В Аврорате терпению учили, считай, дрессировали. Вдалбливали в голову годами, вынуждая не просто понять, но безоговорочно поверить в то, что терпение – не слабость, а оружие: жди, когда ворох несвязанных друг с другом улик сложится в единую картину; жди, когда противник себя раскроет; жди, когда твои чары достигнут цели, выводя врага из игры. Фрэнк умел ждать. Но в тот момент, когда он нарушил тишину, обратившись к собравшимся не только как друг, но как боевой товарищ, - мужчина понял: есть вещи, которые почти невозможно терпеть. Вещи, делающие терпение слабостью лишь потому, что эмоции превалируют: картина горящего дома и собственная беспомощность, страх за сына и мать, оказавшихся в эпицентре организованного нападения, непонимание и смиренное ожидание вестей о мальчишке, выросшем в твоей наставнической опеке. И молчание. Молчание тогда, когда другие говорят, споря, повышая голос, расходясь во мнениях, но стремясь разобраться – что и как со всеми ними будет дальше.
Когда, дождавшись паузы после речи и финального вопроса мужа, слово взяла Алиса, ее голос дробил напряжение воздуха огненным гневом, типичным для человека военной закалки. И в то же время меж строк отчетливо прослеживалась красная нить страха – страха женщины и матери, беспокоящейся о своем ребенке в разы сильнее, чем обо всем существующем мире. Сегодня и сейчас, как, собственно, и всегда, чета Лонгботтомов была в молчаливом согласии друг с другом, но позиции их в некоторых моментах расходились, и это становилось заметно. А вслед за Алисой со своего места отозвалась Кассия, до этого прятавшаяся за кружкой чая. Молодая девушка была солидарна со старшей подругой, но в ее голосе, будто под толщей воды, вибрировало затаившееся волнение – то самое, которое бывший гриффиндорец научился распознавать у людей, хранящих секреты. В отличии от большинства собравшихся, Харви рвалась в бой. В ней было столько отчаяние, столько боли, знакомой самому Фрэнсису не понаслышке, - что он понимал ее полностью и безоговорочно. Вот только позволить себе самому подобных чувств он не мог – иначе вся хрупкость его вселенной, водружённая на его же плечи, рухнет в отчаянно пучину темноты.
Аластор Муди, заговоривший во всеуслышание самым последним, как и всегда не разменивался на розовые сопли и низкие басы, - он был громок, рубил с плеча и критиковал, жестокой правдой врезаясь в уши собравшихся; той самой правдой, за которую его бояться стажеры и молчаливо уважали коллеги. Его фраза про «эгоистичных новобранцев», с блеском в глазах брошенная в лицо бывшему ученику, не заставила Лонгботтома напрячься – он принял ее молча, не дрогнув и мускулом на лице. Не потому, что не задело, а потому, что он слишком хорошо знал Муди; знал, что за этой грубостью всегда было что-то еще, - что-то, спрятанное под слоями многоуровневого, глубокого смысла. Возвращаясь обратно к креслу, бросив мимолетный взгляд на полосы косого дождя, рисующие на стеклах царапины разводов, шатен уложил руку поверх велюровой спинки.
- И последнее – хранителем я вижу Сириуса Блэка, - мир сузился в точку, пробивая жаром. Взгляд Фрэнка, серьезный и сосредоточенный, за одной мгновение стал напряжённо-холодным. Он скользнул по лицам собравшихся, фиксируя их реакцию, а затем остановился на Альбусе. Дамблдор молчал, позволяя тишине, заполнившей себя после речи Аластора, становясь осязаемой. И Фрэнк понял: они уже всё решили. Муди – своей жесткой логикой. Дамблдор – своей мудростью, которая всегда знает, что нужно сделать, даже если это больно. Они думали о Сириусе – о его роли, о его возможностях, о том, как его присутствие может быть полезно. Но самого Блэка в этом разговоре не было.
- Я согласен с Аластором, - в конце концов произнес профессор, вновь привлекая к себе внимание собравшихся. Речь его звучала плавно, мягко – как и всегда. От слуха Лонгботтома не укрылось, как Альбус превращал железные аргументы старшего аврора во что-то уклончиво-размытое, как сглаживал углы, как дополнял резкость слов Муди своей неизменно-отеческой интонацией. Однако, за этой плавностью Фрэнк слышал то, что уже было решено. За словами о поиске предателя и разделении на малые группы он слышал стратегию, в которой Сириусу отводилась роль, о которой самого парня никто не спрашивал. За фразами о времени, которого у них нет, он слышал торопливость – ту самую, что заставляет людей брать чужие судьбы в свои руки, прикидываясь едва ли не Богом; оправдывая это тем, что «так надо» и «иначе нельзя».
Фрэнк был не согласен – не со всем, что проповедовал сейчас лидер организации, но с некоторыми моментами. Однако он не перебивал – перебить, значит показать неуважение и сомнение, а мужчина уважал Дамблдора с той же силой, с какой ценил его надежность. Война смазывает цвета, вынуждая балансировать на гране извечных подозрения. Потому шатен стоял у своего кресла и ждал, буравя взглядом журнальный столик с чайным сервизом в самом центре. Его пальцы, лежащие на спинке кресла, медленно сжимались, впиваясь в велюр с каждым новым словом Дамблдора о доверии, которое должно быть абсолютным, о решениях, которые каждый должен принять сам.
Голос Дамблдора стих, и в комнате воцарилась привычная уже для этого вечера плотная тишина, разбавленная лишь треском поленьев в зеве камина, тихим вздохом Элфиаса в дверях гостиной и частой дробью апрельского дождя, бомбардирующего окна. Густое и вязкое безмолвие обволакивало комнату. Фрэнк медленно выпрямился, отрывая руку от спинки кресла, и почувствовал на себе взгляд Алисы – горячий, как пламя за ее спиной, требовательный и спокойный одновременно. Он знал, что должен сказать. И знал, что молчать больше не может. Взгляд его, до этого устремленный в столешницу журнального столика, упал сначала на Муди, затем на Дамблдора. Бывший гриффиндорец не торопился, ведь слова, которые он собирался произнести, требовали не горячности, а веса.
- Профессор. Аластор, - голос Лонгботтома звучал ровно, без вызова, но и без той сдержанной уступчивости, с которой он обычно принимал решения старших и более опытных товарищей. - Я не спорю с вашей логикой. Я понимаю, почему вы видите в Сириусе подходящую кандидатуру. Возможно, если отбросить все личное, я пришел бы к тому же выводу, - он сделал паузу, позволяя собравшимся в гостиной людям не просто слышать себя, но услышать и понять каждое слово. - Но я не могу не спросить. Вы сказали, профессор: каждый из нас должен решить сам, кому доверить свой дом. И это правильно. Но Сириуса в этой комнате нет. Его мнение и его жизнь учитываются, или за него уже всё решили? Потому что, - он обвел взглядом собравшихся, - пока я слышу только разговоры о том, как нам будет удобнее его использовать, делая красивой мишенью.
Поднимая ладонь вверх в тормозящем, останавливающем жесте, не позволяя кому-либо прервать себя, Фрэнсис посмотрел в упор на Муди, сжимающего в руке фляжку.
- Я знаю, что ты скажешь, Аластор. Авроры – это солдаты. Между собой мы можем думать, спорить, сомневаться, но, когда отдан приказ - мы выполняем, независимо от желания. И война – неудачное место для сантиментов. Однако, - в голосе шатена проступила та самая сталь, которую коллеги привыкли слышать, когда он отстаивал важное дело. - Ты учил меня, что аврор – это не только умение ждать и бить. Это еще и умение различать: что делает человека сильнее, а что ломает его изнутри. Сириус неделю там, за решёткой, - короткий кивок в сторону окна, намекая на Лондон. - Молчит, не ищет себе оправданий, не просит помощи – это его выбор. И теперь мы собираемся возложить на него еще одну ношу. Без разрешения, а потому что нам так захотелось? Трактуя его молчание за согласие. Ко всем прочему, мы не знаем как скоро его выпустят, и выпустит ли вообще, - тембр голоса Лонгботтома не менялся все то время, что он говорил, но в этой ровности чувствовалось напряжение. - Ты повторишь – это война. Я знаю. Ты скажешь – не время для слабостей и эмоций. Я согласен. Но это другое, Аластор, и ты это понимаешь так же хорошо, как и я.
Фрэнк выпрямился, делая еще шаг вперед – ближе к центру комнаты и журнальному столику; туда, где его могли видеть все.
- Если мы примем подобное решение за Блэка, облачая его с доспех Хранителя по собственной приходи, - даже если это сделаю не все, даже если нам очень хочется – он не будет спорить, но он сломается. Люди не железные, нам ли не знать? И я считаю, я настаиваю, - шатен обвел взглядом собравшихся, останавливаясь на Альбусе, впечатываясь в него последней фразой с тем давлением, которого сам от себя не ожидал в отношении профессора, - Сириус заслуживает права голоса в том, что касается его собственной жизни.
Бывший гриффиндорец перевел дыхание, чувствуя, как напряжение в груди немного отпускает. Он не искал поддержки во взглядах собравшихся, по крайне мере не сейчас. Поймав взгляд супруги, шатен медленно выдохнул и направился в ее сторону – к камину. Танцующий в кирпичной пасти огонь рисовал на полу гостиной причудливые тени, но он бы не единственный источником света в комнате. Ещё – настенные лампы со странными, немного обветшалыми плафонами и торшер у окна.
- Я не мог иначе, - произнес он негромко, обращаясь к Алисе. – Ты же знаешь, - волшебница не спорила. Она действительно знала. Знала, что этот человек, стоящий сейчас перед ней с тяжестью на плечах, которую не сбросить, - не умеет молчать, когда речь идет о тех, кто стал ему семьей. Знала, что он будет спорить с самим Мерлином, если потребуется, но не позволит решать за того, кто не может ответить. Знала и потому не сказала ни слова – лишь улыбнулась и коснулась его локтя, давая понять: она здесь. Она с ним. И он поступил правильно.
На обдумывание речи Альбуса, которую Лонгботтом перекрыл своим несогласием, был выделен час. Собравшиеся начали понемногу расходиться по комнате, организовывали кучки по два и три человека: кто-то потянулся к чайному столику, кто-то – к книжному шкафу или диванам, кто-то остался на месте, погрузившись в собственные мысли. Элфиас бесшумно внес новый поднос с чаем и тарелку, полную сладких крекеров, а Фрэнк тем временем убрал ладонь в запястья Алисы, которого он ответно коснулся, и повернулся к Харви. Девушка все это время стояла рядом – у стены, по другую сторону каминного зева, почти сливаясь с тенью, но волшебник чувствовал ее присутствие. Слишком острое, слишком напряженное, чтобы его можно было не заметить.
Шатен сделал шаг, переступая тени, сокращая расстояние, но не вторгаясь в личное пространство младшего аврора. Остановился рядом, вновь глядя на огонь, позволяя Райдер самой решить – нужны ли ей его слова или достаточно просто присутствия. Но молчание слегка затянулось: пламя лизало поленья, высекая из них снопы золотисто-алых искр.
- Это был мой приказ, Харви, - негромко произнес Фрэнсис, не поворачивая головы. – Я его отдал. Я его нарушил, - шатен замолчал. Вдох, выдох - долгий, размеренный. Слова давались тяжело, но он подбирал их с той тщательностью, какая была ему свойственна, когда речь шла о важном. Честность никогда не давалась легко. – Да, мы ошиблись оба. Но приказ был мой, и отвечать за него – мне. Не вини себя в смерти Смита – мы на войне. На его месте мог оказаться любой, в том числе один из нас, - мужчина наконец повернул голову, открыто глядя на девушку. – Если хочешь это обсудить, можем встретиться завтра вечером, после смены, на полигоне. Или в тренировочном зале – реши сама. Смита это не вернет, но иногда лучше выпустить пар, чем носить его в себе.