Осень пахнет гниющей землей и железом. Будто воздух помнит кровь на руках Римуса и шепчет: ты - чудовище.
Блять.
Будто он и сам этого не знает.

Листья липнут к подошвам, как ебаные ночные кошмары. Вода в лужах - зеркало, в котором слепым оскалом разлагается чудовище. Оно никуда не уйдет, нет, оно счастливо выпивать все лунные ночи Люпина. Оно разрывает его изнутри каждый раз, чтобы вырваться наружу; оно сдирает с себя Римуса человеческими ошметками. И торжествуют всю ночь, объедаясь грязным пиром бездумных животных инстинктов.
Римусу противно. До тошноты, до немой злобы, которая вздувается синими венами на руках в линиях шрамов. Подростки прячут рубцы от острых лезвий, а Римус - следы от зверя. Подростки закатывают истерики, ненавидят предков за контроль, а Римус - обращается в чудовище и убивает мать.
Он хотел, как же, блять, сильно, он хотел, чтобы его мир ломали ругань с родителями за плохие оценки и пирсинг в языке, а не волчьи когти.

Хогвартс пахнет пылью и теплыми телами, закрытыми в одинаковые мантии. Но Римус никого не замечает, так ему кажется, что не обратят внимание и на него. Ему это не нужно. Прямой взгляд его раздражает, как зверя, для которого это равняется актом агрессии. Прямой взгляд его настораживает: ему кажется, что все уже обо всем знают. Ему стыдно, будто он ходит в грязной поношенной одежде, которую так хочется сорвать.
Но нет, его самого сорвет с себя очень скоро чудовище. Но стыд останется. Как и злость.
Иногда ему думается: пусть лучше чудовище не возвращает его самого; пусть проваливает подальше от мира, который знаком Римусу, пусть грызет и рвет, пусть рычит и свирепеет пьяным торжеством голода там, откуда не вернется. Чтобы ему больше не приходилось просыпаться, смотря на лунный календарь пустым взглядом. Чтобы не пришлось жить от обращения до обращения, ненавидя в себе то ли себя, то ли незнание, как все это закончить.

Классы пахнут отсыревшей тряпкой, которой вытирают следы с доски, но не изнутри самого Римуса.
Он не хотел думать о маме, но все же думал. А когда думал, то хотел вспоминать лишь хорошее, но в голову так паршиво, так грязно лезли другие мысли.
Римус даже допускал эту скользкую мысль откровенной слабости.
Жаль. Жаль, что отец не убил чудовище, когда обнаружил эту тварь обгладывающую его жену.
Римус не помнит. Это его иллюзия спасения. Иначе бы он сошел с ума.
Но оно помнит. Прекрасно помнит вкус магла. Чудовищу нравилось, как мясо кричало и вырывалось, пока оно рвало и обгладывало полуживой крик со скелета. Разве не это наивысшее наслаждение? Абсолютный хищник, во рту которого плавится пугливая плоть. Разве это не естественно, когда добыча щекочет язык? Когда заполняет бездонный желудок? Люди хотят, чтобы их съели. Иначе зачем их секреции, их железы так сладко пахнут?
Они зовут.
И чудовище приходит.

Коридоры пахнут голосами, которые уже не принадлежат тем, кто их сказал когда-то. Школа помнит каждого, но Римус не хочет, чтобы запоминали его. Он не Джеймс, не Сириус; он не хочет наследить. Потому что его следы - это всегда чужая кровь.
Блять, опять мысли о матери. Все всегда сводится к ней. И память о ней - комната без окон. Когда Римус входит туда, воздух узнает его первым. Дом - их дом - все еще дышал ее именем: чашка, флакон духов, клубничный джем в банке. После ее смерти мир не сделал паузу, просто слегка изменился запах.
До отъезда в Хогвартс, Римус ловил себя на безумной мысли, что ищет шаги матери рядом со своей комнатой, но она не возвращалась: только тенью под глазами, только острыми лезвиями слез, кошмарами и бесконечным, неподъемным чувством уничтоженного сердца. Она не вернется, только боль смотрит изнутри тишины. Она не вернется, потому что чудовище сожрало ее дорогу в завтра. Она не вернется, потому что даже магия не спасает от сыновей с острыми зубами, сорвавшихся с цепи.
Она не вернется.

Дышать тяжело от вины. Вина - это не чувство, а тело, которое всегда садится рядом и просит вновь и вновь рассказать, как все было. Чтобы убить тебя окончательно. Вина - это мокрая одежда, которая не высыхает на солнце. Вина - это болезнь, от которой нет таблетки.

Римус поднимает взгляд, но не голову. Небо светлое, солнечное. Его руки заняты книгой, а мысли - истязанием. Ничего нового. Это тоже его злит, в минуты, когда Римус вдруг хочет заступиться за себя перед собой. Его бесит, что от одного изящного наказания он переходит к другому. Его бесит, что ему не хватает ярости сожрать весь этот мир, который его так заебал. Его бесит солнце, он ненавидит луну.
Он злится, что все это не важно. Плевать, какие оценки будут, какие результаты на экзаменах он покажет. Потому что он - оборотень. Все знают, что лучше проколоть вену спидозным шприцом, чем улыбнуться оборотню.
Мародеры - исключение. Они просто больные на голову. Или были детьми. Со взрослыми так не бывает.

Ухмыляется собственным мыслям. Ухмыляется затравленно, устало, освежевывая боль. Будто бы пытается найти эту тонкую грань, перейдя которую с легкостью сможет сказать "как же мне похуй". Как найти сокровище собственной аморальности. Как выпустить чудовище, которому нет дела до боли.

Прикосновение.
Незнакомое.
Нейроны вскрикнули, будто испуганные, а после возмущенные наглостью.
И Римус резко двигает плечом, поворачивая голову.
Бледно смотрит затравленным взглядом; из-под ресниц пульсирует чернотой зрачков немой рык.

Резко вдыхает. Будто бы испуг, но нет, он вдыхает запах отрывистым вдохом.
Она, а это была она, имя которой он не забыл, а просто не знал. Имена для него набор звуков, на которые нет смысла обращать внимания, все равно не произнесет.
Она.
И первое, что он понял, когда действительно на нее посмотрел: она пахнет медовыми яблоками, а еще разгоряченным телом из-под спортивной формы. Пахнет свистом ветра в растрепанных волосах, пахнет нетерпением.
Чудовище бы с удовольствием провело языком по изнанке ее горла. Чтобы яблочная кожура лопнула, чтобы полился железный яблочный сок.
Люпин бы с облегчением просто ушел в класс по заклинаниям.

- Не прикасайся ко меня, - серьезно произнес Римус. Ему удивительно, что приходится с кем-то разговаривать, удивительно, что о таком.
Никогда такого не было. Никто не забирался на его территорию без спроса.
На затылке мурашками, словно вздыбилась шерсть, покрылась кожа.

Его голос был негромким, но твердым. Как тихое предупреждающее рычание зверя, которому плохо, которому больно, к которому нельзя прикасаться, дура.

Пытается найти ей оправдание.
Потому что он-  хороший волк и не станет откусывать голову за оплошность.

Рентгеновский взгляд разбивается о солнце, запутанное в ее волосах; там пылает свет - костров или фар автомобиля, который вот-вот превратит целостность в недостающие кусочки мясного пазла ударным метаморфизмом. Он чувствует ее присутствие настолько сильно, что это вытесняет его самого. Она - прикосновение, о котором не просили. Она - эгоистка, ведь именно так ведет себя солнце.
Светит.
И плевать, что кто-то хочет укрыться в тени собственных мыслей.

Пытается найти оправдание.
Она обозналась? Она ошиблась? Пусть поймет это и уходит. Пусть эти дождевые тучи скроют свет, пусть останется не ее присутствие, а лишь следы; чтобы он вдруг неожиданно для себя захотел выследить ее по запаху...

Кровь.

Этот острый феррум угадывается патиной на рецепторах языка. Он парадоксально чувствует носом ее кровь у себя во рту. И на мгновение они становятся ближе, пусть она этого никогда не ощутит. Его сердце скулит от чужой боли. Эта звериная эмпатия, которая всегда честнее человеческой правды.
Римус чувствует ее кровь на губах. Будто бы это он виноват в том, что случилось, или же пытался зализывать ее рану, но она его не подпустила, потому что для нее это смешно. Она ведь справится сама.

Снова кровь.
Но эта кровь другая. Живая, ярко-красная. Как покусанные губы, как костяшки после удара со злости о стену, как лопнувшие капилляры глаз от летней бессонницы, как обожженный кипятком язык. Эта кровь не похожа на застывшую воду, на трясину и протухший йогурт. Эта кровь не отвратительна. Она не напоминает о том, что он - чудовище. Она лишь говорит о том, что перед ним человек.

Взгляд в сторону. Чтобы солнце ее пытки не светило прямо в глаза. Он будто бы ищет мирные пути отступления. Уходить не стыдно, если это не твоя война.
Он чувствует ее кровь, чувствует мягкий запах ее горячей кожи, видит ее форму. Она из команды по квиддичу, как Джеймс. Римус знает, что адреналин сводит с ума подростков, которые итак подсели на половые гормоны, как на иглу.

Возвращает взгляд к ней.
Смотрит чуть дольше, едва склоняя голову, как пес, который не понимает слов, но по интонациям пытается прочитать: ударишь или погладишь?
Едва хмурится. Но ему это даже идет. На его лице появляется тогда хоть что-то, кроме восковой отстраненности.

Теперь, изучив ее изнутри, услышав запах, он вдруг решил посмотреть снаружи.
У нее пронзительный взгляд. Будто единственный здесь волк - она.
Она и волк, и щепка, что впилась в кожу его плеча прикосновением. Она и волк, и молчание вывернутое наизнанку.
Ее взгляд.
Как острие кости скрежет о камень.
Как голос под водой.
Как яблочный сок, пролитый на футболку.
Как облизывать пальцы от меда.
Липко.
Вязко.
Не заканчивается.

Она коснулась, а он сбросил руку движением плеча.
Теперь она хитрее. Касается тем, что не смахнуть с себя: взглядом.
Трогает глазами. Порывисто, без разрешения, намереваясь раздвинуть границы, как прутья решетки, за которой он спрятался.
И Римус в мгновение осознал, что это его раздражает. Как заусенец, который слишком сильно дернул, как слово, которое не выговорить с первого раза. 

Его это раздражает, но вместе с тем он наблюдает океанариум ее звездных глаз.
Разве он видел такой голубой? Разве что подняв взгляд к небу.
Разве бывает такая манящая пигментация радужки?

Римус смотрит на нее, словно пробуя на вкус. Ее облик для него шрифт Брайля, который он не станет читать пальцами.
Это удивительное чувство, когда черты лица еще не узнаваемы, когда лицо ничего не напоминает. Она, как книга, которую он никогда не брал с полки.
Как новый фрукт.

Как узнать насколько она вкусная?

Только чудовище знает ответ: попробовать.
Пусть она целует розовую пасть, как спелая хурма; пусть вяжет, пусть сводит, пусть ее мышцы замыкают бесконечность крика.
Пусть плачет солью на влажном языке, пока коренные зубы давят до треска ее алмазное бесстрашие.
Пусть обнимает сладостью горло, чтобы судорога удовольствия свела инстинкты в одну единственную точку вульгарного обожания.

Она снова касается.
Римус чувствует что-то знакомое.
Да, ощущение, к которому нельзя приближаться, его нельзя надкусывать и выпивать, потому что чем больше, тем мучительнее душит жажда.
Как есть соль.
Чувствует эту темную, болезненную наготу злости. Загнанную, как гончая, упустившая цель.
Римус все еще пытается оправдать ее, потому что так поступают люди. Но его бесит, бесит, что кто-то решил, что может надорвать его уединение и заполнить целиком.
Его бесит, что люди решают за него. Она решила, что будет так. И ей плевать, что так быть не должно!
Ему отчаянно хочется защитить свое право остаться одному, и в равной степени не хочется проблем.
Каждый раз, стоило в его голове появится чему-то темному, он бесконечно вспоминал шанс, который подарил ему профессор Дамблдор.
Римусу нельзя злиться.
Нельзя быть неудобным.
Нельзя приносить проблемы, как репейник на шерсти после обращения.

Плевать, что ему больно, что ему плохо. Он просто должен.

Он смотрит.
Всего пара мгновений.
Во взгляде читается усталость разбитого спутника, чей космический мусор впивается в сужающиеся зрачки.
Во взгляде читается не просьба, а мольба оставить его и никогда не трогать, даже если нужно зажать рану.

Дышит глубже. Уже не пытаясь уловить ее запах, а пытаясь выгнать из себя злость.
Выдыхает. И она улетучивается.
Вдыхает - возвращается.

Он тоже будто бы человек, но смотря на нее, ему так хочется сказать: «глупая человеческая девчонка».
Взгляд меняется. Он устал держать равновесие еще в тот миг, когда проснулся в крови матери.

Взгляд меняется.
Лезвие дыхания на грани между «еще немного» и «хватит».
Он устал, что люди забирают его воздух. Устал, что каждый вдох - это просьба о пощаде.

Римус больше не хочет быть добрым. Мурашки по телу не от страха, а от перенапряжения. Он терпел, и терпение его было как раскаленный металл, пока взгляд не начал пахнуть болью.

Она не просто коснулась его.
Нет.
Сейчас, когда ему так плохо, он ощущал это глубже. Как вскрытие. Будто она препарирует его, чтобы залезть в волчью шкуру и самой стать волчицей.
Она пробирается в него. Нагло, уверенно, будто имеет право.

- Я сказал, - Римус поднимается, он едва сутулится, как искаженная тень из кошмаров. Он не подходит ближе, но ростом нависает сверху, будто бы сейчас проглотит это медовое яблочко. Проглотит эти глаза. Синие, как взмах китового плавника. Большие, как мировое океан.
Проглотит ее полностью. С метлой, с формой и солнечным светом.
Потому что она его достала.
- Не трогай меня, - повторяет он. И шагает в сторону, удерживая в руке книгу.

Должны быть пределы. Должны быть границы.
Кто победит?
Злой волк, откусывающий головы. Или Она.

Не заразная.
Римус реагирует слишком остро. Это не выражается, но он ощущает, как холодные жвала тревожности проедают плоть самообладания.
Она - нет. Он - да.
Заразен голодом полной луны. Она бы хотела такой жизни. Римус уверен, что она бы сошла с ума, как те, кто выбирают смерть, если их укусили.
Если бы она только знала, что он такое. Тогда бы оставила в покое.

Зачем я тебе?

Ты думаешь, что я легкая добыча. Я просто волк с переломанными лапами. Я сам сгрыз собственные кости, чтобы никому не причинить боль.
Лишь себе.
Но это такая ничтожная плата за все то, что я уже сожрал со скелета человеческого.
Ты думаешь, что я жертва. Ты думаешь, я истекаю кровью, истекаю чем-то, что вне химических составов: я истекаю злостью, которая выливается из моего молчания и заполняет пустоты слов.
Ты думаешь, что я твоя жертва. Но я не жертва и не твой. Я просто волк с переломанными лапами. Я их сломал, чтобы никого не укусить. А ты протягиваешь руку, чтобы коснуться. Боже, блять, ты что не видишь, что я откусываю твои пальцы?

Римус смотрит. Глазами, в которых не кончается его вечная ночь.
Смотрит и рычит даже на собственную тень, чтобы не показать, как же чертовски больно.
Его рана могла бы затянутся, но стоит ей подойти ближе - кровь снова говорит о том, что он сделал.
Он мог бы попросить ее. Попросить ее словами, но он не знает, как говорить.
Он укусит, когда захочет тепла. Он молчит, когда ломается внутри.
А она тянется, как человек, который не боится быть разодранным, но лишь потому, что ее еще не сьели звери.

Слышит ее шаг. Звук, словно кость решает, стоит ли треснуть.
Слышит другой шаг. Как пульс, который ему не принадлежит.
И еще один. Если бы жгучее солнце решило пойти за ним ожогами.
Римус чувствует: еще немного и между ними не останется ничего, только выжженный воздух.
Он это чувствует: ее настрой. Она не уйдет, даже если он клацнет зубами.
Вот только он все никак не может понять:
Зачем я тебе?

Вот он мир, который может инфицировать и сожрать Римус. Этот мир защищают волшебники, уничтожая возможность дышать?
Вот он мир, который не должен быть съеден. Мир, который сам разевает свой рот коренных зубов. Мир, который обнажает шею, провоцируя вырвать из него жизнь.
Если люди такие, то Римус и правда не человек. Он не понимает. Он - зверь, который заблудился в мегаполисе: его пугают фары, пугают пожары огней из высоких муравейников, звуки и желания.

Он не видит, но слышит ее. И даже больше: чувствует.
Если бы были когти - обнажил, была бы шерсть - зарылся поглубже.
Так долго он пытался быть нормальным в ненормальном мире.
Что будет, если он станет своим в этой психушке?

Отец так часто повторял, что Римусу нельзя говорить о том, кто он. Но, если люди могут быть такими жестокими, разве их испугает какое-то чудовище из плюшевых кошмаров?
Должно быть оно станет для них декоративной зверушкой в клетке насмешек.
Римус устал.
Он думает, как отмотать время назад и изменить траекторию, чтобы не споткнуться и не утонуть в этой нефтяной пленке, которая схватила океан глаз.
Она не слушается. Не будет, не хочет. Принципиально. И это целая экологическая катастрофа между ними: она его сжигает, он ее травит бездействием.
И Римусу не нужно втягивать носом воздух, чтобы понять ее намерения: они в водовороте ее глаз, на радужке которой зарубки убитых ею слабаков; ритуальный танец вращающихся пластиковых манекенов с пылающими лицами.
Он не хочет стать очередной ее победой.

Осень. Паршивая осень, зачем ты гонишь стаи птиц на юг, зачем сводишь с ума злых девочек?

Как он беспомощен. Ведь силу он отвергает, а слова никогда не были его оружием.
Почему бы ей просто не оставить его в покое? Она уже ранила его, зачем добивать?
Это азарт. Она не оставит незаконченным дело. И, когда он пытается уйти, оставляя кровавый след, она неумолимо, словно охотник, следует по его уязвимости.
Она хочет подстрелить его прикосновением. Но руки ее не свинец, а солнце.

Сжимает палочку.
Она сжимает палочку, будто бы уже произнесла заклинание.
Они не в дуэльном клубе. Что она делает?
Римус смотрит на нее, как никогда ни на кого не смотрел. Он не понимает ее, не может ни прочитать, ни угадать мотивы. Яблочный теплый запах обманывает его, потому что в ее взгляде наркоз ледяного огня.
Идиотские девчонки, их только Сириус понимает. Люпин просто далек от общения: для него любой человек химический состав, действие которого он не понимает.
Если Римус смотрит, то слишком пристально.
Если Римус принюхивается, то это странно.
Если Римус говорит, то слишком прямо, слишком грубо.

И вот сейчас перед ним смесь глицерина и азотной кислоты.

Римус смотрит, как она сжимает палочку. На ее тонкие бледные пальцы: не верит, что они могут делать больно, но совершенно точно знает, что сделают.
Не зря на ней кровь, не зря от ее горячей кожи терпко пахнет кортизолом. Она ему даже нравится; он этого не понимает, но его молекулярный состав хочет броситься в эту головокружительную денатурацию.
Она красива, пусть Римус не знает стандартов красоты. Она слишком дикая, куда более дикая, чем волчья стая. У нее кровь, но ей больно не от этого.
Римус просто знает откуда растут корни злобы: из боли.

У людей тоже волчьи повадки? Иначе откуда он так хорошо понимает, что она хочет сделать ему больно?
Понимает и осознает, что терпеть не хочет.
Он бледен, ведь скоро полнолуние. Ему паршиво, он чувствует, как волк скребется когтями на изнанке черепа. Чудовищу она нравится куда больше; оно хочет ее съесть.

Ее взгляд, ее прикосновение - это приманка, чтобы вытянуть оборотня из темноты проклятья. Она хочет, чтобы чудовище увидело другой свет, кроме лунного.

Римус достает палочку из мантии. Без рефлексов, почти лениво: он не дрался раньше. Только со зверями, только в беспамятстве. На его коже много шрамов, но он не знает их истории.
Он думает, что будет больно. Кому-то из них точно.
Он думает о госпитале в дальнем крыле Хогвартса. Не хочет приходить туда излишне много. Римус ненавидит это светлое место, затопленное солнцем и ласковым вниманием целителей. Римус ненавидит эти койки, которые выучили его силуэт. Ненавидит эти стены и витражи, в которых за пять лет не осталось ни единого секрета. Ненавидит хруст белых простыней, горькие настойки, шаги вне госпиталя, которые отдают эхом свободы, от которой Римус так далек.
Мадам Помфри, как и госпиталь, пахнет стерильной чистотой. И этот запах не пустой, а переполненный тошнотворной густотой медикаментов. Душный, сладковато-хлорный, въедливый в память. Глубже, чем кровь.

- Экспеллиармус, - произносит он, чтобы выбить палочку из ее рук. Он - волк, который не понимает человеческую речь, но у него прекрасно получаются заклинания.
Не трогай - не просто просьба. Это образ жизни. Поэтому Римус прекрасно владеет заклинаниями с детства. Его обучал отец, который думал, что его сын навсегда останется заперт в их волшебном доме.

Римус не хотел в госпиталь. Его нос переполнен осенью, там нет места пробиркам и припарками.

В солнечном сплетении сингулярностью скрутилась боль в черную дыру спертого дыхания. Это не сколько больно, сколько рождение сверхновой идеи осознания. Воздух сиротливо скомкался на краю мысли. Дыхание на мгновение стало не важным. Она снова его коснулась. Грубо, слишком вплотную, будто стараясь продавить решетку груди, чтобы дотянуться до сердца. Она снова это делает, и Римус думает о том, какими разными бывают прикосновения. Они тоже как дикие звери, то нежные, то злые. То лижут, то кусают.

Он никогда не дрался, пусть и мальчик.
Она так много дралась, хоть и девочка.

Дурак.
Римуса никогда не называли дураком: у него были идеальные оценки и поведение. Дураки так себя не ведут.
Дураками он мог бы назвать Сириуса и Джеймса. Они вечно пытались оставить баллы факультета где-то вне общего счета.
Римуса же сделали старостой. Дураков не ставят на такие должности.
Но он понимал, что она не об этом, а обо всем остальном. О чем Римус бы никогда не сказала вслух. Понимал о чем она, несмотря на то, что они ничего не может о нем знать. О нем известно лишь то, что разрешает профессор, а это очень мало.
Римус даже не может никому сказать о том, что сделал этим летом. Несмотря на то, что у него есть друзья, убийство матери остается еще одной тайной, очередным скелетом на его кладбище самоуничтожения. Он каждую ночь эксгумирует могилы, чтобы причинить себе боль. Никак не может удержаться: инстинкт приказывает рыть кости, чтобы снова и снова обгладывать протухшую реинкарнацию травм.

Она так близко. Римус думает: когда он успел ее пустить? Но после вспоминает, что ей не нужно разрешение.
Ее дыхание касается щеки - не ветер, не слово, а просто память о боли, которую она вложила прикосновением в сплетения костей и солнца.
Мир Римуса, как всегда, не в порядке и простужен. Свет дрожит в ее волосах, где-то остывает чай и чей-то труп. Она только что сделала не шаг навстречу, а создала тишину между невозможностью вдохнуть и желанием выдохнуть.
Она ударила его, и Римус ощущает, что это не из злости, а чтобы напомнить ему, что его тело все еще реальнее, чем оборотень, и ему не удастся вечно скрываться. Она ударила его, чтобы показать, что не только он может выбивать из себя воздух в безмолвном крике. А он согнулся, и в этом движении было понимание. Согнулся, как и прежде обнимая пустоту, а из его рта медленно поднимался пар - не от боли, а от удивления: как птица, которая не знает куда лететь после выстрела.

Она так близко. Ее глаза, покрытые оледенением. Ее глаза говорят о том, что дышать рядом с ней можно только через соль. Римус мог бы что-то сказать, но тогда бы его слова всплывали черными и блестящими морскими придатками, как мертвые рыбы на поверхность тишины. Она смотрела, и ее глаза отзывались эхом нефтяной волны: темные, как слова "не хотела", а мысль "но сделала" заворачивалась в спираль, уходя все глубже, туда, где свет больше не живет: на дно.
Когда она здесь, настолько рядом, что он может сломать ее когтями, он видит, что глаза ее - не небо, а океан после разлива: все еще свет, но ранен. Ее взгляд, когда она смотрит, смотрит так лишь на него, ложится на кожу плавно, как прилив из жидких кинжалов, оставляя запах кристаллов соли и железа. В ее зрачках плещется штиль, но если взглянуть дальше - движутся течения, темные и упрямые, способные затопить дикий лес.

Римус выпускает палочку из рук, потому что она так хочет. В какой-то момент, чтобы все это закончилось, он понял, что лучше не спорить. Все же, каким бы ни был злым волк, человек - самое опасное существо.
Она - человек и тянется к волку; он - волк и тянется к запаху моря и крови.
Закрывая глаза, Римус забывает язык, слушая кости.

Хорошо, я отпущу. Отпущу из зубов намордник.
Я сделал все, чтобы ты не стала объедками, которые я закопаю в осеннем лесу на голодную зиму. Я сделал все, чтобы яблочный мед остался на твоих белоснежных костях, но ты, видимо, не нуждаешься в плоти и просишь чудовище раздеть тебя, слизать плотоядным языком эту тесную кожу. Я даже не помню твоего имени, так зачем я тебе?

Она говорит, что не хотела атаковать, но что это значит, если она сделала больно? Римусу не понять человеческую речь, она будто вечная ложь. Если он говорит, то только первобытными фактами, без метафор и подтекстов. Разве речь не для понимания? Ее слова его только путают. Ее слова - шифр, понятный лишь ветру в волосах, лишь ее голубому в глазах, лишь ее крови на лице.
Римус наблюдает рану, она говорит с ним, пытаясь рассказать историю своего рождения.
Кто ее обидел, что теперь она хочет обидеть волка?

Девочки странные. Куда страннее Римуса. Девочки злые. Куда злее чудовища.

Вдохнул. Резко, словно наконец-то смог достигнуть берега. Мокрый и соленый, почти утянутый в океан. Как несчастный пес с полотна Гойи.
Бледный и бесцветный вдруг хватает ее за мантию: то ли хочет и дальше смотреть в ее глаза, даже если ударит, пусть так, то ли хочет отомстить утащив глубоко в чащу. Он мог бы схватить за руку, за плечо, за шею, за сердце, но он не может касаться пальцами, только когтями.
Римус не просто хватает ее за мантию, он резко тянет. Потому что он наконец-то видит на ее лице линию, подпись сражения, но им не принадлежащего.

Какая она легкая, какая же она легкая. Он не касался ее, но теперь может представить ее эфемерную кожу на ощупь, будто сахарная вата, которая не растает от его взгляда, а станешь лишь слаще. Он может представить ее мурашки, которые иглами по коже, пока она так зла. Она не ушла, а это что-то да значит.
На ее лице линия боли, как пунктир чужой жестокости.
Римус не любит боль, которой можно избежать. Она не избежала, не потому что не могла, а потому что не хотела. Она не поворачивается спиной и не оставляет без ответа.
Он вдруг захотел ей помочь. Или себе.

Тянет ее, как будто она ноющая боль. Тянет ее ближе к себе, чтобы удивительно прямо, нестерпимо внимательно взглянуть на ее порез на щеке. Но она такая легкая, что инерция опрокидывает их в палую листву, в могилу, которую они копали по одному. Они бьются о землю, как старые игрушки в царапинах и трещинах.
Он просто хотел спросить, кто оставил эту рану, но вместо этого навис сверху, заглядывая в глаза так, что начал тонуть.

Они падали, как если бы целый океан пролился на лес; пролился на шипы и клыки голодных сосен, чьи иголки остры, пока их не коснешься.
Она раскрывает ладони, сжатые в кулак. Раскрывает ладони, как птицы раскрывают крылья. И она царапает, царапает кончиками пальцев пустоту между ними и небом, падая, словно валькирия без перьев, как замерзшая слеза.
Ее волосы лучами солнца под водой. Ее кожа мурашками под одеждой. Ее сердце чувством под плотью.

Он никогда не был так близко ни к кому, кроме одежды на собственном теле, кроме кошмаров, что липким потом остаются на коже под утро.
Сознание всего на миг позволяет подумать, что это прекрасно, что этот мир - не пустая квартира, что он есть с кем-то, кроме себя. Это странно, но он с покорностью принял прихоть гравитации, упавшей на его плечи, будто сам воздух изменил материю, превращаясь в облако без боли.
Это так просто, когда есть кто-то рядом. Так просто, пока она не знает, кто он. Пока они не опомнились и не разбежались по своим углам подростковых комплексов. Пока гормоны не ужалили в нервную систему, заставляя неловко заикаться.
Это как то, что никогда не могло случиться, потому что он обходит людей стороной, потому что нет таких, как она, нет тех, кому станет интересно, что там дальше. Это было безопасно, но так скучно. Он всегда это понимал, но что ему оставалось? Среди породистых щенков, он - монстр в коробке. Никто не захочет забрать его домой, если он покажет мясные тесаки голодных зубов.

Они падали пару мгновений, но будто бы с астрономической башни, как созвездие "волк, пожирающий Ее", как звезды, несущие себя в жертву ради чужих загаданных желаний. Но они лишь падали. Не чтобы исполнить чью-то мечту, а чтобы разбиться, чтобы обломать осколки острых крыльев и успокоиться в земле.

Прикосновение.
Она снова его касается. В этот раз не по собственной воле.
Касается на инстинкте, будто это может удержать ее равновесие.
В Ы Н У Ж Д Е Н Н О Е    П Р И К О С Н О В Е Н И Е.
Это не желание - это акт собственного тела, с которым не успел договориться. Ее касания, как рисовать на промерзшем стекле. Ее касания стеклянные, холодные. Ее пальцы так замерзли. Он помнит их уязвимую бледность, пока она сжимала палочку в кулак, перед тем, как все потерять: контроль и возможность ударить в ответ. Цвет ее кожи, как чистые кости в глубине леса, как снег с каплей крови.
У ее прикосновений есть вкус, есть запах, а теперь и температура.
Теперь он знает о ней собственной кожей.

Они падают. И это выбивает воздух сильнее, чем ее щадящий удар.
Римус прикрывает глаза, пока на ресницах остается ее дыхание. Он знает, что попался в капкан, добровольно ринувшись по пламени осенних листьев на запах яблок. Знает, что, открыв глаза, увидит потрескавшиеся, словно вишня на морозе, губы. Знает, что увидит морскую лилию упавших волос. Увидит перламутровый голубой жемчуг в ее глазах. Увидит ее лицо так близко, а она увидит внутри него лунное чудовище и отшатнется.
Пока его глаза закрыты, она - темная вода. Дыханием на губах, на скулах. Его волосы, ниспадая, касаются ее кожи. И ему кажется, что он это тоже чувствует.
Если он откроет глаза, она загипнотизирует его безумным морем, впавшим в штиль; морем настолько прозрачным, что Римус сможет увидеть глубже. Дальше ее спортивной формы и даже кожи, сможет рассмотреть из чего она состоит, и щепки каких кораблей потерпели крушение в ее глазах.

Римус замирает, наконец-то открывая глаза. Ему неловоко, будто он сделал и продолжает делать что-то неправильное: зашел в ее море на опасную глубину и теперь не знает, где берег.
Он мог бы успокоиться, но ее щеки слишком красные, а ее кожа слишком сладко пахнет разрешением. И ее руки, словно подтверждение, все еще обнимают его шею. Как никто и никогда. С Римусом просто стать особенным, он столько всего запрещал себе, что почти что угодно может превратиться в дебют.
Он никогда не получал поддых, он никогда не падал с девчонкой в листву, чтобы пропахнуть осенью и смущением, он никогда не смотрел в такие голубые, как небо - нет, океан, - глаза. Он никогда не думал, что ему это понравится. В момент, когда она коснулась его, то смогла сломать замкнутый круг бегущих в водовороте муравьев.
Ему страшно, потому что волки начали просыпаться, их хищный фосфор глаз зашипел в мыслях.
Ему неловко, потому что он только и ждет, что она его вновь ударит и в этот раз по-настоящему, ровно так, как бьют злые девчонки, которых роняют без спроса на землю.
Ему странно, потому что прикосновение к шее на загривке слишком волнующее; он еще долго не сможет дышать в такт спокойствию.
Ему грустно, потому что, если осень заканчивается, то и это тоже закончится.

Зачем он это сделал?
Ее голос другой. Она другая. Будто, пока они падали, она растеряла всю ярость. Будто падение могло залечить раны.
Она спрашивает, а Римус едва заметно ухмыляется собственным мыслям.

Я это сделал, потому что ты захотела. Ведь ничего не произойдет, пока ты этому не разрешишь случиться. Я не смог уйти, ты не смогла не ударить, все потому что ты. так. хотела.

Но нет, это было бы неправдой. Это был лишь характер, который Римус держит взаперти, как провинившегося мальчишку. Его характер под вечным домашним арестом, его маска безопасного молчаливого студента надежными стежками вшита в лицо.
Его характер - замок, который никак не поддается ни ключам, ни лому; его характер - шрам, который не заживает; его характер - это тень от луны и колкая чаща.
Его характер - это зверь, что лижет собственные раны солью и рычит на свет, ложась к тьме под ребро. Это зверь без глаз и имени, ведь когда ты один в абсолютной тьме, то не нужно ни то, ни другое. Его характер - это зверь, который растет из вины. Если Римусу хочется улыбнуться, его зверь царапает сердце изнутри, чтобы Люпин не забывал, что его рот весь в клыках. И если однажды Римус захочет пойти на солнечный свет, этот зверь встанет первым, чтобы потушить.

Римус неудобный, Римус колкий и неприветливый. Потому что иначе кто-то может захотеть приручить его.
Он совсем не такой, как тень, которую все видят каждый день. Но ему не хочется выползать наружу. Ведь, если ты помнишь, у него сломаны лапы.

Так зачем он это сделал?
Заговорить с ней, будто бы раскрыть тайну, что он все же понимает человеческий язык.
Заговорить с ней, как пообещать, что это не конец. Но это конец. Как бы ее прикосновения не пленяли, он начинает грызть кандалы.
Заговорить с ней, значит откусить кусочек ее голоса и захотеть еще.

- Чтобы ты перестала, - прикасаться ко мне, - бить меня.
Голос неожиданно отрешенный, пока в груди перебоем сокращается сердце. В груди так жарко, что это бы сломало любой тепловизор. Откуда все это? Это от того, что она коснулась его? От того, что девчонка? Или это все ее запах, ее взгляд?
Римус упирается ладонями в листву, она мягкая, совершенно не похожа на грубую землю Запретного Леса.
- Но я увидел, - он показывает пальцем на свою скулу, где зеркально на ее лице была царапина, - и подумал... - Римус запнулся, словно забыв, как на человеческом будет звучать продолжение мысли. Запнулся, потому что вдруг осознал: он понял слишком много, чтобы говорить об этом просто первой встречной девчонке.
Потому что ему вдруг показалось, что ей нужна помощь, а после ее удара убедился, что помощь нужна ему.
Потому что вдруг решил, что ей больно и злобно, но на самом деле больно и злобно было ему самому.
Потому что совершенно точно осознал, что невыносимо оставлять все это внутри. И она не оставила, а он, как всегда, сохранил.
- Подумал, что понимаю тебя, - совсем не то, что он хотел сказать, но это правда. Все его тело в шрамах, сколько же их было, в какой-то момент он сбился со счета. Какие-то совсем свежие, а многие почти растворились на полотне кожи. Из-под рубашки на шее видна полоса, еще одна, но уже тоньше - на скуле. У него их много, мог бы показывать и рассказывать, как их получил. Но может лишь придумать.

Ее пальцы такие холодные, такие ледяные, будто самое правильное - взять их в свои ладони и согреть дыханием. Ее пальцы такие холодные, но, когда она убирает руки теплее не становится. Становится по-ледяному пусто. Это не разочаровывает, потому что и сам Римус хотел, чтобы так случилось. Чтобы она отпустила, чтобы не трогала. Он сказал об этом дважды, так почему теперь это странное ощущение, будто ему и дальше хочется ощущать ее холод на себе?

Она рядом. И этот капкан, который причинил ему боль, неожиданно становится убежищем. Так странно, будто бы он сходит с ума, не понимая собственных противоречий между привычным и желаемым. Именно так все и бывает, когда встречаешь того, чей запах приятен, чьи касания обжигают, а ожоги нравятся.
Римус так долго избегал людей, потому что они путают его с прирученным зверем, а в его внутренней эволюции нет понимания человеческих паттернов. Он так долго и успешно притворялся всего лишь призраком собственного факультета, но вот его делают старостой, и от этого он вынужден научиться иному.
Она так близко. Лезет, словно опасное лезвие к его венам, которые проросли треском сосновой коры.
От него пахнет лесом, сейчас осенним, потому что его чудовище умывалось кровью и золотой листвой в прошлое полнолуние, потому что все повторит в это.

Ветер такой сильный. Он несет их запахи, превращая в симбиоз прикосновений. Он никогда не будет пахнуть так, если ее не будет рядом.
Эта мысль призрачным "никогда" остается на месте, где сейчас ничег нет, а до этого был холод ее пальцев.
Она просто не понимает, что означают запахи в его зверином мире, она не знает, что теперь он ее узнает закрытыми глазами и даже не касаясь.
Она не знает, что есть запахи в его реальности. Это имя, это слова, которые не обязательно произносить. Он может молчать, потому что за него скажет тело.
Римус не нуждается в словах, ему не нужно объяснять - он чувствует: страх, голод, привязанность.Каждая тень оставляет след - в шерсти, в дыхании, в земле.
Он читает людей носом, как они его глазами, но точнее, глубже, правдивее.
Запах - это память, которая никогда не соврет.
Римус не прячется за фразами, не маскируется под вежливость. Потому что запах просто есть: сырой, как кровь под ногтями.
Римус другой, потому что чувствует правду до того, как услышит ложь.

Он чувствует столько запахов, что не всегда способен дать им имя, но всегда понимает, что они означают.

Она спрашивает. И Римус прекрасно понимает о чем, он следил за ее взглядом, следил за тем, как совершает свой первый и последний танц желтый лист.
Пока она говорит, он ощущает слова дыханием на своем лице. И пока он сам себя не заставил опомниться и отшатнуться, ему нравится быть так близко к человеку, который не боится, что его укусят.
Ему вдруг хочется понять ее лучше. Узнать, кто наносит красными мазками раны на ее тело, может быть даже наказать этого художника. Раны принадлежат ей, она от них не откажется, не отдаст, будто не понимает, что заживление куда прекраснее свежей крови.

Она касается лица, будто проверяя жив ли он после всех этих шрамов. Ее пальцы прошли по коже, а по телу побежали мурашки - не от удовольствия, а от непонимания: Римус не знал, что прикосновение может быть таким. Не вторжением, не властью, а просто присутствием. И это мгновение было чем-то страшнее боли - актом сиюминутного доверия.
Когда она коснулась, его инстинкт внутри дрогнул, как шерсть зверя, услышавшего шаг в темноте. Он не был готов, потому что умел только кусать и прятаться в тень. Сейчас ее прикосновение не ранило, но было против шерсти, возбуждая расширение зрачков, как тает лед весной. Его дыхание на миг сломалось, он ощетинился внутри и отстранился - не от страха, а от изумления.
Так трогают, когда не хотят убить.

Он едва ведет плечом, когда она признается, что хотела коснуться, что любит касаться. Должно быть, понимает он, это ее способ узнать, как для него запахи.
- Не важно, - отрывисто, но без раздражения говорит Римус, то ли на вопрос о шрамах, то ли на ее извинение после касания шрама.
Шрамы - это не свежая рана, они для него не имеют значение. Они лишь доказательство, что его жизнь не принадлежит ему в полной мере. С этим он давно смирился.

Сейчас она напоминала ему волну, что отпрянула по собственной воле. Они чем-то похожи: ведь приливы тоже подчиняются полной луне.

Ее взгляд беспредельно далекий штиль, под глубиной которого на подводные камни мягко падает соленый песок.
Смотреть на нее - запоминать черты лица, чтобы после узнать среди нечитаемых силуэтов. Чтобы узнать и никогда больше не скалиться.

Пока он был с ней, все остальные мысли потеряли свою силу, превращаясь в тени хиросимы в уставшем сердце.
Он забыл почему его кожа такая горячая, что луна наполняется ненавистным серебром, что скоро начало урока и ему нельзя опаздывать. Даже на мгновение отпустил мысль и гибели матери. Все мертвое прогнившим слоем навсегда останется в его сознании, но в мыслях появляется новое место для нее.
Он этого не просил, но ее образ, ее запах, эти глаза и холодные пальцы, волосы на ветру и голос сами заняли сознание. Мысли о ней, такие же, как она не спрашивают, а просто приходят.
И касаются.

Римус отстраняется и садится в листву, будто бы это спасет его от приятной дрожи в животе.
Он хочет спросить у того, кто понимает в этом. Хочет спросить, нормально ли это оставаться с той, кто ударила. Нормально ли это, что он никогда ни на кого не смотрела, но увидел ее и теперь хочет видеть.
Наверное, она - проблема. Как заноза, застрявшая там, куда его зубы не дотянуться, чтобы вытащить: в сознании.
Наверное, это все. Это просто столкновение, просто падение, просто прикосновение, о которых ему стоит забыть, потому что она пусть и чувствует боль, как и он, но ей никогда не понять и не принять то, чем он является. Даже если она спросит, он не ответит. А это означает ложь. Римус не способен на что-то иное, чем правда.
Ему не хочется обманывать, а значит больше не стоит падать вдвоем.
Чем ближе подпускаешь к себе людей, тем острее они чувствуют. Мародерам потребовался год, пока они просто жили в одной комнате, чтобы догадаться о Римусе.
Больше никому знать нельзя.
- Мне нужно идти на урок, - наконец-то решает все закончить Римус. Ведь, чем дольше, тем сложнее ему отказаться от нее. -  Я могу проводить тебя в госпиталь, - уже тише произносит, поднимаясь.