головами. Хотя тоже, можно было бы и привыкнуть - но нет! Каждый раз болело сердце за них, хотелось их защитить (и желательно еще потом не выслушать ор о том, зачем он полез. Потому что затычка он в любой бочке, вот зачем!). Да, было очень здорово, когда они живые расходились по домам, но, честное слово, если у Фаба появятся седые волосы в его золотые тридцать три - это из-за таких вот операций! Из-за любых операций, где участвуют женщины!

Мужчина оглядел пустынную в столь ранний час улицу и отошел в проулок между Дырявым котлом и следующим зданием. Плюшки в его руке истончали восхитительные ароматы, он облокотился на стену паба, зная, что окон здесь нет и никто ненужный его не увидит, и стал ждать. "Интересно, Медоуз опять потащит полбиблиотеки? Или на этот раз уже возьмет всю?"

Отредактировано Fabian Prewett (2026-02-13 01:19:14)

Они стояли у стены.
Слишком живые, слишком настоящие, как пробирки свежей крови.

Туман прижимался щекой к мостовой, облизывая урбанистическую грязь Лондона; лип к щиколоткам, словно пытаясь подрезать сухожилия; пробирался под кожу ядом нервных окончаний.

Римус остановился, прежде чем сделать последние шаги, внедряясь в горизонт зрительных датчиков Фабиана и Доркас. Каждый шаг давался ему с трудом. Будто, чем ближе он был, тем плотнее становился в воздух. В какой-то момент сил преодолеть эту толщину у него бы не осталось. Не потому что он боялся задания, не потому что сомневался в себе. Все это, безусловно, было. Ведь Римус прекрасно знал, что он кто угодно - неудачник, депрессия, чудовище, сожравшее мать, - но не боец. Но сейчас откровеннее всего он ощущал чувство собственной инородности. Как заноза, которую лучше вырвать, чтобы не довести до абсцесса. Заноза, как и Римус, все это не со зла. Но без нее лучше.

Учуял он их раньше, чем увидел. Туман, наполняя влажностью воздух, как импульсы по синопсисам, передавал цепь запахов. Тепло живых тел, от аромата которых у хищников сплетается вязкий нарыв аппетита на языке; запах ткани, который впитывает в себя день с потом и пылью; сладковатый аромат сдобы, лоснящимся жиром облизывающий рецепторы. Все это царапало по чувствам резче, чем следовало.
Римус физически ощущал границу между собой и ними: тонкая мембрана, через которую нельзя прорваться, не оставляя следов.

Ему не хотелось здесь быть.
Не хотелось подходить, не хотелось говорить, делить дорогу. Не потому что с ними что-то не так. С ними как раз-таки все было прекрасно.
А вот оборотень - плохой спутник.

Мародеры думали иначе. И в первую же ночь прятались в шкафу хижины, пока оборотень с маниакальной жаждой мечтал сорвать клыками скальпы с их голов. Харви думала иначе. А на выпускном оборотень тянулся к познанию вкуса ее смерти, выцарапывая когтями пышное платье. Мама думала иначе. А оборотень ее съел. Живьем. Вместе с жемчужными бусами и куском пирога с почками.

Неудобный.
Непредсказуемый.
Неуверенный.
Слишком много «не», чтобы получилось что-то цельное.

Пусть Сириус говорит, что он самый разумный из них всех. Пусть Харви шепчет, что доверяет ему больше, чем себе. Пусть даже Дамблдор смотрит поверх очков тем самым взглядом, в котором столько веры, что её хватило бы на троих.
Римус знал - это любовь.
А любовь искажает перспективу. Любящие всегда видят лучшее. Они видят усилие, видят сдержанность, доброту.
Но луна не видит.
Луна не интересуется тем, сколько книг он прочитал. Сколько раз ушел первым, чтобы не навредить. Сколько раз был послушным, как от него требовали.
Полная луна не отменяется словами и чужим доверием. Не отменяется тем, что кто-то считает его хорошим.

Он не хороший, он просто на коротком поводке. Ему никогда в голову не приходило быть опасным нарочно или выбирать то, что может нравится ему, а не быть правильным с точки зрения чужих моральных принципов.
Он не честный, а просто оправдывающий ожидания.
А когда приходит луна, то внутри него просыпается изголодавшееся чудовище, которое не знает ни дружбы, ни морали, ни сожалений. Поэтому доверие людей - это то, что Римус не может принимать без оглядки. Ведь если он ошибется, расплачиваться будут не те, кто верил, а те кто оказались рядом.
И потому, подходя к орденовцам, слыша их голоса и дыхание, Римус не позволяет ускользнуть трезвой мысли: любовь может верить во что угодно, но реальность - это полнолуние. И чудовище внутри него никуда не делось.

- Я вместо Марлин.

Вот и все. Он здесь. Рядом.
За словами - постыдное желание исчезнуть. Раствориться обратно в сером воздухе. Стать чем-то бесформенным, не требующим места. Трансцендентальным.
Быть с людьми - испытание. Не потому что они грубы, не потому что смотрят косо. А потому что он всегда ждал этого. Ждал и боялся едва заметного отступления на полшага. Ждал случайной паузы в разговоре. Ждал когда кто-то вспомнит, что он не человек. Он - оборотень. Это синоним прокаженного. Это диагноз со злой кармой.

Римус ощущал свое тело слишком отчетливо: как лежат руки, не слишком ли напряжены пальцы, не излишне ли внимательный взгляд. Любая мелочь казалось подозрительной. Любая особенность - уликой.
Нельзя принюхиваться. Нельзя склонять голову, чтобы лучше ловить звуки.
Ему казалось, что люди чувствуют, что он пахнет иначе. Что под кожей у него что-то слишком заметное, слишком чужое. Что это чувствуют все, даже если не осознают. Чувствуют хищника, который втискивает когти и зубы в человеческую шкуру.

Он привык к мысли, что оборотней ненавидят.
Что их боятся, терпят или используют.
Иногда жалеют.
Но не принимают.

Стоя рядом с Фабианом и Доркас, такими уверенными, такими человеческими, Римус остро чувствует разницу. Как будто он стоит по ту сторону стекла - видит, слышит, может говорить, но все равно не до конца внутри.
Он сказал о том, что будет вместо Марлин спокойно, будто внутри ничего не дрогнуло. Как будто не хотелось рассыпаться на молекулы. Как будто он не был тем, кого в другом месте люди предпочтут обходить стороной.

Теплое утро было чем-то, к чему ты стараешься не привыкать. Радуешься, принимаешь, словно драгоценный подарок, подставляя лицо, плечи, спину и грудь живой ласке природы, но держишь ухо востро. Погода переменчива даже летом. Погода сменяешься в один вздох и вот ты уже, вместо довольной возни в чаще леса или прогулки по затаившимся тропам, отряхиваешь мокрые волосы от капель дождя и прячешь руки в карманы. Но Дамон никогда не был против. Пусть он и обвыкся настолько, насколько для него это было возможным, среди простых людей и магов, Дамон всё ещё намного свободнее дышал в стае. В стае просто и понятно. В стае пахнет не только сыростью земли и общим настроением, но и домом. Стая дышит, стая слушает, стая живет и переживает. Дамону же большего и не надо.

Хаос февраля для Дамона давно устаканился. Как звали того мага? Карадок Дирборн, кажется? Верно, вроде, пусть Дамон никогда не стремился запоминать имена тех, кто отнимал волчьи жизни. В полнолуние Фенрир, вероятно, дал приказ разорвать и стая повиновалась. Дамон медленно облизнулся и нахмурился, прижав руку к груди чуть ниже шеи. Он не помнил что произошло, да и нем, собственно. Волки, бесспорно, разобрались самостоятельно. Иначе и быть не могло. Дураки долго не живут. Дураки, решающие прыгнуть в волчью пасть - тем более.

Воздух в логове был недвижим. Оборотни, сбившись в небольшие стайки по интересам и тонким взаимоотношениям, что для Дамона всё ещё оставались излишне сложными, занимались своими делами. Кто-то бодрствовал, кто-то всё ещё был погружен в дремоту, пряча лица от утреннего света. Дамон мог их понять. Кто-то нервничал из-за долгого прибывания на одном месте, кто-то, наоборот, радовался и отдыхал пока была возможность. Дамон же... Дамон сидел, прислонившись спиной к одному из бесчисленного множества деревьев и наблюдал, слегка склонив голову на бок, пока, удобно устроившись на коленях и пуская во сне слюни, один из младших мирно спал. Дамон, оберегая чужой сон, не двигался, лишь изредка проводил рукой по волосам, отбрасывая отросшие, непослушные пряди с глаз, всматривался и вслушивался в лесную тишину, в тихий шорох утренней стаи и дыхание ребенка на его коленях.

Вот Элинор у кострища. Почти всегда рядом, где-то неподалеку. Сладит за пламенем, не позволяя тому погаснуть, перекидывается шутками с другими и улыбается. Шумная, громкая, яркая и непонятная для Дамона чуть более, чем полностью. Её брата нигде не видно. Ушел ещё до рассвета, всё ещё спит или не ложился вовсе? Дамона это мало интересует. Пока в стае всё спокойно, он не видит нужды искать взглядом Томаса целенаправленно. Попадется -- отлично. Не попадется -- тоже хорошо. У него своя роль. У Дамона своя. Дамон потянулся медленно и сладко. Откуда-то из глотки вырвался звук, напоминающий тихий скулеж или довольное ворчание. Ноги затекли, спина тоже. Двигаться, однако, резона не было. Дамон охранял чужой сон. Ребенок нахмурился и завошкался во сне, словно протестуя против телодвижений импровизированной подушки. Дамон в ответ лишь тихо выдохнул, осторожно погладил мальца по голове и прикрыл глаза от утренних лучей солнца. Эйлин поступала также с дочерью. Дамон же всегда был склонен наблюдать и учиться. С детьми проще. Дети почему-то к Дамону тянутся.

- Спасибо.

Голос Дамона был тихим и больше похожим на выдох. Вместо благодетельницы, он скользнул взглядом по чарке крепкого травяного отвара и понюхал, медленно втягивая знакомый запах. Что-то хвойное, с едва заметным отзвуком горьковатой сладости местных лесных трав. Тепло, знакомо, правильно. Отвар был осушен одним глотком, а пустая тара возвращена всё также спокойно и почти безразлично. Мысли и чужое дыхание уводили Дамона всё глубже в чащу, приглушая нормы человеческой благодарности. Привычно, знакомо, не удивительно. Он сощурился и медленно вдохнул полной грудью, чувствуя, как чужие пальцы взъерошили и без того лохматые волосы. Стоило, наверное, заворчать и огрызнуться. Сказать, что он уже давно не ребенок. Это, однако, не про Дамона. Дамону было комфортно. Он лишь фыркнул через нос и боднул головой руку.

Дамон ждал. Либо прямой просьбы о помощи, либо мгновения, когда ребенок проснется. Ждал и растворялся в живом шорохе стаи посреди молчаливой чащи.

Отредактировано Damon Maynard (2026-02-22 22:44:06)

Город замер в той болезненной, серой паузе, когда ночные кошмары уже отступили, а повседневные еще не успели проснуться. Доркас стояла у стены «Дырявого котла», впитывая плечом прохладную шероховатость кирпича, и смотрела на Фабиана сквозь вязкую дымку. Его напускная бодрость казалась вызывающе ярким мазком на этом выцветшем утреннем холсте, но именно она служила сейчас заземлением, не давая предрассветной сырости просочиться под кожу. У Пруэтта всегда был этот дар: выстраивать иллюзию нормальности там, где ее не могло быть по определению.

Доркас сделала секундную заминку, просто чтобы впитать этот момент - нелепый, теплый, пахнущий безопасностью и каламбурами Фабиана. Он показушно выпячивал грудь, играл мышцами под мантией, но за этой мальчишеской демонстрацией силы пульсировало немое, почти болезненное желание уберечь. Ей не нужно было подтверждение его силы, она знала ее цену по десяткам совместных рейдов, но эта попытка заслонить ее собой, даже сейчас, в пустом переулке, была по-детски трогательной и по-взрослому пугающей. За своей вечно клоунадой Пруэтт прятал тот же липкий страх, что грыз и её саму: страх не вернуться. Или, что еще хуже, вернуться одному.

- За твоей широкой спиной и правда прекрасное место для палатки, - Доркас согласно кивнула и ее губ коснулась едва заметная улыбка. — Но я всё-таки предпочитаю обзор на триста шестьдесят градусов. А из-за твоего плеча вид будет слишком ограничен.

Фабиан поднял руки, сдаваясь и заводя речь о Молли, Доркас не выдержала. Она негромко и коротко рассмеялась - звук получился чистым и совершенно неуместным в этом мертвом переулке. Образ Пруэтта, разгуливающего в вязаной маске дементора был настолько нелепым, что липкий холод в желудке на мгновение отступил.

— Твоя сестра права, – Доркас слегка качнула головой, цепляясь за этот момент обманчивого покоя. – Что-то мне подсказывает, что Муди вряд ли оценил бы твое превращение в дементора-самоучку. А вот авроры быстро нашли бы тебе камеру за нарушение общественного порядка.

Воздух между ними был пропитан сыростью и запахом какого-то отчаянного оптимизма. Доркас на мгновение прикрыла глаза, опираясь на уверенность Фабиана, как на настоящую стену. Хотелось зацепиться мертвой хваткой за этот абсурдный разговор, продлить его, на мгновение став той девочкой, которой позволено просто стоять за чужим плечом. Но пальцы лишь крепче перехватили рукоять палочки, скрытой в складках мантии.

 — А насчет вязания... — её голос обрел тихую, глубокую серьезность. — Знаешь, Фабиан…Если мы найдем Карадока, я готова даже научиться вязать эти твои шапки.

Идиллия рассыпалась мгновенно. Туман в паре ярдов от них качнулся, обретая плотность человеческого силуэта, и фраза про вязание застыла на губах горьким привкусом пепла. Напряжение Фабиана Доркас ощутила кожей — короткий, рваный вдох рядом и то, как его тень качнулась к ней. Это был секундный, почти животный порыв закрыть её собой, и она едва заметно повела плечом, отклоняя этот невидимый жест. Иллюзия «девочки за спиной» испарилась, оставив после себя лишь ледяную ясность взгляда. Палочка привычно взметнулась, продолжая линию её предплечья. Доркас замерла, уже готовая выпустить заклинание навстречу любой угрозе, которую можно было бы пробить щитом или заклинанием. Но фигура, соткавшаяся из мутной дымки, не несла в себе угрозы. Римус Люпин не вышел из тени — он словно вытек из неё, бледный и зыбкий, как само предрассветное утро. От него веяло пронзительным, почти сиротским холодом и той изматывающей усталостью, которую Доркас помнила еще по школьным коридорам. Он всегда казался ей человеком, несущим на плечах невидимый груз, слишком тяжелый для его хрупких, костлявых плеч.

— Я вместо Марлин.

Голос Римуса прозвучал ровно, но за этой ровностью Доркас считала знакомую, почти въевшуюся в связки готовность извиниться за сам факт своего существования. Она медленно опустила руку: в кончиках пальцев томилось и медленно затухало колючее покалывание от несостоявшегося броска. Его появление не стало громом среди ясного неба — в Ордене планы менялись чаще, чем погода в Шотландии. Доркас лишь задержала на Люпине взгляд чуть дольше необходимого, отмечая всё ту же сутулость и вечную печать недосыпа, которая в этом сером свете проступила особенно глубокими, резкими тенями. Римус всегда казался ей человеком, сотканным из пауз и недомолвок, но сейчас, на границе миссии, эта его призрачность ощущалась почти физически. Семь лет в одной гостиной, гулкая тишина библиотек и общие лекции - Римус был в её жизни, кажется, целую вечность. Этот книжный парень всегда оставался для неё самым вменяемым звеном в компании Мародеров — тем спокойным островом, на который Сириус мог высадиться, чтобы перевести дух. Люпин всегда оставался надёжным в своей отстранённости, той самой тишиной, в которой не приходилось сомневаться. Он был частью её счастливого времени, свидетелем любви, которая теперь казалась такой же далекой, как звезды.

— Привет, Римус, — негромко произнесла она. Эти слова легли между ними как невидимое рукопожатие, коротким касанием возвращая его в круг своих. — Хорошо, что ты с нами. Доркас знала его достаточно долго, чтобы не задавать лишних вопросов. Если Дамблдор прислал Римуса — значит, в этом был смысл. Для неё он был еще одной проверенной палочкой, в которой они нуждались здесь и сейчас.

Фабиан, верный своей манере, тут же вклинился в звенящую паузу с плюшками. Когда он буквально впихнул одну из них в руки Доркас, через пекарскую бумагу мгновенно проступило живое тепло сдобы. Она поднесла выпечку к лицу, вдыхая аромат ванили, который казался случайным гостем из другого, мирного измерения. Желудок предсказуемо отказался принимать еду, сжавшись в тугой, холодный узел — привычная реакция организма на близость опасности. Доркас не стала спорить: забота Фабиана была такой же частью его боевого снаряжения, как и палочка.

- Спасибо, - она едва заметно улыбнулась и, вместо того чтобы откусить, аккуратно убрала сверток в сумку, потеснив холодные стеклянные флаконы с зельями. — Оставлю на десерт. Там, среди стеклянного холода и горьких составов, эта булка стала залогом их возвращения. Если они выберутся — она станет лучшим завтраком в её жизни. Если нет — она ей уже не понадобится.

Фабиан зашел за мусорные баки, готовя точку для прыжка. Предчувствие «петли» впереди стало острее, колючим комком застряв в горле, и Доркас привычно переплавила этот страх в холодную, рабочую внимательность. Пора было уходить в туман — туда, где призрачный след Карадока мог стать их общим финалом. Доркас не вложила ладонь в его открытую руку — это было бы слишком мягко, слишком похоже на приглашение к танцу, которого здесь не могло быть. Вместо этого она шагнула вплотную и крепко обхватила предплечье Фабиана выше локтя. Пальцы впились в плотную ткань мантии, нащупывая под ней жесткие, натянутые мышцы и то ровное тепло, которое он так щедро раздавал окружающим. В правой руке, опущенной вдоль бедра, палочка смотрела точно в землю, готовая взметнуться вверх при первом же вдохе на той стороне. В этом соприкосновении было больше правды, чем во всех их шутках: доверие на уровне рефлексов, когда ты вверяешь структуру своих молекул человеку, который всего несколько минут назад шутил о шапке-дементоре. Но в этом мире мало кто умел держать удар так, как Фабиан, и Доркас знала это очень хорошо.

Римус пристроился с другой стороны, и на мгновение они образовали странную, угловатую фигуру — три живых существа, спаянных общим страхом и общим долгом. Доркас закрыла глаза, концентрируясь на ощущении твердой опоры под своей ладонью. Это была их последняя связь с реальностью, где еще существовали горячие плюшки и дурацкие шапки. Мир вокруг мгновенно схлопнулся в тугую, звенящую нить, выжимая воздух из грудной клетки. Последнее, что удалось удержать перед тем, как лондонский туман сменился запахом прелой листвы, было ответное напряжение руки Фабиана — безмолвное обещание не отпускать, пока под подошвами не окажется твердая почва.

Рывок — и вместо смога в легкие ударил застоявшийся, тяжелый дух древней чащи. Ноги коснулись влажной насыпи, и Доркас едва не качнуло вперед, но хватка на руке Фабиана помогла удержать равновесие. Она тут же отпустила его, восстанавливая дистанцию, и замерла, почти перестав дышать. Лес навалился на них всем своим весом, забивая уши ватной, мертвой тишиной. Здесь было темнее, чем в предрассветном городе. Свет казался больным, зеленовато-серым, запутавшимся в седых бородах лишайника, свисающих с искореженных дубов. Воздух стал тяжелым, как мокрая шерсть: он не тек, он давил на плечи, заставляя дышать чаще. Ни птичьего щебета, ни шороха листвы - только ватное безмолвие затаившегося хищника. В этой стерильной тишине сухой хруст сучка под ботинком Фабиана прозвучал оглушительным раскатом грома. Доркас сделала шаг, чувствуя, как мох под подошвами проминается слишком глубоко, словно под ним не земля, а чья-то плоть. Она перехватила палочку, кончик которой едва заметно светился — не от заклинания, а от избытка её собственного напряжения.

Фабиан ушел в тыл, прикрывая их спины. Доркас оценила этот маневр: за образом клоуна скрывался профессионал, знавший, что в такой гуще опасность чаще приходит сзади. Она вышла вперед, вглядываясь в переплетение изогнутых дубов, которые напоминали застывших в агонии великанов. Она не смотрела на Люпина, но ощущала его присутствие за спиной как тихий, тревожный метроном. Здесь, на границе Уистмана, его инородность казалась еще заметнее. Доркас обернулась, ловя взгляды Римуса и Фабиана:

— Только давайте не растягиваться, — голос прозвучал приглушенно, словно она боялась, что сам лес может подслушать их планы. — Не хотелось бы, чтобы следующая поисковая группа искала здесь уже нас четверых.

Где ты, Карадок?  Мысль пронеслась остро, как лезвие. Доркас не верила в случайные исчезновения. Дирборн всегда знал, куда идет, но в этом месте казалось, что реальность истончается, становясь ловушкой,  которая уже начала смыкать челюсти у них за спиной. Судорожно сглотнув, она шагнула под своды искривленных дубов, мягко раздвигая рукой густые заросли папоротника. Тень леса накрыла её, как холодная ладонь. Поиск начался.

Утро выползало из низин по-звериному осторожно – крадучись, с оглядкой, будто сам лес еще не решил, пускать ему этот день в реальность или придержать его до лучших времен. Оно, это июньское утро, текло медленно, тягуче – как смола по коре старого, векового дуба. Солнце еще только подбиралось к горизонту и свет едва-едва начинал просачиваться сквозь густой, многослойный полог крон – робко дробясь на тысячи зеленоватых лучей и падая вниз, он окрашивал пространство в призрачно-водянистый цвет. До земли, до мха, устилающего стволы толстым ковром, до корней, вросших в замшелые валуны, свет еще по-настоящему не добрался – коснулся лишь краем, не более. Но лес уже знал: скоро огненное светило поднимется над вершинами, уходящими так высоко, что ветви теряются в зеленом полумраке, и тогда первые лучи коснутся самых верхних дубов, золотя их кончики. Воздух, плотный от влаги и предрассветной прохлады, начинал понемногу прогреваться, и вместе с теплом в него вплетались запахи; десятки, сотни, тысячи запахов, перемешанные в том едином, густой и живом аромате, которым дышат только старые, нетронутые, «сказочные» чащи.

Фенрир шел первым. Не потому, что спешил – спешить ему было некуда, стая никуда без него не денется, - а потому, что так было правильно. Потому что вожак всегда прокладывает путь, даже если путь этот – обычная тропа, по которой завтра пройдут другие. Шаг Грейбека был бесшумен – нога опускалась на мох мягко, распределяя вес так, чтобы ни одна ветка не хрустнула, ни один камень не скользнул под подошвой тяжелых ботинок. За спиной, на расстоянии вытянутой руки, двигался Дамон. Мужчина кожей чувствовал его присутствие. Не видел, не слышал, а просто знал, что мальчишка здесь, рядом; тень, привязанная к вожаку привычкой и доверием.

Оборотни прошли уже около половины пути к западной границе: валуны вокруг начали редеть, лес понемногу светлел, готовясь уступить место сначала редколесью, а затем и открытым холмам за ним. Сивый двигался вперед, вслушиваясь в то, как дышит природа: в скрип старых ветвей, в шорох мелкой живности, в паузы между звуками, из которых складывалась истинная картина дикого, родного мира. И одновременно, в голове, вожак уже прикидывал маршруты для скорого перехода стаи, отмечая про себя удобные тропы по пути в новому место стоянки и те места, где лучше не задерживаться. Ветер все это время дул с востока – слабый, ровный, почти незаметный. Грейбек привык к нему, как привыкают к дыханию спящего рядом. Восточный ветер пах домом – лагерем, кострами, травяными настойками и жареным мясом.

А потом ветер переменился – теперь он дул с запада, прямо в лицо. И внезапно принес с собой новый запах. Сивый остановился резко – тело среагировало раньше разума. Ноздри расширились, втягивая воздух, пробуя его на вкус, перекатывая на языке и раскладывая на составляющие. Запах был чужим, инородным. Он вклинился в привычную картину мира острым лезвием, распарывая собой глубинно-тихое существование стаи. Запах, которому здесь не место, ни тогда – в феврале – ни сейчас.

- Чувствуешь? – тишину за спиной тронул голос, повиснув в пространстве. Чуть хриплый – будто горло отвыкло от человеческой речи. Дамон не ждал ответа – он лишь обозначил: «Я тоже это чую. Что-то не так». Фенрир не обернулся, лишь легонько кивнул и повел головой чуть вверх, с силой втягивая в себя этот новый запах. Вслушиваясь в то, что скажет лес. Лес молчал. Птицы притихли, даже мелкая живность затаилась в норах, чувствуя приближение хищников. Воздух застыл, и только ветер, переменивший свое направление, продолжал настойчиво дуть оборотням в лица, принося все новые и новые подробности: гостей было трое. Их запахи врезались в лесную тишину чужеродным звоном – тошнотворная магия, въевшаяся в ткань мантий; зелья, планомерно раскачивающееся внутри узких склянок; дерево волшебных палочек, нагретых ладонями. И поверх всего – слабая, неизбежная примесь липкого страха, не озвученного, но очевидного. Как зайцы в логове хищника, которые думают, что затаились, а сами дрожат так, что земля вибрирует.

Ветер качнулся снова, и сквозь всю эту какофонию жизни – лесную, человеческую, звериную – проступило другое: тонкое, едва уловимое, но неоспоримое – кровь от крови. Глаза Фенрира сами собой прикрылись – так зверь закрывает их, когда запах становится важнее зрения, когда нюх говорит громче, чем глаза, вытесняя собой весь остальной мир. Тот самый запах, с той самой ночи, когда он ворвался в дом Лайелла Люпина и оставил на детском плече метку, подарившую ребенку новую жизнь. Римус. Три года назад, в Хогсмиде, Сивый уже говорил с парнем – не принуждал, не тащил силой, просто дал понять и почувствовать, где его место; ушел, позволяя решению созреть в голове мальчишки самому. И сегодня, кажется, это время пришло.

– Трое, – голос оборотня лег в утреннюю тишину подобно камню, тяжело опустившемуся на дно реки и придавившему собой кристальную воду. – Двое... магов, – пауза, а затем усмешка: короткая, беззвучная, одними уголками губ. – А третий мой, - вожак шагнул с узкой тропы, по которой они с Дамоном двигались, в сторону леса – туда, где можно было стать тенью, наблюдая за добычей исподтишка. Но прежде: Грейбек коротко, резко щелкнул пальцами правой руки, сигнализируя волчонку, идущему рядом – «действуй!». Щелчок был сигналом, а Дамон – голосом. И почти сразу сзади, чуть правее, трижды вскрикнула хрипловатая птица. Странно, не по-утреннему. Слишком ровно, слишком ритмично для живой, но дозорные услышат сигнал и будут знать: чужие близко, вожак на позиции.

Они углублялись в чащу, уходя от свежей тропы все дальше. Фенрир вел – не по следам, не по приметам, а по тому единственному компасу, который никогда не подводил: по запаху. С каждым шагом он становился отчетливее, насыщеннее, обрастая новыми слоями, новыми подтверждениями. В конце концов – Сивый остановился. Встал за широким стволом старого дуба, вросшего корнями прямо в гранитную расщелину, и замер, сливаясь с корой и мхом. Отсюда открывался лучший вид на то место, откуда должны были появиться гости – узкий коридор между валунами, следующий за пересохшим ручьем и тощей стеной молодых деревьев. Место, где лес невольно направлял путников в единственно возможную сторону.

- Сюда выйдут, - одними губами произнес он, не оборачиваясь. В этом не было сомнений. Лес сам вел их. Единственная тропа, единственный проход между валунами, единственный путь к тому, что они, по все видимости, ищут. Они пройдут здесь, рано или поздно - без вариантов. – А мы подождем, посмотрим.

Фенрир присел на корточки, укрываясь в тени так естественно, словно всегда был частью этого леса. Рука его опустилась на рукоять ножа на поясе – так, для привычного веса, для спокойствия, которого не требовалось, но которое приходило с этим жестом само. Ветер снова изменил направления, будто насмехаясь, и теперь дул прямо в лица тем троим - незваным. Значит, Римус тоже его почувствует. Не может не почувствовать. Вопрос только в том, узнает ли. И что сделает, когда узнает.

Отредактировано Fenrir Greyback (2026-03-11 16:38:08)

Фабиан относил себя к многозадачным людям, но сейчас как будто бил . Нужно было следить за тем, чтобы опасности не было сзади. Поглядывать, нет ли опасности впереди. Прислушиваться, не подадут ли голос товарищи, обнаружив что-нибудь. И при этом не забывать искать следы присутствия Карадока. Фабиан и сам не знал, что именно хотел бы найти. Кусочек оборванной мантии на ветке? Ага, размечтался. Может, сразу уж записочку с наилучшими пожеланиями и полным планом проведенного дня. Следы костра? Ну тоже мало шансов, растаявший снег скорее всего смыл все возможные следы с земли. Волшебную палочку? Яму, в которую можно упасть и сломать ногу?" Слово "труп" волшебник старался не произносить даже мысленно.

Однако, Медоуз дело говорила - не стоило пополнять список пропавших. У Пруэтта еще было столько дел в этом мире.

Вдруг прямо перед ним затормозил Римус. В любой другой день Фабиан просто налетел бы на него, не успев затормозить, но сегодня волшебник был максимально сосредоточен. Товарищ замер, очевидно, что-то обнаружив. Но что? Фабиан с поднятой наготове палочкой крутил головой из стороны в стороны, пытаясь зацепиться взглядом за то, что вызвало задержку, но ничего не мог найти.

— Нам нельзя оставаться, - выдал Римус, в голосе его слышалась неприкрытая тревога, а бровь Фабиана тут же взлетела вверх в немом вопросе, звучавшем примерно как "какого гоблина?!". Он поднялся ни свет ни заря, приперся сюда явно не для того, чтобы подышать воздухом и уйти восвояси, так ничего и не узнав. Но выдать эти мысли словами через рот Пруэтт не успел, Римус объявил во всеуслышание то, что заставило его остановиться.

- Это ты как понял-то? Почуял?? - Фабиан не смог скрыть недоверие в голосе, да не шибко то и пытался. На его взгляд в лесу не было ни одного признака присутствия оборотней, уж тем более целой стаи. "Какой бред! Или...?" - рыжий встал рядом с Люпином, с подозрением глядя ему в лицо. И что-то в этом лице ему определенно не нравилось. Как будто какое-то отчаяние таилось в глазах парня, какое-то знание, которое его не радовало. Это заставило Фабиана отнестись к сказанному серьезнее- Ты уверен? Фенрира Грейбека?

Впрочем, итак было очевидно, что это была бы крайне плохая шутка. Мало имен оборотней было на слуху у волшебников, но вот это имя знали многие, и Фаб не был исключением. Сейчас тот факт, что Карадок мертв, отошел на второй план. Мертвым уже не помочь, а вот они трое живы и, очевидно, в опасности. Будет очень глупо, если и они втроем сгинут в этом лесу (ну это уж самый плохой вариант развития событий, но не рассмотреть его было нельзя) и снова не оставят никакой информации. А друга они помянут позже.

"Так, ладно. Вот он стоит над колыбелью, а в ней лежит маленький рыжеволосый мальчик Уильям Артур Уизли. Такой крошечный, с еще слегка отекшим личиком, его первый племянник! Вот он поворачивает голову с левого бока на правый и Фабиан видит, как слегка подрагивают реснички, а где-то в горле встает ком, невольно на глазах назревают слезы от переполняющей его радости. Улыбка настолько широкая, что еще чуть-чуть, и уголки губ треснут, но оно будет того стоить! Молли, его маленькая сестренка, с нежностью смотрит на сына с другой стороны."
- Экспекто Патронум! - из палочки вылетел серебристый джек-рассел, вильнул хвостиком, глядя на Фаба в ожидании.- В Уистманском лесу, по всей видимости, обосновалась стая оборотней Грейбека. Вероятнее всего, они убили Карадока. Надеюсь, скоро пересечемся. Люблю тебя, брат.

Фабиан вздохнул, глядя вслед серебрянной собаке. Он знал, что Гидеон не подведет, передаст все Дамблдору и другим членам Ордену и больше в этот лес уже никто не придет. Круг замкнется на них.

"А еще мы вернемся по домам! И я проставлю обоим большую бутылку лучшей медовухи Розмерты! Выпьем за то, что выжили."

Фабиан повернулся обратно к товарищам. Они были командой и сейчас должны были принять решение, от которого зависят жизни.

- Надо решить, что будем делать, и быстро. Мы можем вернуться назад, - он махнул рукой туда, откуда тройка только что пришла. Они ушли не очень далеко и наверняка успеют добраться до места своей трансгрессии, чтобы убежать. Фабиан не был трусом и вариант с бегством его, мягко говоря, не радовал. Он хотел бы как минимум убедиться на все сто процентов, что версия Люпина верна, как максимум - найти что-то, что можно будет с достоинством похоронить, чтобы отдать Дирборну последнюю дань уважения. Мысли о мести, как ни странно, не посещали его сознания. Наверное, потому что понимал, что, несмотря на все тяготы и испытания последних лет, на осознанное, не в целях самозащиты, убийство его душа так и не пойдет. Но он был не один и сейчас, вглядываясь в эти юные лица, постарался засунуть свое шило куда подальше. "Старею. Раньше я бы и не думал," - усмехнулся про себя Пруэтт, хотя знал, что дело не в возрасте. Если бы с ним был Гидеон и Фрэнк, разговор шел бы по другому. - Или же пойти вперед и узнать... больше.

Время как будто остановилось. Прошло буквально несколько секунд, а в голове пронеслись миллионы мыслей. "Так, отправить их домой и пойти одному - бред. Так я наступлю на те же грабли, что и Дирборн. Отправить домой хотя бы Доркас? Нет, опасно, вдруг по пути назад она наткнется на оборотней. Проводить её, увидеть, как она трансгрессировала и пойти вперед? Слишком много времени пройдет."

Но в глубине души Фабиан четко знал, что, если хотя бы один из них двоих проголосует за возвращение домой прямо сейчас, он развернется и пойдет назад. Если потребуется, заодно прихватит за шкирку второго, если тот вздумает сопротивляться.

Римус не смотрит на Фабиана, когда тот задает вопрос. «Как понял? Почуял?» — и в голосе это недоверие, которое парень знает так же хорошо, как собственное дыхание. Оно не обидное. Оно правильное. Нормальные волшебники ищут следы когтей на коре. Они не чуют. У них нет для этого ноздрей, выжженных изнутри каждой полной луной. Римус мог бы объяснить: запах стаи — это не просто запах. Это тяжесть в основании черепа, это вкус железа на языке, это то самое древнее ощущение, что просыпается в позвонках, когда рядом тот, кто сильнее. Объяснять бесполезно. И не нужно. Фабиан уже поверил — не словам, а лицу. Лицо Люпина, должно быть, говорит достаточно. Он кивает — коротко, один раз.

— Уверен.

Имя Грейбека не нужно уточнять. В Британии нет другой стаи, от которой лес молчал бы так, как молчит этот. Птицы замолкают за милю. Даже ветер обходит его по дуге. Римус знает это чувство — когда лес выдыхает, сжимается, ждет.

Рядом Доркас. Римус слышит, как меняется ее дыхание, когда он произносит приговор Карадоку. Пять ударов сердца — и тишина, в которой она переваривает правду. Люпин не оборачивается. Он не хочет видеть, как рушатся ее надежды. Он и так это чувствует: тот самый звук, с которым лопается тонкая ледяная корка на луже, когда наступаешь — сначала трещина, потом вода, холодная, черная, заливающая края. Доркас не плачет. Она, кажется, никогда не плачет. Она превращает горе в ясность, и этот металлический звон в ее молчании слышен Римусу так же отчетливо, как если бы она сказала все вслух.

Фабиан призывает Патронуса. Свет серебристой собаки выжигает из глаз Римуса остатки тьмы, на секунду, на две — и он щурится, потому что этот свет слишком чистый для места, где сейчас дышит он. Слишком правильный. Слишком живой. Пес срывается с места, унося весть о них троих туда, где есть горячий чай, сухие носки и утро, которое не знает страха. А здесь, в Уистмане, Патронус гаснет, и тьма возвращается — гуще, тяжелее, голоднее.

Римус не говорит Фабиану «спасибо». Слова сейчас — лишний звук, а звук здесь — смерть. Но он смотрит на старшего волшебника — ровно настолько, чтобы тот успел прочитать во взгляде: я видел, что ты сделал. Это правильно. Пусть кто-то знает.

Ветер снова меняется.
Римус чувствует это раньше, чем осознает. Волосы на затылке встают дыбом. Не от страха. От узнавания. Запах, который он поймал на границе, теперь стал плотнее, материальнее — у него появились слои. Грейбек. И кто-то еще. Римус представляет себе эту картину с отчетливостью, от которой хочется вырвать глаза: Фенрир стоит за стволом, пригнувшись, рука на ноже, и ноздри его расширены, втягивают воздух — тот самый, которым сейчас дышит Римус. Он тоже чует. Он всегда чуял. В ту ночь в Хогсмиде, три года назад, Грейбек нашел его не глазами. Он нашел его по запаху крови, который не выветривается. Который не выветрится никогда.

Римус заставляет себя дышать ровно. Грудная клетка расширяется медленно, шумно — в тишине леса этот звук кажется топотом стада. Он не может контролировать свое обоняние, но дыхание — может. Должен. Вдох. Выдох. Во рту пересыхает. И слышит, как Доркас нарушает хрупкую тишину. Люпин слушает не столько слова, сколько их частоту — низкую, ровную, как у человека, который уже принял решение. «Идти назад — значит подставить спины под удар». Она права. Грейбек не из тех, кто отпускает добычу, потому что та передумала. Если стая уже знает о них — а стая знает, Римус не сомневается ни секунды, — то бегство лишь развяжет им руки. Погоня — это азарт. А азарт делает зверя быстрее и злее. Но если идти вперед, туда, где ждут... там тоже смерть. Только другая. Та, которой можно хотя бы смотреть в глаза.

Доркас проходит мимо. Папоротник смыкается за ее плечами, и Римус смотрит на это движение — мягкое, но неотвратимое, как вода, нашедшая трещину в плотине. Она уже решила. Она уже идет. Вопрос не в том, будут ли они двигаться вперед. Вопрос в том, стоит ли делать это вместе с ней. Римус закрывает глаза. На секунду — всего на секунду — он позволяет себе представить другой лес. Другую луну. Другую ночь, когда он стоял перед выбором и выбрал не ту сторону. А может, и ту. Он до сих пор не знает. В Хогсмиде Грейбек смотрел на него тем самым взглядом, которым сейчас смотрит Уистманский лес: терпеливо, безжалостно, с уверенностью, что время работает на него. «Ты знаешь, где твое место», — сказал тогда Фенрир. Он просто ждал. Три года. И дождался.

Римус открывает глаза. Лес не изменился. Мох все так же глушит шаги, ветви все так же тянутся к небу, которого не видно. Доркас уже в нескольких ярдах впереди, и ее силуэт становится частью зеленого сумрака — размытый, почти нереальный. Фабиан за спиной. Живой, теплый, с палочкой наготове и готовностью закрыть собой всех, даже если это будет стоить ему жизни. Римус чувствует его присутствие так же остро, как запах стаи. Два полюса: смерть впереди, жизнь сзади. И он — между ними. Как всегда. Он делает шаг. Не за Доркас — она не нуждается в защитнике, который сам боится собственной тени. Не перед Фабианом — тот и так видит все, что нужно. Просто вперед. Туда, где пахнет стаей. Туда, где ждет Грейбек. Туда, где Римус, возможно, наконец узнает ответ на вопрос, который не задавал себе вслух все эти годы: кто ты, когда луна не полная?

Лес замер, окутанный тем особым звенящим напряжением, которое приходит в его недра вслед за чем-то новым. Чем-то, что ломает дикую гармонию стихии своей чужеродной природой, стремящейся встроиться в устоявшуюся древность; чем-то, что скользит сквозь сказочность флоры с той же неумолимой точностью, с какой нож входит в еще горячее, дышащее тело, оставляя в нем глубокую, кровоточащую рану. Лес чувствовал вторжение, цепенея от боли и дискомфорта; прислушивался, присматривался, внюхивался. И стая Грейбека, ведома волчьими инстинктами, вынужденно затерянная в густой чаще Уистманского леса и предупреждённая с четверть часа назад тремя хриплыми птичьими криками, растворившимися у густоте малахитовой листвы, внюхивалась вместе с ним - вместе с лесом. Потому что зверь и природа - едины в своем симбиозе; одну не существует без другого и наоборот.

Удобно устроившись на холодной, пористой земле, Фенрир привалился спиной к шершавой коре старого дуба, вросшего корнями в гранитную расщелину. Вся поза его, начиная с согнутого колена, на котором расслабленно улеглась кисть, и заканчивая чуть откинутой назад головой, позволившей ноздрям беспрепятственно ловить ветер, — была кульминацией того спокойствия, которое отличает терпеливого охотника от его жертвы, неизбежно движущейся в капкан. А справа, на расстоянии вытянутой руки, застыл Дамон. Волчонок занял позицию чуть сбоку и сзади - так, чтобы не только видеть спину вожака краем глаза, но в любой миг сорваться с места, подчиняясь беззвучному приказу. Пальцы парнишки лежали на торчащем из земли древесном корне неподвижно, расслабленно, как у спящего. Только расширенные ноздри да чуть прищуренные глаза выдавали, что он не спит, а сканирует пространство с той особенной, звериной внимательностью, которая не требует движений — он тоже чувствовал чужаков там, на границе; чуял их запах, их сомнение и страх, их инородность в недрах родственной стихии; и эта чужеродность резала по обонянию сильнее, чем сладковато-вяжущий запах старой, запекшейся раны.

Незваные гости не двигались. Грейбек чувствовал их там, где за пересохшим ручьем редколесье уступало место густому, мшистому лесу; там, где первые заросли папоротника вставали стеной, отмечая границу между внешним и внутренним. Незнакомцы, пропитанные магией до самых кончиков волос и нитей ткани, укрывающей их бледные, неадаптированные к реалиям леса тела, застыли в медленном споре; испуганные, сомневающиеся, любопытные. От крупиц волшебства, приносимых переменчивым ветром, у оборотня сводило скулы. Они - эти пришлые - зазнавшиеся снобы, бесполезный мусор, бельмо на лице природы, портящее своими заклинаниями и всполохами чародейства единственность мира. В планы Фенрира не входило убийство, его целью было наблюдение. Но если потребуется — их жизни прервутся, а палочки сломаются, раздавленные волчьими зубами, слезами щепок осыпаясь под ноги.

Но один из троих был другим - он был кровью от крови; той же природы и текстуры. Запах потерянного детеныша проступал сквозь магическую вонь едва уловимым, но неоспоримым присутствием, и Фенрир учуял его практически сразу, еще по дороге на запад, когда разведка троп превратилась в стратегию тихой, неторопливой охоты, названной «ожиданием». Та самая метка, оставленная в ту самую ночь, когда детский крик смешался с волчьим рыком, а маленькое тело содрогнулось в агонии нового рождения, - все еще горела на плече Римуса белым, ноющим пламенем. Она въелась в кожу глубоким, тяжелым шрамом, насыщаясь навязанной обществом горечью, ненавистью и неприятием. И все же, несмотря на случившийся три года назад разговор, несмотря на ненависть, танцующую в серых, усталых глазах, и сквозившее тогда в душном июньском воздухе напряжение, сам запах не изменился. Не выветрился, не стерся. Только стал глубже и тяжелее. И впечатывался сейчас в носовые пазухи Грейбека своей особенной, настоянной терпкостью - потерянный волчонок вернулся домой. Да, не без нюансов, но все поправимо.

Сзади, чуть правее, что-то неуловимо переменилось. Не звук, а сама ткань воздуха, его текучая, зыбкая плоть, вдруг стала в десятки раз плотнее. Фенрир не обернулся - незачем, но затылком, кожей, по микро-вибрации воздуха, понял: Мэйнард кого-то опознал. Ноздри волчонка расширились, вбирая в грудь напитанный чужеродной дикостью ветер, и тело его замерло в той странной, почти медитативной неподвижности, в которой мгновение останавливается, проникая вглубь запаха, и память за секунду, длинною в вечность, находит среди уже известных ему атомов, лиц и имен тот самый - нужный. Рука вожака, всё ещё лежащая на согнутом колене, медленно сжалась в кулак и так же медленно разжалась - жест, знакомый Дамону с детства, старше любого из его воспоминаний о стае. Безмолвное: тихо, жди, мы никуда не спешим. И он ждал, не спорил, ведомый решением Сивого с тем терпеливым, понимающим принятием, которое отличало слепую, рабскую преданность от истинной верности, рожденной из доверия и общей крови.

Ну же, я жду вас. Идите, - мысль вплелась в лесную тишину короткой полуулыбкой. Игривый ветер сменился, покачивая густую дубовую листву над головой вождя и его спутника, а затем принес с собой шорох: лёгкий треск веток, шепот папоротника там, внизу, за пересохшим ручьем, где начинается полоса редкого леса, и осторожные, полные сомнений, шаги, увлекающие незваных гостей в объятия колючей неизвестности. Два волшебника и Римус пошли вперед, задавив в недрах себя крик первобытного страха, но Люпин почуял - он должен был, Фенрир был уверен. А если почуял и не развернулся, убегая прочь, значит был готов к настоящей свободе; был готов спустить в поводка своего одомашненного зверя, позволяя ему вкусить настоящую жизнь, свободную от рамок запретов и чужого осуждения. - Добро пожаловать в лес.

Фабиан поймал взгляд Римуса и чуть заметно кивнул ему в ответ, как бы отвечая на немое одобрение. "Спасибо. Твои родные тоже не будут мучаться днями и ночами, считая тебя пропавшим без вести...Интересно, а есть ли у этого парня вообще родные?" - Пруэтт в очередной раз поймал себя на мысли, что знает о Люпине очень мало. Наверное, меньше, чем о ком угодно в Ордене. "Значит, придется узнать, когда вернемся!"

Это была такая хитрость, к которой Фаб начал прибегать почти с самого начала войны. Если впереди смертельная опасность, нужно накидать себе побольше заданий и целей на ближайшие дни. Как будто заявляя судьбе, что, вообще-то, у меня на этой бренной земле еще много важных дел, я не готов умирать. Он обещал Молли, что сводит Билла, Чарли и Перси в парк - ну так завтра самое время! Матушка уже все уши прожужжала, что тетушка Мюриэль ждет их с Гиде в гости - послезавтра можно заняться этим! В доме целая гора грязного белья, ну совсем уж негоже так все оставить и умереть. А что люди подумают? Ну и заодно нужно будет как-нибудь закидать Люпина вопросами. Так что ему пока тоже нельзя умирать. Вот так-то.

Доркас озвучила свое решение первой. Глядя Фабиану прямо в глаза своими красивыми очами, в которых читалось упрямство и желание разбудить в волшебнике союзника, то, что он как раз стремился погасить.
- Хорошо, я тебя услышал, - Пруэтт тяжело вздохнул, потирая ладонью глаза. Римус молчал, но, бросив на него взгляд, рыжий понимает, что он тоже за то, чтобы идти вперед, несмотря на то, что еще пару минут назад сказал "оставаться нельзя". Видимо, речь Медоуз была убедительна не только для азартной натуры Фаба. Та тем временем уже стартанула вперед, видимо, переживая, чтобы все-таки никто её не отговорил.- Но если потребуется, я вынесу тебя отсюда, поняла? Это уже будет не ушла просто так, - бросил он ей вслед, еще раз переглядываясь с Люпином, как бы спрашивая "С тобой же такой проблемы не возникнет? Тебя не нужно будет утаскивать силой?". А затем продолжил бурчать себе под нос. - И вряд ли Муди будет в восторге, если я расскажу ему, что его вышколенный аврор решил убежать от товарищей в логово оборотней в одиночку. Придется тебе как-то меня задобрить, чтобы я этого не сделал!

Ну вот, еще одно дело, только теперь еще и у Медоуз. "Смотри, судьба, у нас у всех есть планы! Так что давай, помогай нам."

- Ладно, раз ты такой специалист, может, знаешь еще что-то полезное? - почти поравнявшись с Люпином, когда они перешли что-то, по всей видимости, ранее бывшее ручьем, Пруэтт решил хотя бы на время прекратить их диалог глазами и продолжить его словами через рот. По бокам мелькали редкие деревья, листвы которых не хватало, чтобы скрыть солнце. "И Слава Мерлину." Да и спрятаться тут было сложнее, собственно, поэтому Фаб и решил начать разговор именно сейчас. За громкостью голоса он не следил. Какой смысл? Ребята правы, стая в курсе, где они. - Ну, какое-то особое заклятие против оборотней? Их слабое место? Как глаза у драконов.

Фабиан ранее не сражался с оборотнями. И, честно говоря, не думал, что когда-нибудь придется. Ну просто вот не приходило в голову! И, хотя обычно он не любил советы и какую-то теорию, предпочитая обучение на практике, вот сейчас бы ему какой-нибудь хороший совет не помешал бы. Не из серии "не сдохни", нет, такой он себе и сам может посоветовать. Что-то действительно стоящее.

- Для отслеживающего заклинания, наверное, уже поздновато. Столько времени прошло, скорее всего все следы магии давно исчезли, - задумчиво протянул волшебник, не забывая периодически оглядывать окружающую обстановку, надеясь зацепиться взглядом хоть за что-то. А вдруг Дирборну взбрело в голову пойти не по тропинке, а свернуть?

Но вот и эти редкие деревья закончились, впереди их ждала тропа, окруженная камнями.

- Мда, выглядит, прям как подъездная дорожка. Заходи, закуской будешь, - долго оставаться серьезным Фабиан не умел. Прокрутив ладонь с палочкой в лучезапястном суставе, волшебник будничным тоном продолжил. - Я не специалист по оборотням или засадам. Но думается, вот где-то там в конце этого каменного тоннеля нас и ждут.

"Надо было на метлах сюда прилетать. Вот замечательно было бы, эти камни уж точно бы облетели бы, осмотрели. Ну да кто ж знал, в лес же шли. В лесу не полетаешь, да и таскать эти метлы с собой неудобно," - размышлял волшебник, теперь поглядывая как назад, так и наверх, на случай, если там вдруг кто-то появится. Кто знает их, этих оборотней, вдруг у них помимо сущности волка еще от горных козлов что-то есть.

Впереди, возвышаясь над камнями, показалась крона высокого дерева. Фабиан сглотнул, каким-то седьмым чувством ощущая, что дальше этого дерева они вряд ли будут так же спокойно идти.

"Ну давайте. Думаете, такие крутые? Да ничего подобного! Не просто так вы попрятались вот в таких вот всеми забытых лесочках. Мы еще знатно поборемся. Сейчас еще познаете мощь орденцев, да сами сбежите, поджав хвосты," - глаза у Пруэтта стали уже, на лбу появилась суровая морщина, губы тоже были плотно сжаты. Чем ближе была битва, тем больше в нем просыпался боевой дух, а сомнения, страх и вот это вот все уже было выставлено вон из его души. Фабиан был борцом по своей натуре, и был готов бороться до конца. А еще он был оптимистом, поэтому не до своего конца, естественно.

Слабости оборотней.
Римус медленно переводит взгляд к Фабиану, ощущая на дне расширенных зрачков собственную обнаженную затравленность. Слабость оборотней в их жестокой судьбе быть вечными изгоями, их слабость в том, что голод приходит с ужасающей постоянностью и не щадит даже тех, кого они любят. Слабость оборотня всегда внутри. Она окукливается в самоненависти и пожирает, как бешеная собака, которая грызет свою лапу до кости. Римус уже обглодал себя, но все еще так отвратительно жив. Но Фенрир не считает проклятье слабостью, напротив, он упивается этой чудовищной силой, что заполняет его в ночь полной луны. Это ужасно, ведь он распространяет споры этой злобы в сердца тех, у кого нет будущего. Они сливаются в стаю, но не возрождаются, а лишь становятся некротическим возмездием миру.
Люпин может их понять. Может оправдать. Но не принять. Нельзя такой ценой пытаться вырвать свободу. Слишком много сломанных жизней ради спасения горстки проклятых. Себя бы он спасать не стал, ведь он - опасен. Его жизнь всегда стоит ниже жизней волшебников. Он, как собака, которой разрешили быть рядом, если она не кусается. Фенрир считает это возмутительной ошибкой, а Римус - ожидаемой закономерностью. Ведь оборотни это те, кого боятся, но не из уважения, а из желания убить.

- Доркас права, - Римус опустил взгляд, - до луны оборотень - почти человек.

Почти. Потому что все еще нет. Или уже нет. Оно всегда живет внутри. Проклятье всегда остается где-то глубоко. Скукоживается, выпускает когти, рычит и никогда не дает о себе забыть. Напоминает, что придет день и вместе с этим наступит ощущение, что кожа тесная, что она уже лишняя; придет это кошмарное чувство, что пора освободиться из предательски тонкой человеческой шкуры, чтобы голодным оскалом улыбнуться луне. Чтобы оставлять на себе новые шрамы. И, может быть, ненадолго угомонить голод чудовища.

Когда Фабиан предложил уйти, Римус понимал: это лучший вариант. Они ведь пришли за правдой, и пусть своими глазами им не довелось ее увидеть, ему все было очевидно. Ему не нужно видеть вживую айсберг, чтобы знать, что он существует. Ему не нужно видеть тело - или то, что от него осталось - Карадока, чтобы знать, что он мертв.
Но Доркас отказалась уйти. А на ее сильную речь, ему было нечего сказать. Потому что Римус понимал: будь это кто-то из тех, кто важен ему, он бы не смог уйти просто так. Он бы не знал, что делать, ведь боец из него никакой. Он бы сделал, что угодно, кроме ухода. Также поступила бы Харви, так бы поступил Сириус. Они бы не сдались, не испугались, а, если бы страх поселился в них, то только бы укрепил в уверенности, заставив действовать. Римус другой. Страх для него - это инстинкт, который говорит: "беги". А сейчас он его не слушает. Может ему просто недостаточно страшно?

- Я бы использовал заклинания на обездвиживание, - наконец-то произнес Римус. Драться с оборотнями близко - ошибка. Но это крайняя мера. Римус не хочет никому причинять вред. Или не может. Для него диалог - лучшее решение. Но разделяют ли его мысли Фабиан и Доркас? Хотят ли они мести? И как договориться с теми, кому нечего предложить? Именно этого и боялся Римус. Что все это бесполезно.

Когда местность изменилась, превращаясь в огромный ров в глубине камней, Римус ощущал, будто они втроем идут в ловушку. Они понимал: охота началась, как только они оказались в лесу. И они заблуждались, если считали охотниками себя. Здесь не их дом, они совсем не знают местности. Все это очень плохо.
Из головы не выходит разговор с Фенриром. "Нет" Римуса для него ничего не значит, кроме идиотской упертости. Он считает, что стая должна быть вместе, даже если Люпин не считает себя частью. В нем кровь, которая обязана примкнуть. И сейчас она пульсирует в висках, заполняя голову горячим приливом. Это нечестно, ведь он никогда не просил себя кусать, не хотел быть частью волков. Но был, потому что человеком уже никак не стать, сколько себя не обманывай. А он и не обманывал, понимая, какую жизнь живет, какой сложный путь выбрал, отказывая встать на сторону тех, кто сделан из того же проклятья, что и он. Но разве кровь должна определять? Из-за этой же дурацкой крови развернулась война. Если бы каждому просто разрешали быть тем, кем он хочет, ничего бы не случилось. Если бы не было этой грубой границы, которой делятся все вокруг, не было бы боли. Если бы целый мир не исполосовал себя ранами острых различий и неприязней, как бы хорошо жилось и под солнцем, и под луной. Одни скажут, что это невозможно. Но ведь мародеры приняли его такого, ведь Харви смогла его полюбить, значит и чудовищам могут жить среди людей, если каждый будет согласен быть принятым.
Фенрир сам сопротивляется, рвет когтями попытку стать целым.

Отредактировано Remus Lupin (2026-04-07 17:44:19)

Каменный лабиринт, растянувшийся по западной границе Уистманского леса, встречал чужаков глухим молчанием. Валуны стояли здесь исполинами, застигнутыми врасплох тысячелетие назад, - гранитные бока их лоснились от времени, голые и скользкие, лишь в расщелинах, где скапливалась влага, пробивалась скупая зелень. Сверху, сквозь сплетение искривленных дубовых веток, пробивался утренний свет – еще слабый, водянистый, разбавленный густой дымкой, что висела во влажном воздухе; он не давал резких теней и не открывал далей, но его хватало, чтобы разглядеть каждого каменного зверя, каждую складку мха, каждую трещину в граните. И в этом ровном, безликом свечении лабиринт казался не враждебным, а просто древним, уставшим, равнодушным к тем, кто бредет по его каменным жилам. Небольшая часть глыб, застигнутая врасплох то ли великанами, использовавшими их как зубочистки, то ли ритуальным танцем земной коры когда-то давно, лежали на боку, перекрывая прямой проход к центру, а затем и к самому лесу; эти нехитрые, но высокие барьеры заставляли волей-неволей искать среди изумрудно-влажных спин окаменевших чудовищ обход – петлять, подобно затравленным зайцам, стремящимся скрыть от своего преследователя следы в любой доступной им щели. Лабиринт не отпускал своих гостей – он кружил, путал, заставлял идти на запах, на слух, потому что глаза здесь обманывались чаще, чем видели правду. Каждый звук умножался: шаг отдавался от гранитных спин, перебрасывался от глыбы к глыбе, дробился на мириады тревожных отголосков – и уже нельзя было понять, идет кто-то следом или это каменное эхо дразнит слух, посмеиваясь где-то на периферии.

Фенрир все так же неподвижно и терпеливо сидел у дуба, вросшего корнями в гранитную расщелину, - там, где лабиринт заканчивался, уступая место настоящему лесу. Грейбек знал этот лабиринт – выучил за те полгода, что стая обитала в этом месте. Знал каждый валун, каждую расщелину, каждый лаз, куда можно протиснуться, не боясь оказаться сдавленным мертвыми тисками векового камня. Дамон сидел рядом на корточках, касаясь пальцами шершавого корня, выглядывающего из рыхлой земли. Он был столь же спокоен, как и всегда, только ноздри его незримо дёргались, втягивая в себя наполненный дикими нотами утренний воздух. Каменные монолиты, через которые двигались волшебники, работали для оборотней, как рупор: каждый шаг, каждый сбитый вдох, каждый шепот множился, отражался, тек по извилистым проходам-венам прямо к «горлышку бутылки» - к дубу. Время растянулось, а затем сомкнулось в бесконечно длинную череду вдохов и выдохов: медленных, размеренных, по-звериному дефицитных. 

Сивый чуял каждого из «гостей», нюхом знал, что они приближаются. Первой шла девчонка – ровно и уверенно. Не сбавляя шаг даже там, где коридор сужался, а обстоятельства вынуждали зависать в воздухе, вскарабкиваясь по полуразрушенной каменной преграде, прыжком опускаясь на покрывало упругого мха, спрятавшего под собой плодородную землю. Рядом с ней – Римус. Легкий, тихий, свой. Его походка сбивалась: то ускорялась, то замирала, притормаживая у естественных препятствий. Мужчина втянул носом ветряной вихрь, вновь врезавшихся в лицо, и усмехнулся одними уголками губ, отмечая знакомую тяжесть и вязкость собственной крови, идущую прямо в его расслабленные руки.  Замыкал все это шествие – еще один, третий. Шаги его были тяжёлыми и глухими – он то и дело что-то говорил, двигался, оглядывался и ни на секунды не расслаблялся.  Маги и Люпин шли вперед, подгоняемые неустанным бегом собственных сердец, и древняя головоломка смыкался за их спиной литой стеной, затерянной в типичном для Уистманского леса полумраке. 

Их голоса, просачивающиеся сквозь гранитные вены, долетали до Фенрира и Дамона урывками – скомканными фразами, не имеющими смысла. «Гости» уже видели дуб. Должны были заметить его, когда крона возвысилась над камнями за очередным поворотом. Насторожились, судя по запаху, но упёрто продолжили свое движение. Тем не менее, как только кроны лиственниц над их головами зашуршат, а случайная мышь скользнет под ногами, пронзительно пища – они забудут о смелости, хватаясь за палочки, и разрушая вдребезги свое призрачное единство, застрявшее в горле лабиринта тошнотворным камнем. Ведь магам не место в лоне природы; маги – вирус, а лес – организм. И организм этот сейчас, сам о том не догадываясь, выпустил из своего сердца-чащи волчьих защитников, облачённых в людскую шкуру. Двигаясь бесшумно, подобно теням, разведчики стаи не просто бежали, но буквально летели к своему вожаку – опережая собственное дыхание.

Грейбек никого не видел – слишком далеко, слишком густо сплетались ветки, слишком плотно лес укрывал своих, пряча их в сумраке и за кривыми стволами вековых дубов, в складках мха и в тех потаённых уголках, куда свет проникал последним, усталым, неохотным взглядом. Но Сивый их учуял – каждого. Отстранился от шершавого ствола, выпрямляя спину и разомкнул веки. Запахи разведчиков вплетались в июньский воздух, делая его гуще, осязаемей, опасней, но для врага, не для лидера. И лес, который ещё минуту назад казался просто дикой природой, вдруг наполнился чем-то ещё, чем-то живым и знакомым, перетекая из состояния нейтрального ожидания в звенящую готовность.

А затем пришел звук – низкий, гортанный, трижды повторённый, не по-утреннему, не по-птичьему, а так, как может кричать только тот, кто помнит, чем был, и знает, чем стал, – кто сменил перья на клыки и не прогадал в этой сделке. «Мы здесь». Он родился где-то справа, из густоты папоротника, эхом промчался сквозь утренний воздух, цепляясь за гранитные спины валунов, скользнул по коре вековых дубов, огибая стволы и расщелины, и просочился внутрь лабиринта, въедаясь в его вены; туда, где замерли волшебники, до боли сжимая в ладонях волшебные палочки. Пространство, ещё минуту назад неподвижное и вязкое, вдруг натянулось и завибрировало, перетекая от дерева к дереву, от камня к камню, от стаи к вожаку. И в этой протяжной, липкой среде было что-то настолько древнее и первобытное, что шерсть на загривке неподготовленных, потерянных магов должна быть встала дыбом, напоминая не просто о страхе, а о доисторическом ужасе, рожденным в недрах их человеческих сердец.

Прошла пара секунд и Дамон ответил, не спрашивая разрешения – коротко, единично, по-звериному, эхом раскатывая по воздуху свой хрипловато надрывный клич. Голос парня описал дугу, скользнув к тем соратникам, что незримо затаились в лесной стихии, не сводя взгляда с Фенрира, и тоже метнулся в «горлышко» лабиринта, подхваченный ветром. «Вожак слышит». Вслед за перекличкой пришла тишина. Сама судьба, казалось, благоволила, насмехаясь над прибывшими магами, но благоволила она не им, а тем, кто жил в этой стихии, сливаясь с тенями леса; кто существовал по его правилам, подчинялся его законам и медленно, постепенно перестраивал все эти правила и законы под себя, проводя на шахматной доске реальности виртуозную рокировку.

Фенрир не шевелился. Он дал незваным путникам время – десять ударов сердца, пятнадцать, двадцать, - чтобы прочувствовать это внезапное молчание ветра и осознать: они не одни, лес вокруг них стал теснее, воздух – тяжелее, а каждый звук, который они могли бы издать, будет услышан задолго до того, как достигнет цели. Грейбек знал, как это бывает – частое, поверхностное дыхание, как у загнанных зверей, которые ещё не поняли, что бежать некуда. Бесстрашные чародеи приближались к выходу, они видели дуб и понимали, что оказались в засаде; понимали так же явственно, как и то, что пути назад больше нет. Двое из троих лидера стаи не интересовали, но Римус… Сивый слышал, как бешено билось его сердце, разгоняя по телу юношескую кровь, и тем не менее дышал Люпин глубже и ровнее, чем его соратники; словно ожидал, что так будет и уже принял то, что остальные ещё боялись принять.

Грейбек медленно поднялся на ноги, медленно вдохнул, раскатывая на языке тончайшие ноты вкусов, заполонивших собой сотканную из напряжения, уважения и страха, атмосферу и медленно, едва различимо усмехнулся, дернув уголками обветренных губ. Лицо его, испещрённое шрамами и морщинами, украшенное на подбородке угольно-черной щетиной, не изменилось – оно было столь же сосредоточенно, как и всегда. Только пара желтовато-зеленых глаз чуть блеснула, поймав на себе призрачный солнечный отсвет.

- Римус, - имя волчонка упало в тишину плотным, низким голосом вожака, лишённым тени угрозы. Не криком, но звуком, который, многократно отражаясь от гранитных стен, размножался, дробился, терял чёткость – но всё же достиг цели. Волшебники еще не дошли, еще не вышли из древней головоломки, но были на финишной прямой и видели спасительный полусвет между валунами, ожидая неизбежной встречи; осознавая, что попались; жалея, что пришли. Но маги мужчину не интересовали, ведь на таком расстоянии слух обычного человека, даже в условиях природной акустики лабиринта, разобрал бы лишь смазанное эхо – не более. Другое дело Люпин. Ему не нужно было разбирать слова – достаточно было услышать этот голос, узнать его, почувствовать. И он услышал, должен был услышать. – Я тебя ждал, а ты, как я вижу, привел гостей, - вождь не спешил покидать своё укрытие. Фенриру не к чему было развязывать драку, провоцируя врага на первый удар – он уже победил, не пролив ни единой капли крови.

Лес молчал, затаив дыхание. Он ожидал неожиданного, но готовился к ужасному.

Иронично.
Фабиана периодически бесило, что Муди считал всех вокруг своими аврорами и, видимо, уверенность старого аврора (хорошо, что он не умеет читать мысли и не знает, что Фаб называет его старым) переселилась и в него самого.
- Прости, забыл, - покаянно ответил Пруэтт, видя, что его слова как-то задели девушку. А, несмотря на свой длинный язык, расстраивать, обижать или еще больше тревожить кого-либо вокруг себя волшебник не хотел. - Но зелья я не потащу, и не надейся. Я старый. Будем ими отбиваться от врагов.

Мозг Фабиана не переставал работать ни на секунду, несмотря на то, что и рот не закрывался. Он даже гордился этой своей способностью - болтать и думать одновременно. И вот сейчас он думал о том, какая в целом нелогичная череда событий происходит.
Сначала Карадок. Зачем он сюда явился? Явно не по заданию Министерства. Они там, конечно, в большинстве своем, те еще тролли тупоголовые, но даже для них отправить своего сотрудника в логово оборотней (даже если они не знали, что оно тут точно есть, но подозревали) - ну перебор! Остается, что он сделал это по своей инициативе. Но, Мерлин его подери, зачем?! Может, в этом лесу есть...Артефакт? Какие-то особые травы, которые нужны для Феликс Фелициса ("надо почитать состав что ль"). Ну просто не хотелось верить, что Дирборн действительно пришел в потенциальное логово оборотней один просто чтоб встретиться с оборотнями. Был еще, конечно, вариант, что его сюда заманили под каким-то предлогом. Кто-то, кого он знал, и кто потенциально другом парню, да и Ордену в целом, не был.

"Доркас, может, и права. Но явно нервничает."

- Что ж, спасибо. Хотелось бы, конечно, что-то из серии пальнул и они взорвались... Да, я старый, но все еще верю в сказки, - кивнул Римусу Фабиан.

Вдруг он услышал звук. Очень странный и настораживающий. Как только эта трель долетела до ушей Фабиана, он тут же вскинул палочку, хотя и понимал, что это лишь эхо, но рефлексы за годы были уже отточены. Он сглотнул, понимая, что происходит. Теперь они действительно для оборотней стали добычей, которую те окружили и загоняли, как овец.

Только вот они не учли, что маги не овцы. Пруэтт уж точно. Без боя сдаваться он не собирался. Волшебник сглотнул, чувствуя, как все тело его наполняется решимостью. И тут где-то в глубине зазвучал голос, который призывал остыть и быть разумнее столько, сколько Фаб себя помнил. Да-да, адекватность в его голове всегда звучала голосом брата. И вот уже в голове у Фабиана начался диалог сумасшедшего.

"- Ну, ты, конечно, отчаянный. Но не идиот же. Возможно, они не будут драться.
- Не будут?? Карадок вряд ли представлял им угрозу.
- Карадок явился в полнолуние. Скорее всего. Сегодня не полнолуние.
- Ну да, ну да. Они нам чаю нальют и отпустят.
- Можно попробовать поговорить...Если оборотней много, а, скорее всего, их много, кто-то может пострадать. Ты не сможешь защитить всех троих сразу.
- Мерлин!"

Фабиан выдохнул. Еще раз вдохнул. И снова выдохнул. Стараясь успокоится, взять себя в руки и не сжечь все к хренам волчьим сразу. "А кстати. Огонь им вряд ли нравится."

Группа вышла из каменного коридора к огромному дубу, когда Фабиан заметил летящий предмет. "Протего!" - он снова вскинул палочку вперед и уже наблюдал, как стрела, выпущенная кем-то невидимым глазом, ударилась в невидимый щит и отлетела назад, воткнувшись в кору толстого дерева.

- Вот и поговорили, - буркнул волшебник, оглядывая открывшуюся территорию. Видно никого не было, но Фаб был готов поставить весь табун, что за дубом стоит враг. И, видимо, стрела была пущена чтобы предупредить - дальше лучше притормозить. Но волшебник был готов к бою, палочку не опустил. - Ладно, долго будем стоять?

Фабиан не слышал голоса Фенрира, звавшего Римуса, не для его слуха были эти слова.