Человеческую усталость не измерить количеством пройденных ступеней, выпитых чашек чая или часами, проведенными без сна. Она не всегда приходит тяжестью в ногах, ломотой в пояснице или неприятной сухостью под веками. Иногда усталость оказывается куда изобретательнее, забирается под кожу, устраивается где-то между ребрами, под самым сердцем, и начинает потихоньку вынимать из человека то, что еще совсем недавно делало его самим собой. Любопытство, раздражение, желание спорить, доказывать, кусаться, в конце концов. И однажды выясняется, что тебе уже максимально все равно, сколько ступеней осталось впереди, сколько дверей придется открыть и сколько раз на тебя уничижительно посмотрит незнакомая женщина с карандашом в волосах.

Да. Алекто Кэрроу устала. Не так, как уставала после особенно бестолковой смены в министерстве, когда ноги гудели от бесконечной беготни между кабинетами, а в голове продолжали шелестеть чужие пергаменты. Сейчас ей казалось, будто кто-то взял ее за шиворот, хорошенько встряхнул и вытряхнул все содержимое, оставив одну оболочку, которая по какой-то совершенно нелепой причине продолжала сидеть на неудобном стуле и держать спину прямо, как учили с самого детства.
За дверью раздался голос Тиберия. Лекто сразу не разобрала слова. Сначала она узнала интонацию спокойную и ровную, с той вежливостью, с которой Одли, кажется, мог бы объяснить даже дикому дракону, почему пожирать сотрудников министерства в рабочее время не предусмотрено внутренним распорядком. Но затем смысл произнесенного добрался до сознания, и сердце, еще мгновение назад замедлявшееся, как у лягушки в период подготовки к анабиозу, вдруг трепыхнулось, как маленькая птичка, обнаружившая, что клетку ее так и не заперли. Тиберий не произнес ни одного героического слова, не пригрозил превратить здешних служащих в жаб и даже голоса не повысил. Он просто назвал убийство убийством и отказался продолжать их странную игру, если правила предполагали, что Алекто придется расплачиваться жизнью за чье-то нездоровое любопытство. И отчего-то именно от этого у нее защипало в носу. Какие глупости. Она вполне могла сама за себя постоять, могла наговорить такого, что мисс Пучок пришлось бы исписать еще несколько страниц, прежде чем отыскать подходящую графу для определения степени воспитанности Лекто. Она могла бы даже попытаться проверить, насколько хорошо горят здешние казенные бумажки и папочки. Но Одли все уже сделал это за нее. Даже без малейшей попытки выяснить, нуждается ли она в защите. И впервые за долгое время Кэрроу даже не хотелось возмущаться. Она только опустила глаза на собственные руки, сложенные на коленях, и осторожно потерла большим пальцем костяшку указательного, где еще теплилось воспоминание о крепкой хватке Тиба.

- Что Вы чувствуете к своему спутнику?
Ну, что ж ты за дрянь такая.
Алекто медленно подняла взгляд на женщину, и на ее губах появилось нечто, весьма отдаленно напоминавшее улыбку. Она могла бы ответить, могла бы рассказать про уважение, благодарность, доверие, профессиональный интерес, да хоть про восхищение способностями Тиберия находить приключения там, где нормальные люди находят только пыльные архивные шкафы. Но говорить почему-то не хотелось совсем. Ведьма смотрела на перо, застывшее над бумагой, и чувствовала, как внутри поднимается знакомое отвратительное ощущение. Будто кто-то снова пытается заглянуть туда, куда его не приглашали, приподнять крышку с накрепко закрытого сундука и приняться перебирать его содержимое своими грязными ручонками. Кэрроу уже почти разомкнула губы, чтоб объяснить этой дорогуше, куда она может сходить с вопросами о том, что ее совершенно не касается, но Тиб, будто сумевший расслышать даже не высказанное, снял вопрос. Просто взял и снял. Он отвечал на вопросы женщины ровно и обстоятельно. Лекто слышала каждое слово, особенно то самое уважение, за которым последовало нетерпение, и даже нашла в себе силы коротко усмехнуться. Что ж, уважение - вполне себе приличная вещь. Ее можно положить в карман, как аккуратно сложенный батистовый платочек с инициалами, и доставать исключительно по мере необходимости. Оно не требует ничего взамен, не заставляет краснеть до кончиков ушей и уж точно не превращает совершеннолетнюю ведьму в пятнадцатилетнюю дурочку, которой однажды хватило ума поверить в совершенно неподходящие вещи. И все же почему-то хотелось, чтоб он сказал что-нибудь еще.
Но вместо этого женщина поставила печать, выдала пропуск, а Тиберий обернулся, наконец, к ней.

- Пойдем.
Алекто поднялась, но ноги оказались неожиданно ватными, словно за время допроса кости из них вынули и заменили облаками хлопка. Она сделала один шаг, потом второй, а потом остановилась перед Одли и посмотрела прямо ему в глаза. Внутри будто бы ничего не осталось. Ни злости на незнакомую женщину, ни обиды на изменившуюся интонацию Тиберия, ни даже прежнего любопытства к этому невозможному месту, где чужие судьбы раскладывали по бумажным клеточкам с таким усердием, будто бы допусти они одну ошибку, и новый день не наступит. Все это существовало где-то далеко, за пределами ее собственного тела и мыслей. Как шум дождя за плотно закрытым окном, когда слышишь его, но уже не пытаешься различить отдельные капли.

Алекто протянула руку, но не для того, чтоб ее вели, не потому что боялась потерять, и уж совершенно точно не из-за какой-то там влюбленности, будь она трижды проклята со всеми, кто придумал это дурацкое слово. Просто ей вдруг отчаянно захотелось, чтоб Тиберий взял ее за руку. И не отпускал, как можно дольше. Девичьи пальцы скользнули в его ладонь, и Лекто коротко выдохнула носом, чувствуя. как знакомое тепло оплетает ее руку.

Их выпустили без дополнительных вопросов. Женщина проводила обоих к выходу, за которым обнаружилась огромная железная дверь, совершенно не соответствующая размерам окружающих помещений. Темная, тяжелая, с массивными заклепками и крошечным зарешеченным окошком на высоте человеческого лица, дверь скорее напоминала вход в тюрьму, нежели проход к долгожданной свободе. Удивляться, однако, было нечему. После всего сегодняшнего дня за этой дверью мог обнаружиться хоть кабинет самого Мерлина, хоть очередное поле с зачарованными детьми, хоть собственная спальня с разбросанными по полу вещами и спящим в ворохе одеял братом. Кажется, темноволосая ведьма уже была готова принять любой вариант, только бы ей перестали задавать дурацкие вопросы.
- Надеюсь, что за ней не предусмотрена еще одна лестница, - пробормотала Лекто, едва шевеля губами. - Я совершенно отказываюсь считать ступени. - И уже почти отвернулась, когда в спину ей прилетело последнее замечание.
- С природной магией, мисс Кэрроу, стоит быть аккуратнее. Есть риск раствориться в утреннем тумане.

Алекто вспомнила влажную траву, детские голоса, венок, который так хотелось сплести, и странное ощущение, будто достаточно сделать еще один шаг, чтоб перестать понимать, где заканчивается мир и начинается что-то другое, древнее, не принадлежащее ни одному из известных ей магических законов. А что если действительно так можно? Не умереть, не исчезнуть в привычном понимании, а просто раствориться, стать частью тумана, который поднимается по утрам над травой, цепляется за ветви деревьев, проникает в легкие и однажды просто перестает тебя выпускать.
Голова закружилась так внезапно, что Кэрроу даже не успела рассердиться. Железная дверь качнулась перед глазами, пол под ногами сделался мягким и податливым, и Лекто невольно пошатнулась в сторону Тиберия, упираясь свободной ладонью ему в грудь. Он отреагировал мгновенно. Его крепкая рука обхватила ее за плечи, притягивая ближе, удерживая от совершенно позорной перспективы осесть на пол перед носом у этой канцелярской ведьмы.
- Все нормально, - проговорила она тихо, - просто, кажется, я немного устала.

Она даже попыталась усмехнуться, но вышло не слишком убедительно. Вместо этого Алекто осторожно прислонилась виском к плечу Тиберия, позволив себе несколько секунд непозволительной слабости. От него пахло пылью, тканью пиджака и чем-то неуловимо знакомым, что за сегодняшний день успело сделаться почти родным. И если бы сейчас кто-нибудь предложил Алекто еще раз пройти весь их путь, но с условием, что Одли будет держать ее именно так, она, наверное, не сразу нашлась бы с отказом.

Железная дверь с грохотом распахнулась. За ней обнаружилась пустая площадка, ограниченная четырьмя совершенно голыми стенами, ни окон, ни других дверей. ни даже какой-нибудь захудалой таблички, объясняющей назначение помещения.
- Если это еще одна проверка, я собираюсь провалить ее намеренно.
Они вошли, и через секунду дверь захлопнулась с таким грохотом, что ведьма невольно вздрогнула и чуть крепче сжала пальцы чародея. А затем все вокруг загрохотало. Сначала где-то далеко, потом ближе, звук нарастал, превращаясь в оглушительный непрерывный рокот, от которого закладывало уши и начинали неприятно ныть зубы. Все это было очень похоже на лифт, но стены не двигались, пол оставался неподвижным, даже складки ее юбки не колыхались, хотя по всем законам здравого смысла помещение должно было нестись куда-то с совершенно чудовищной скоростью. Грохот поглотил все звуки вокруг. Пять минут. Или около того. Пять бесконечных минут. А потом все разом стихло. Да так резко, что внезапная тишина показалась еще громче предшествовавшего грохота. Раздался сухой щелчок, дверь медленно открылась.

Алекто приготовилась увидеть все, что угодно: ледники, пустыню, рассвет на северном полюсе, но за дверью оказался коридор. Лекто моргнула, потом еще раз, посмотрела на дверь, на коридор, на Тиберия.
- НЕТ!
Где-то внутри под самым сердцем что-то предательски дрогнуло, сначала наружу вырвался короткий смешок, совершенно не соответствовавший обстоятельствам. Алекто попыталась поджать губы, но это только усугубило положение. Следующий смешок оказался громче, третий и вовсе вырвался с каким-то совершенно неприличным всхлипом. Она закрыла рот ладонью, но толка не было. Смех вырывался сквозь пальцы, становясь все громче, все отчаяннее, пока Кэрроу не согнулась пополам, цепляясь за руку Тиберия, потому что ноги окончательно перестали держать ее. Они прошли через туман и зачарованные поля, через бесконечные лестницы, чужие записи, нелепые допросы и угрозы сжечь ее на костре, они оказались в железном ящике, который пять минут грохотал так, будто летел к центру земли.
Чтобы вернуться в тот самый проклятый архив!

Чуть в стороне послышались шаркающие вполне себе человеческие шаги. На пороге показался старый архивариус с фонарем в руке. Он выглянул на шум и удивленно уставился на парочку, стоявшую перед ним.
- А я вспомнил, что запер вас и поспешил вернуться из дома так быстро, как только смог.
Вот тут Алекто окончательно погибла. Она захохотала так, что пришлось зажмуриться. Ведьма запрокинула голову и попыталась вдохнуть, но не смогла и снова рассмеялась так, что аж ребра разболелись.
- Вы, - выдавила она, - Вы вспомнили?
Новый приступ хохота согнул ее почти пополам.
- Тиберий, он вспомнил.
Девица смахнула собравшиеся в уголках глаз слезы тыльной стороной ладони, подняла на Тиберия свои глаза и, все еще захлебываясь смехом, прошептала:
- Только, ради Мерлина, не говори ему, откуда мы вернулись, а то решит еще, что нам нужен новый пропуск.