[indent] Лето сменилось сентябрем, а школьная рутина ничуть не успокоила нервы, сентябрь - октябрем, и каждый новый день становился тяжелее предыдущего. Сириус существовал в Хогвартсе, как призрак — просачивался сквозь стены, не оставляя следов. Он научился исчезать. Не с помощью магии, нет — с помощью той самой пустоты внутри, которая делала его невидимым для окружающих. Он больше не слышал шепотков за спиной, не замечал сочувственных или осуждающих взглядов. Он вообще перестал замечать людей. Они были декорациями, частью интерьера, такой же незначительной, как рыцарские доспехи в коридорах, смысловая нагрузка которых как была на первом курсе, так и на шестом осталась непонятной.

[indent] Блэк почти не разговаривал. С Джеймсом — через слово, с Римусом — и того реже, с Питером — вообще. Мародеры сосуществовали рядом, спали в одной спальне, посещали одни и те же классы, но больше не были вместе. Они больше не смеялись по ночам, не строили планов, не обсуждали девчонок и не дорабатывали Карту. Джеймс иногда пытался пробить эту стену, но быстро отступал, натыкаясь на глухое, безразличное молчание. Сохатый скучал по другу. Бродяге было все равно.

[indent] Иногда — редко, в минуты, когда удавалось поймать себя врасплох — Сириус вспоминал, каким он был раньше. Вспоминал того парня, который смеялся громче всех, который вечно влипал в неприятности и вытаскивал из них друзей, который умел зажечь любую компанию одной лишь короткой шуткой. Тот парень казался теперь не просто чужим — он казался выдумкой, красивой сказкой, которую кто-то когда-то рассказал, а он – Сириус - по глупости в нее поверил. Настоящим он считал себя сейчас: тем, от кого шарахались первокурсники, кого сторонились знакомые, на кого смотрели с жалостью или страхом. Настоящим было это: холод в груди, вакуум в голове и пальцы, которые иногда начинали подрагивать без причины даже вблизи камина.

[indent] Учеба превратилась в механический процесс. Сириус ходил на занятия, потому что надо было чем-то занимать голову, ведь иначе он сошел бы с ума. Он сидел на задних партах, записывал лекции, не вникая в смысл. На экзамены ему было плевать, на аврорат — тем более. Все планы, все мечты, все «кем я стану, когда вырасту» — все это осталось там, в той жизни, где у него была семья. Даже если семья его не принимала, даже если пыталась контролировать каждый шаг, даже если он был не согласен, она была. Точка опоры. Которой теперь не было. Только бездна. Бесконечная, вязкая темнота.

[indent] Когда становилось совсем невыносимо, Блэк обращался в пса. Анимагия была единственной отдушиной, которая приносила хоть какое-то подобие облегчения. В собачьей шкуре мир становился проще. Запахи, звуки, инстинкты — все это заглушало бесконечное рефлексирование на тему «а что было бы, если бы». В облике пса он мог просто бежать. Бежать по коридорам, по лестницам, по территории, не думая, не вспоминая, не чувствуя ничего, кроме ветра в шерсти и стука лап по камню. Он находил заброшенные классы, забивался в углы, сворачивался клубком и лежал часами, слушая, как бьется сердце — чужое, звериное, не принадлежащее тому, кем он когда-то был.

[indent] Никто не знал. Джеймс догадывался, но молчал. Римус, наверное, чувствовал. Но и он не лез. Все понимали: Сириусу нужно время. Никто не знал, сколько его потребуется. И сам Блэк не знал. Может, вся жизнь. Может, чуть больше. Но все услужливо готовы были ждать: смотрели с жалостью и блядским пониманием. И понимание это бесило больше всего остального. Было бы лучше, если бы все отвернулись – Сириус бы это понял, он бы принял и смирился. А бесконечное терпение от друзей, сочувствие от преподавателей и отсутствие насмешек от врагов – были подачкой, от которой хотелось сбежать или удавиться. Хуже всего было, когда ему в очередной раз пытались помочь. Такими глупостями, в основном, баловались девчонки, воспринимая Сириуса, как проект, который еще можно исправить. Подклеить тут, подмазать там – и будет, как новенький. Блэк устал всех отталкивать, устал быть пунктом помощи, устал от всего.

[indent] Вечер вторника второй недели октября был ничуть не лучше других. Даже хуже. Райдер превзошла саму себя. Блэк давно заметил ее пристальное внимание к собственной персоне: иногда она пыталась его окликнуть, иногда схватить за руку, сегодня вот сорвалась на крик посреди коридора, будто только этого Блэку и не хватало для полного счастья. Бродяга не хотел с ней разговаривать, не хотел выслушивать вопросы, не хотел… ничего. Но Харви была из тех, кто так просто не сдавался. Она мчалась следом, вынуждая петлять по коридорам, загонять себя в тупик. Чуть не налетев на стену после очередного поворота, Сириус ругнулся и обратился в пса. Это заняло несколько секунд — плавное, почти естественное перетекание из человеческой формы в собачью теперь давалось легче, чем когда-либо. Шерсть встала дыбом, ноздри расширились, втягивая запахи: сырость, плесень, пыль, где-то далеко — запах еды из Большого зала. Он тряхнул головой, прогоняя остатки человеческих мыслей, и зарычал. Как загнанный в угол зверь. Он слышал ЕЕ. Ее слова, ее сердце, ее дыхание.

[indent] Люпин.
[indent] На подкорке сознания откликнулось что-то. Захотелось мотать хвостом, подтолкнуть под спину, быть рядом, спрятаться. Большой, угольно-черный пес понесся обратно, едва не сбив с ног двух гриффиндорских шестикурсников – Люпина и Райдер. Он вылетел на лестницу, проскользив лапами по каменному полу и врезавшись боком в перила. Вниз по ступеням, расталкивая студентов, мимо Большого зала, откуда пахло так вкусно, что сводило челюсть, дальше — к выходу на территорию. Лапы скользили по каменным плитам, когти цокали, эхо разносилось по пустым коридорам, но Сириусу было плевать. Пусть слышат. Пусть думают, что это чья-то сбежавшая собака. Какая разница? Воздух снаружи ударил в морду — холодный, влажный, пахнущий прелыми листьями и приближающейся зимой. Небо затянуло тучами, солнце пряталось где-то за горизонтом, хотя было всего шесть вечера. Блэк остановился, повел ушами, потянул носом воздух, выискивая угрозу. Он пошел медленнее, вдоль стены замка: не по дорожке, а туда, где можно оказаться на скале, стоит только перепрыгнуть ограду.

[indent] Лапы несли его вдоль каменной стены замка, и это было единственное, что имело значение. Бежать. Просто бежать. Не думать о том, как Райдер орала его имя в коридоре, не вспоминать затравленный взгляд Кассии, который преследовал его даже во сне, не чувствовать ничего, кроме ритмичного стука лап по твердой, скалистой земле, кроме свистящего дыхания, вырывающегося из пасти облачками пара в холодном вечернем воздухе, кроме запахов — тысячи запахов, которые обрушивались на обостренное собачье чутье и заглушали все остальное. Запахи. Они заполняли мир, делали его объемным, живым, невыносимо настоящим. Сырость каменной кладки, впитавшая в себя столетия шотландских дождей. Металлический привкус крови от чьей-то поцарапанной руки где-то этажом выше. Пыльца увядающих растений в оранжереях, долетающая даже сюда, сквозь открытые окна на крышах теплиц. Запах еды — жирный, навязчивый, от которого текучая слюна собиралась под языком. Все это было просто. Понятно. Не требовало мыслей, рефлексии, бесконечной, выматывающей внутренней боли, которая не отпускала в человеческом обличье. В собачьей шкуре можно было просто бежать. Просто быть.

[indent] С каждым соприкосновением конечностей с землей, мир становился чуточку проще. Мышцы перекатывались под черной шерстью, лапы пружинили, уши ловили каждый звук: где-то хлопнула дверь, кто-то крикнул вдалеке — не важно, не опасно, можно бежать дальше. Он тряхнул головой, прогоняя остатки человеческих мыслей, которые все еще цеплялись за сознание, как репьи летом за шерсть. Райдер. Ее голос, надрывный, почти отчаянный: «Сириус! Блэк!» — эхом бился в собачьих ушах, превращаясь просто в звук, просто в вибрацию, просто в еще один раздражитель, от которого хотелось убежать подальше. И он бежал. Бежал, потому что только так мог не думать о том, как она смотрела на него в коридоре — своими огромными, бесстрашными глазами, в которых не было ни жалости, ни страха, а было что-то другое, чему он не мог подобрать названия и отчего внутри все сжималось болезненным спазмом.

[indent] Сириус бежал, и ветер свистел в ушах, раздувая шерсть на загривке, приносил новые запахи — пахло озером, которое было еще далеко, с другой стороны замка. Запах влаги — глубокий, холодный, с нотками тины и рыбы — смешивался с запахом скал, к которым он приближался. Впереди стена замка обрывалась, переходя в каменистый выступ, за которым начинался обрыв. Сириус знал это место. Знал каждую трещину в камне, каждый выступ, каждую тропинку, протоптанную поколениями студентов, которые, как и он, искали здесь уединения. Но сейчас Блэку нужно было не это. Нужно было пространство. Место, где можно бежать, не натыкаясь на стены.

[indent] Он почти добежал до края, почти нырнул в темноту, где скалы уходили вниз, к бьющемуся о них озеру, когда что-то заставило его остановиться. Новый запах, среди тысячи других. Настолько яркий, настолько резкий, настолько невозможный здесь и сейчас, что мозг отказывался его обрабатывать. Жареное мясо. Колбаса. Горячая, жирная, аппетитная колбаса, от которой у любого пса потекли бы слюни. Сириус резко затормозил, взрывая когтями землю и царапая подушечки лап, замер, подняв морду к небу, раздувая ноздри, пытаясь понять, что происходит — и заодно пытаясь убедить себя, что ему показалось. Что это просто галлюцинация, вызванная голодом и бесконечной усталостью. Ведь не может быть, чтобы здесь, на краю скалы, в сумерках, пахло чем-то настолько аппетитным.

[indent] Он поднял морду выше — и увидел. Там, на фоне серых, набухших дождем туч, парила метла. И на метле, вжавшись в древко, была она. Райдер. Силуэт, который он узнал бы из тысячи, даже в собачьем обличье, даже в сумерках, даже когда все чувства кричали «беги, не оглядывайся!». Однокурсница летела, смотрела вниз и — Сириус видел это даже с такого расстояния, даже сквозь сгущающиеся сумерки, даже сквозь пелену усталости, застилавшую глаза — улыбалась. Она улыбалась. Вот так просто. Сидела на метле, пахла колбасой и улыбалась, глядя на него сверху вниз. И в этой улыбке не было ни жалости, ни осуждения, ни той блядской понимающей нежности, от которой у него сворачивалось все внутри и хотелось выть на луну. В ней было что-то другое. Что-то, от чего шерсть на загривке вставала дыбом, но вовсе не от страха. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то, отчего дурацкий хвост, этот предательский, неконтролируемый придаток, дернулся сам собой — раз, другой, застучал по камням, как у щенка, увидевшего хозяина.  Сириус замер, осознав это. Осознал — и ужаснулся. Он вилял хвостом. Он, черт возьми, вилял хвостом, глядя на эту сумасшедшую девчонку, которая неслась за ним через всю школу, орала его имя на весь коридор, а теперь притащилась сюда, на край скалы, с колбасой в кармане и этой своей дурацкой улыбкой. Пес в нем, глупый, преданный, безмозглый пес, радовался. Радовался тому, что кто-то пришел. Кто-то его искал. Кто-то не побоялся спуститься с небес на этой дурацкой метле, чтобы просто быть рядом.

[indent] Бродяга зарычал. Глухо, предупреждающе, по-звериному. Он должен был ее прогнать. Должен был броситься, напугать, заставить убраться восвояси, пока не случилось то же, что случилось с Марлин, что случилось с Кассией, что случалось с каждым, кто подходил слишком близко. Он умел это делать. Он научился. Научился оскаливаться так, чтобы шарахались даже те, кто его знал годами. Научился рычать так, чтобы в глазах появлялся тот самый страх, который отрезвлял лучше холодной воды. Научился быть чудовищем — потому что быть чудовищем оказалось проще, чем быть собой. Но Харви... она не реагировала как другие. Она парила над ним на своей метле, улыбалась и даже не думала улетать. И конечно же пахла. Пахла так, что собачье нутро Сириуса дергалось, принюхиваясь, и рычание застревало где-то в глотке, превращаясь в нелепое, растерянное тявканье.

[indent] Она что, серьезно? Она взяла с собой колбасу, чтобы меня приманить? Как бездомного пса? Как дворнягу с улицы? Сириус мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, прогоняя этот запах, который сводил с ума, заставляя забыть, кто он и зачем сюда прибежал. Но запах никуда не делся. Он висел в воздухе, густой, аппетитный, невыносимый, и пес внутри Сириуса скулил, требуя подойти ближе, сунуться мордой в карман и получить эту дурацкую еду.

[indent] Сириус сделал шаг назад. Потом еще один. Лапы дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения, то ли от этого дурацкого запаха, который не давал сосредоточиться. Он не знал, что делать. Он снова зарычал — уже слабее, скорее для порядка, чем всерьез. Рычание вышло каким-то жалким, почти вопросительным. «Чего ты хочешь? Зачем ты здесь? Почему не улетаешь?» — эти вопросы клубились где-то в собачьем мозгу, не находя выхода, потому что собаки не умеют задавать вопросы. Собаки умеют только рычать, скулить, бежать и вилять хвостом. И хвост, этот предательский, неконтролируемый, совершенно невозможный хвост, снова дернулся. Пес резко развернулся и побежал. Побежал туда, куда вел инстинкт, куда звал запах воды и свободы. К озеру. Но чтобы добраться до него, нужно было вернуться — пробежать вдоль стены обратно, пересечь мост, перекинутый через ущелье. Длинный, опасный путь, который в человеческом обличье занял бы десятки минут, а в собачьем — вдвое меньше, если не сбавлять темп.

[indent] Он бежал, и слышал за спиной свист метлы. Харви не отставала. Летела над ним, чуть сзади, чуть выше, и этот звук — рассекаемый метлой воздух — стал таким же ритмичным, как стук его сердца. Они двигались в унисон. Пес внизу, девчонка наверху — странный дуэт, который, наверное, выглядел со стороны полным безумием. Но Сириусу вдруг стало все равно. Впервые за долгое время ему стало все равно. Мост возник перед ним внезапно — длинная каменная арка, перекинутая через темнеющее внизу ущелье. Сириус вылетел на него, и когти зацокали по дереву громче, резче, отдаваясь глухим, каким-то пустым эхом. Выбежав с моста, анимаг оказался на противоположной стороне ущелья, где местность полого спускалась к воде. Трава здесь была мягче, влажнее. Блэк замедлил бег — потому что вдруг понял: бежать больше некуда. Впереди только озеро, темное, спокойное, отражающее серое небо. Позади — девчонка, которая так и не отстала. Он остановился у самой кромки воды, тяжело дыша и чувствуя, как подрагивают лапы. Грудная клетка ходила ходуном, язык вывалился. Черная гладь озера простиралась перед ним до самого горизонта, сливаясь с темнеющим небом. Где-то далеко кричала птица — одиноко, тоскливо. Ветер стих, и вдруг стало очень тихо. Только собственное дыхание — шумное, хриплое, вырывающееся из пасти — и тихий плеск волн о берег.

[indent] Сириус повернул голову и посмотрел вверх. Харви была там. Висела в воздухе метрах в десяти, не приближаясь, но и не улетая. Он сел. Просто сел на траву у воды, глядя на нее. В собачьих глазах не было угрозы — только усталость. Она победила. Она его догнала. Только «зачем» - он не знал. Неужели Римус все рассказал?

[indent] Озеро дышало. Тяжело, размеренно, как загнанный зверь, который наконец позволил себе остановиться, — и теперь лежал, распластавшись у ног преследователя, ожидая приговора. Темная вода подбегала к самым лапам, лизала каменистый берег длинными, ленивыми языками, оставляя за собой темную, скользкую кайму, в которой отражалось начинающее сереть вечернее небо. С той стороны, на скале, один за другим зажигались огни Хогвартса — теплые, манящие, принадлежащие кому-то другому. Не ему. Ему не принадлежало теперь ничего — даже собственное тело, даже собственная фамилия, даже эта черная шкура, в которую он сбегал каждый раз, когда быть человеком становилось невыносимо.

[indent] Сириус сидел у кромки воды и смотрел, как его отражение дробится на тысячи осколков в беспокойной ряби, что ветер гнал от середины озера к берегу. Пес в отражении казался больше, чем он сам, — черная глыба, вросшая в землю, неотличимая от скал, от вечерних теней, от всего того темного, что копилось внутри уже третий месяц к ряду. Глаза в отражении горели чем-то светлым —чужим, едва ли человеческим.
[indent] Едва ли.

[indent] Где-то сзади, за спиной, свистнул воздух, рассекаемый метлой. Сириус слышал, как Харви приземлилась — мягко, почти бесшумно, как умеют только те, кто, как говорят, родился с метлой в руках, кто не представляет жизни без этого скольжения между небом и землей. Слышал, как древко глухо стукнуло о землю, как зашуршала сухая трава под ее ногами, как дыхание — чуть сбитое после полета — выровнялось в паре метров от него.

[indent] Она не подошла ближе. Просто опустилась вниз.
[indent] Сириус не обернулся. Не мог. Потому что если бы он сейчас увидел ее лицо — с этой дурацкой улыбкой, с этим проклятым спокойствием, с этим «я никуда не уйду, даже если ты будешь рычать до посинения» — он бы не выдержал. Он бы или зарычал по-настоящему, как зверь, которому не оставили выбора, или — что еще хуже, что еще страшнее — ткнулся бы мордой ей в ладонь и позволил бы себя гладить, как безмозглый пес, который наконец-то дождался хозяина. Поэтому он смотрел на воду. На свое отражение. На то, как в черной ряби медленно, неохотно проступают очертания белобрысой девчонки, сидящей в нескольких метрах от него. Размытые, нечеткие, колеблющиеся вместе с водой — но самые настоящие. Единственное настоящее, что было в этом вечере, полном бега, запахов и отчаяния.

[indent] Ее голос разрезал тишину похвалой, как брошенный камень разрезает гладь озера, — и пошли круги, разбегаясь во все стороны, задевая берега, заставляя дрожать отражение неба. Сириус дернул ухом — нервно, настороженно — но не обернулся. Только напрягся, приготовился к тому, что сейчас последует. К жалости.

[indent] …такой же быстрый, как мой друг.
[indent] Она сказала это так просто, будто речь шла о погоде. О завтраке в Большом зале. О новой метле, которую кто-то купил на каникулах. О чем-то обыденном, повседневном, не имеющем ни малейшего отношения к той черной бездне, в которую Блэк проваливался каждый день с момента, как прочитал ту проклятую статью в «Ежедневном пророке». «Мой друг». Она сказала это о нем. О человеке, который последние недели делал все, чтобы ее оттолкнуть. О человеке, который сбегал от нее, игнорировал в коридорах, а теперь сидел в трех метрах в собачьей шкуре и слушал, как она называет его другом — тем же самым словом, каким он готов был назвать ее тогда, весной, в гостиной, когда лечил ее раны и заставлял пить ненавистный рябиновый отвар. В груди что-то дрогнуло. Там, глубоко, под слоями шерсти, мышц, звериных инстинктов и человеческой боли, что-то отозвалось — тонко, жалобно, по-щенячьи. Он стиснул челюсти, вдавил когти в землю, чтобы не выдать себя.

[indent] Она продолжила говорить и засмеялась — тихо, как-то по-домашнему уютно, словно они сидели не у холодного озера в сумерках, а у камина, и это был просто еще один вечер. Самый обычный. Ничем не лучше и не хуже других. Где было место и смеху. И Райдер, которая притащилась за ним через полшколы, разжилась колбасой и теперь сидит у озера, разговаривая с огромным черным псом, как с лучшим другом, как с существом, которое способно ее понять.

[indent] Колбаса.
[indent] Запах ударил в ноздри с новой силой, стоило девчонке только упомянуть об этом. Горячая, жирная, обжигающе аппетитная колбаса — она была прямо здесь, в кармане ее мантии, в каких-то двух метрах от его носа. Ветер донес эту волну аромата, и мир сузился. Исчезло озеро. Исчезли сумерки. Исчезла она — на мгновение, на долю секунды, превратившись просто в источник запаха, просто в цель, откуда исходило это сводящее с ума, дурманящее, невозможное блаженство. Собачий мозг, этот предательский, примитивный, не знающий ни гордости, ни самоконтроля, ни человеческих терзаний механизм, мгновенно переключился на новую задачу. Забыты были абсолютно все мысли. Забыта боль. Забыто все, кроме запаха, от которого слюна собиралась под языком тяжелыми, вязкими каплями, а пустой желудок сводило голодной судорогой, выкручивая так, что темнело в глазах.

[indent] Сириус этого не хотел. Человек в звериной шкуре — та маленькая, задушенная, почти уничтоженная часть, которая еще помнила, кто он такой, которая еще цеплялась за имя «Сириус Блэк», за друзей, за прошлую жизнь — кричал: «Не смей! Ты не собака! Остановись!»
[indent] Но пес...
[indent] Пес уже не слышал.
[indent] Все его огромное тело превратилось в натянутую до предела струну — напряженную, вибрирующую, готовую сорваться в любую секунду, повинуясь первобытному импульсу, который был сильнее любых человеческих запретов. Он почти не дышал, превратившись в статую, в черный монолит, и только нос ходил ходуном, ноздри трепетали, раздуваясь, втягивая воздух снова и снова, смакуя каждый оттенок этого дразнящего, невыносимого аромата.

[indent] Он посмотрел на нее. Впервые за весь вечер медленно, очень медленно повернул тяжелую голову и посмотрел прямо в это наглое, улыбающееся лицо. Ровно в тот момент, когда Райдер предложила ему выбор: «Если не хочешь, то не буду доставать». Она не понимала, что говорит. Совсем не понимала. Не догадывалась, что эти слова для него сейчас не значат ровным счетом ничего. Потому что пес не умел выбирать. Пес не умел хотеть или не хотеть. Пес подчинялся инстинктам, древним как мир, сильным как сама жизнь. А инстинкты кричали одно, выли на одной ноте, заглушая голос разума, заглушая стыд, заглушая все человеческое, что в нем еще оставалось: ЕДА. ТАМ. РЯДОМ. ВОЗЬМИ. СЕЙЧАС.

[indent] Он сорвался с места раньше, чем успел подумать. Раньше, чем успел остановить себя. Раньше, чем человеческая часть успела сказать последнее «нет». Одно стремительное, текучее движение — и огромное черное тело метнулось к гриффиндорке, взрывая траву когтями, взламывая вечернюю тишину тяжелым, рваным дыханием, вырывающимся из раскрытой пасти. Он влетел в нее — не со зла, не с желанием причинить боль, а просто по инерции, по неспособности затормозить, когда внутри бушует звериный голод и отчаяние, смешанные в один неразделимый, неконтролируемый клубок. Девчонка отпрянула и ее не в чем было винить. Дикий, бешеный пес мог перегрызть ей шею за доли секунд. Харви пошатнулась, отступила на шаг, другой под его напором, — другая бы упала, не удержав равновесие, но не Райдер, привыкшая держаться на ногах дольше других.

[indent] Сириусу было не до того. Запах. Запах был рядом. Ближе, чем когда-либо. Он повел мордой к карману ее мантии — туда, откуда исходил этот сводящий с ума, дурманящий аромат, застилающий разум красной пеленой. Зубы сомкнулись на плотной ткани, дернули — раз, другой, с хрустом разрывая материю, вытряхивая содержимое прямо на траву, прямо себе в пасть, прямо в эту бесконечную, ненасытную пустоту, которая разверзлась внутри вместо души.
[indent] Колбаса.
[indent] Несколько аппетитных, поджаристых, еще хранящих тепло кусков - от которых у любого плотоядного животного потекли бы слюни, - покатились по земле, пачкаясь в траве и влажной, черной почве, собрали камешки, замерли у самых лап — и Блэк набросился на них. Жадно. Торопливо. Давясь и не жуя, проглатывая кусок за куском, не чувствуя вкуса, не понимая, что делает, не осознавая ничего, кроме этого первобытного, всепоглощающего инстинкта: добыть, съесть, заполнить пустоту.

[indent] Пес пожирал колбасу, разбросанную по траве, и сквозь красную пелену голода краем сознания чувствовал, как хвост — этот предательский, неконтролируемый хвост — молотит по земле, выбивая дробь, взбивая траву в труху. Только когда последний кусок исчез в пасти, только когда на траве не осталось ни следа этого проклятого, прекрасного, спасительного и уничтожившего его запаха — Сириус замер. Сознание вернулось медленно. Как вода, просачивающаяся сквозь едва заметные трещины в скале, по капле, по крупице, заполняя пустоты, которые он сам в себе выжег. Он сидел на задних лапах посреди этого разгрома — тяжело дыша, с вывалившимся языком, с которого капала слюна, смешанная с остатками еды, — и смотрел на то, что натворил.

[indent] Разорванный карман форменной мантии висел клочьями, обнажая подкладку. Бродяга застыл статуей — огромный черный пес, вросший в землю посреди разорванной одежды и втоптанных в грязь колбасных ошметков, с глазами, в которых плескалось что-то очень человеческое. Очень испуганное. Очень виноватое. С ушами, прижатыми к голове, с поджатым хвостом, в позе, в которой не осталось ни капли звериной гордости — только животный, тотальный, безнадежный страх перед тем, что будет дальше. Тишина повисла между ними — тяжелая, звенящая, густая, как смола, готовая лопнуть в любую секунду, разорваться криком, заклинанием или, в лучшем случае, бегством.

[indent] Блэк не сразу понял, что происходит. Пес в нем — тот самый, который только что пожирал колбасу из разорванного кармана, вилял хвостом и подставлял морду под чужие пальцы, — не умел распознавать угрозу там, где пахло едой и спокойствием. А здесь пахло именно так: травой, озерной водой, вечерней прохладой и ею — Харви. И вдруг этот запах перебило чем-то другим. Холодным. Металлическим. Чужим. Сириус поднял голову от ее ладони, еще не понимая, что именно заставило шерсть на загривке встать дыбом, а уши — напрячься, ловя каждый звук. И тогда он увидел их. Их было двое. Зеленые галстуки, бледные лица, палочки наизготовку. Сириус знал этих слизеринцев. Знал их фамилии, их компании, их привычку охотиться стаей, когда жертва оказывалась одна. Знал, что на него самого они никогда бы так не напали. Даже теперь, когда он был никем. Даже когда его фамилия стала клеймом, а не щитом. Потому что Блэк оставался Блэком, а чистая кровь — даже отверженная — имела вес, которую змеи вроде Кеннета чувствовали нутром. Но Харви... Харви была другой. Харви была девчонкой, которая смела поднимать руку и взгляд на них всех. Харви была одна, на краю озера, в сумерках, без свидетелей. Харви была уязвима. И эти двое — Блэк видел по их глазам, по тому, как легко они подошли, как уверенно держали палочки — чувствовали свою безнаказанность. В груди Сириуса что-то перевернулось. Не так, как переворачивалось там, на башне, когда Кассия смотрела на него с болью и преданностью. Не так, как в саду у Поттеров, когда Марлин требовала ответа. Иначе. Глубже. Это была не злость. Это был инстинкт, который не спрашивал, кто ты и что ты чувствуешь. Инстинкт, который знал одно: мое трогать нельзя. А Харви была его. Без сомнений.

[indent] Райдер встала перед ним. Маленькая, хрупкая, нелепая в своей попытке защитить пса, который мог с легкостью перегрызть ей глотку еще полчаса назад. Она заслонила его собой, выставив палочку, и Сириус слышал, как бьется ее сердце — быстро, ровно, без страха. Или с ним, но загнанным так глубоко, что наружу выходила только сталь. Она говорила. Что-то про конструктивный диалог, про друга, который хотел бы мира. Она даже рассмеялась — в лицо двум палочкам, направленным на нее. А потом она обернулась и посмотрела на него, упрашивая уйти. В ее голосе не было сомнений. Она правда хотела, чтобы он сбежал. Чтобы огромный черный пес, который только что ел из ее рук, сорвался с места и исчез в сумерках, пока она разбирается со своими неприятностями сама. Как делала всегда. Как привыкла. Как умела. Блэк смотрел в ее глаза — светлые, бесстрашные, полные этого проклятого «я справлюсь», — и чувствовал, как внутри что-то рвется. Там, где последние месяцы была только пустота. Там, где он сам выжег все дотла. Там, где он думал, что не осталось ничего, кроме боли и желания исчезнуть. Что-то рвалось наружу, и это что-то не было человеком. Это был зверь. Зверь, который не умеет бежать, когда его стае угрожают. Зверь, который не спрашивает, хочет ли вторая сторона защиты. Зверь, который просто знает: ради своих он порвет глотки всем вокруг.

[indent] Первый слизеринец — Кеннет, тот самый, чье лицо еще хранило следы вчерашней драки с Харви — сделал выпад. Палочка взметнулась, жалящее заклинание разрезало воздух, но девчонка уже ушла в перекат, уходя с линии атаки, и Сириус видел, как легко она движется, как привычно было ее тело к этим уклонениям, как много раз она уже так делала. Одна. Всегда одна. И этого оказалось достаточно. Рывок. Мир вокруг превратился в размытое пятно, в котором остались только запахи — страх, злость, металл заклинаний — и цель. Он не помнил, как оказался между Харви и слизеринцами. Просто вдруг осознал, что стоит перед ней, огромный, черный, оскаленный; шерсть на загривке встала дыбом; и из горла рвется рык — низкий, густой, предупреждающий. Так рычат волки, когда чужаки подходят слишком близко к логову. Так рычат псы, когда чувствуют, что хозяину грозит опасность. Так рычал Сириус Блэк в своей последней, самой честной ипостаси — без масок, без фамилии, без всего, что делало его человеком. Будучи просто зверем, который наконец нашел, за что еще сражаться.

[indent] — Какого... — Кеннет попятился, и это движение было таким быстрым, таким испуганным, что Сириус рассмеялся бы, если был бы человеком. Они не боялись Харви. Ее они готовы были травить вдвоем, бить со спины, давить числом. Но пса — огромного, черного, со светлыми глазами и пастью, полной острых клыков — они испугались. И правильно сделали. Блэк шагнул вперед. Один шаг — тяжелый, медленный, уверенный. Когти врезались в землю, оставляя глубокие борозды в мокрой траве. Шерсть на холке вздыбилась, придавая силуэту размеры, которых у обычной собаки не бывает. Он специально дал им время рассмотреть. Специально дал время понять, что это не дворняга, случайно забредшая на территорию школы. Это хищник. И они — на его территории. Второй слизеринец — тот, которого Сириус не удосужился запомнить — дернулся, поднимая палочку выше, целясь в пса, и это было ошибкой. Зверь рванул вперед. Зубы сомкнулись на древке раньше, чем успело сорваться заклинание. Треск дерева разорвал вечернюю тишину. Половина артефакта упала в траву. Вторая половина осталась в пасти Бродяги, и он с хрустом перекусил ее, выплевывая щепки прямо под ноги слизеринцу. Тот заорал — от страха, от ярости, от бессилия. Кеннет схватил его за плечо, дернул назад, и оба попятились, натыкаясь друг на друга, путая шаги, превращаясь из охотников в дичь за какие-то доли секунды. Сириус смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, почти забытое. Не злость. Не ярость. Удовольствие. Чистое, животное удовольствие от того, что он — сильнее. Что они — слабые. Что они боятся. Он сделал еще шаг, и они отступили. Еще один — и они побежали.

[indent] Он гнал их. Не быстро, не спеша — так, как гонят загнанную добычу, когда знаешь, что она никуда не денется. Лапы ступали тяжело, ритмично, грудной рык вырывался из пасти с каждым выдохом. Слизеринцы бежали, спотыкаясь о камни, хватаясь друг за друга, не оглядываясь. Кеннет что-то кричал — то ли проклятия, то ли мольбы, Сириус не разбирал. Он вообще перестал разбирать слова. В мире остались только запахи — их страх, резкий и невыносимо сладкий — и ритм. Ритм бега, ритм дыхания, ритм сердца, которое впервые за долгое время не сжималось от боли. Они добежали до опушки раньше, чем он ожидал. Тени деревьев разверзлись перед старшекурсниками, как пасть, готовая их проглотить, и те нырнули в темноту, не разбирая дороги, лишь бы скрыться от мнимой опасности. Сириус остановился у кромки леса. Не потому, что испугался нарушить правила или устал. А потому что понял: они вернутся. Не сегодня. Может, завтра. Может, через месяц. И Харви будет одна.

[indent] Лес молчал. Только где-то в глубине треснула ветка под чьей-то торопливой ногой, и снова стало тихо. Так тихо, что Блэк слышал, как стучит его сердце — тяжело, размеренно, успокаиваясь после погони. Как ходит ходуном грудная клетка под черной шерстью. Как ветер шевелит листву над головой, принося запах воды и вечерней прохлады. Он стоял так долго, чувствуя собственную бесполезность. Он должен сделать хоть что-то: как минимум, разорвать их в клочья. Но попросту поигрался с добычей и упустил ее.

[indent] Превращение заняло несколько секунд. Больше не было той плавности, с которой он обращался в пса, спасаясь от реальности. Обратный путь всегда давался тяжелее, будто кости не хотели возвращаться в человеческую форму, будто зверь внутри цеплялся за шкуру, в которой наконец-то нашел укрытие. Сириус замер на четвереньках, переводя дыхание, чувствуя, как конечности удлиняются, как уходит шерсть, как мир снова становится больше — и в то же время теснее. Человеческое зрение было слабее, запахи — бледнее, звуки — глуше. Но когда он выпрямился во весь рост, когда почувствовал под ногами твердую землю, когда понял, что стоит здесь, на опушке, один — он вдруг осознал, что это его собственное тело. Не чужое. Не ненавистное. Его. И оно еще могло дышать. Могло стоять. Могло идти. Хотя порой казалось иначе. Он направился обратно, в сторону замка, не обращая внимание ни на что вокруг.