Здесь делается вжух 🪄

    Активисты
    Постописцы
    Эпизод месяца Mind games Участники: Алекто, Финли
    Сюжетные квесты Квестовая очередность
    Магическая Британия • Июль 1981 - Сентябрь 1981
    Marauders: Your Choice

    Marauders: Your Choice

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » Marauders: Your Choice » Архив Министерства магии » ›› Раскрытые дела » [05.04.1981] Случайности — не случайны


    [05.04.1981] Случайности — не случайны

    Сообщений 1 страница 25 из 25

    1


    Случайности — не случайны

    Дом Элфиаса Дожа • Воскресенье • Вечер • Моросит мелкий дождь
    https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/5/951754.png
    Мастер игры • Frank Longbottom (+ Alice Longbottom) • Cassiopeia Morales • Harvey Ryder • Alastor Moody
    Срок отписи: 3 дня, следующих за днем отписи другого игрока.

    Орденцы все чаще ловят себя на мысли, что последние удары судьбы касались - в большинстве своем - только лишь членов их запрещенной организации. Очередное собрание призвано решить, если не все, то многие вопросы.

    +2

    2

    Дом Элфиаса Дожа стоял на окраине Тинворта, в том месте, где аккуратные сады уступали место вересковым пустошам, а фонарные столбы — тьме, которую не могли рассеять ни магловские свечи, ни волшебные огни. Вечер моросил мелким, въедливым дождем, что заставлял стекла запотевать, а камни старой кладки — темнеть, точно вбирая в себя влагу и вместе с ней — нехорошие предчувствия.

    Альбус Дамблдор прибыл первым.
    Это не было случайностью — он почти всегда приезжал раньше назначенного часа, словно надеясь застать дом врасплох, в его настоящем, неприбранном виде, пока хозяин еще хлопочет у плиты и не наколдовал парадный блеск всему вокруг. Элфиас, его старый друг, давно привык к этому и также давно перестал извиняться за не зажженные вовремя свечи. Сегодня он возился на кухне — Дамблдор слышал приглушенное позвякивание посуды, шипение чайника, поставленного на огонь старомодным, ручным способом, без магии. Элфиас всегда предпочитал делать вещи руками. «Так честнее», — говорил он, и Дамблдор не спорил.

    Он стоял у окна в малой гостиной, в доме, где Элфиас по давней дружбе позволял Ордену собираться, и смотрел, как дождь чертит на стекле косые, непрерывные линии. Света он не зажигал. Не хотел привлекать внимание случайных прохожих, хотя вряд ли кто-то из маглов в такую погоду решился бы выглянуть на улицу. Но привычка к осторожности въелась в кожу глубже, чем морщины, и не отпускала даже здесь, в доме человека, которого он знал дольше, чем половина тех, кого он ждал сегодня, прожила на этом свете.
    Он ждал.

    Ожидание сделалось его постоянным состоянием. Он ждал вестей с полей боев, которых не было. Ждал писем от людей, которые не писали. Ждал, что Министерство одумается, что общество прозреет, что война, наконец, сойдет на «нет». Он ждал у постели умирающих и у дверей роддома. И каждый раз, когда ожидание заканчивалось, начиналось что-то новое, еще более тягостное.

    Он думал о МакКиннонах-старших.
    Теперь их нет.
    Адское пламя пожрало их дом быстро, не оставив практически ничего — ни надежды для двух осиротевших девочек, ни тел, с которыми можно было бы достойно проститься. Только пепел, только черную, спекшуюся землю там, где когда-то цвели розы, которые Элеонора выхаживала с такой любовью. Дом МакКиннонов спалили дотла одиннадцатого января. Дамблдор узнал об этом на рассвете, когда Минерва, бледная как полотно, аппарировала прямо в спальню его дома, забыв обо всяких приличиях. Он помнил, как смотрел на нее и думал: вот, еще одна нить оборвалась. А потом следующая, и еще одна — так расползается старая ткань, если дернуть слишком сильно.

    Он думал о Сибилле Трелони.
    Это имя преследовало его неотвязно, точно навязчивая мелодия, которую невозможно забыть. Женщина, чья смерть теперь висела на нем тяжким грузом общественного подозрения. Он не убивал ее — эту истину он носил в себе с той ледяной ясностью, какая приходит лишь тогда, когда знаешь, что правда не имеет значения. Важно не то, совершил ли ты преступление. Важно, могут ли доказать, что ты его совершил. И доказательств не было. Но было предубеждение, был страх, была потребность общества найти виновного, повесить ярлык, успокоиться: мы изолировали зло, мы в безопасности.
    Глупцы. Зло не сидит в директорском кресле. Зло бродит по лесам, собирает стаи, ждет полнолуния. Зло носит маски респектабельности и заседает в Визенгамоте. Зло — это всегда выбор, а не должность.
    Но они отстранили его. «До выяснения обстоятельств».
    Сколько еще обстоятельств предстоит выяснить, прежде чем он сможет вернуться в Хогвартс? И вернется ли вообще? Замок, который он любил больше, чем какой-либо другой дом, теперь закрыт для него. Минерва пишет короткие, сдержанные письма — о делах, о расписании, о том, что Филиус взял на себя дополнительные часы.
    Он запретил себе думать об этом.
    Почти получилось.

    Он думал о том, что скажет, когда они придут.
    Те, кто еще держится, еще верит, еще не утратил способность смотреть ему в глаза без тени подозрения. Сколько их осталось? Сколько еще собраний они проведут вот так — вполголоса, с оглядкой, прячась от чужих ушей в доме старого друга, который слишком добр, чтобы отказать?

    Он думал о фотографии.
    Рождество. Улыбающиеся лица. Марлин, прижимающаяся к матери. Джеймс и Лили, еще не знающие, что их улыбки станут мишенью. Сириус, слишком громкий, слишком живой, чтобы умереть в безвестности. И Питер — маленький, неприметный, всегда в тени, всегда чуть позади.

    Дамблдор закрыл глаза.
    Он не хотел верить. Он не позволял себе верить. Подозрение — это яд, и он знал это лучше, чем кто-либо. Подозрение отравляет не только того, на кого падает, но и того, кто его испытывает. Оно лишает способности видеть ясно, оно заставляет искать чудовищ там, где есть только усталые, испуганные люди.
    Но МакКинноны мертвы. Лонгботтомы едва спаслись. А Карадок Дирборн, пропавший без вести в феврале, до сих пор не подал о себе знак.

    Случайности не случайны, - он произнес это про себя, и слова легли на сердце тяжелым, холодным камнем. Он знал, что скажет это им сегодня. Он знал, что после этого вечера все изменится. Доверие, которое они строили годами, даст новую трещину, и никакая магия не сможет ее заделать. Но у него не было выбора. Или правда, или смерть.

    В прихожей тихо скрипнула половица.
    Дамблдор открыл глаза и повернулся к двери. Сердце на мгновение замерло в ожидании — но это был лишь Элфиас, заглянувший в гостиную с чайным подносом в руках.
    — Еще никого? — спросил старый друг, окидывая взглядом пустые кресла.
    — Никого, — ответил Дамблдор.
    Элфиас поставил поднос на столик, поправил салфетку, помедлил. Хотел что-то сказать — Дамблдор видел это по тому, как дрогнули его губы, как опустились плечи, готовясь к тяжелому разговору. Но Элфиас только вздохнул и вышел, притворив за собой дверь.

    И Альбус вновь остался один.
    Вновь подошел к окну. Дождь моросил все так же мелко, все так же настойчиво. Дорога была пуста. Только тьма, только влажный асфальт, отражающий далекий свет единственного фонаря.
    Он будет ждать.
    Он всегда ждал.
    И когда они придут — усталые, промокшие, сжимающие палочки в карманах плащей, — он встретит их спокойной улыбкой и предложит чаю, который уже наверняка остынет, пока он соберется с мыслями. Он скажет им то, что должен сказать, и примет на себя их страх, их гнев, их недоверие. Он сделает это, потому что больше некому.

    [nick]Albus Dumbledore[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/3/194837.jpg[/icon]

    +6

    3

    Аппарация всегда давалась Лонгботтому легко - настолько, что он перестал замечать сам момент перехода. Это было похоже на миг, когда проваливаешься в сон: сначала падаешь в невесомости, утопая в бездне, а затем отрываешь глаза и все - ты на месте. Здесь - и сразу там. Как по щелку пальцев, длинной в пару секунд. Без усилий, без лишних мыслей, без дискомфорта. Поначалу, когда Фрэнк был еще юн, трансгрессия его напрягала. Первый «прыжок» тогда, на экзамене, был похож на крохотный ад, спрятанный за улыбкой преподавателя. Тело сжималось само в себя, будто ломаясь, перетекало, скручивалось в тугую, плотную пружину, готовую вот-вот пуститься в инерционный полет; далее - рывок, и ты уже стоишь в центре круга, едва удерживая равновесие, а сердце с безумием колотится где-то в горле, пытаясь догнать ускользнувшую вперед реальность. Сейчас было проще: трансгрессия в одиночестве или с кем-то стала для шатена привычкой. Годы опыта и практики отшлифовали неприятные чувства, заглушили возможный страх, стали столь же обыденными, как походка. Магловская крылатая фраза: «одна нога - тут, другая - там», обрела свой структурированный смысл.

    Но сегодня, когда земля под ногами стала твердость, а легкие наполнились сырым, промозглым воздухом Тинворта, сдобренного мелким частым дождем, старший аврор поймал себя на том, что сжимает ладонь Алисы сильнее, чем следовало бы. Он ослабил хватку, но не выпустил ее пальцы из своей руки - словно боялся; подсознательно боялся, что если расслабит кисть, потеряет контакт с ее кожей - девушки не окажется рядом. Десятилетие войны, в которой Лонгботтом из дня в день варился, приучило его к потерям - это было неизбежно. Но никто и ничто не способно научить человека жить с этой болью: со смертями, чьим виновником оказываешься неизбежно и часто; с лицами, которые видел еще вчера, а сегодня они висят на доске розыска с той же немой улыбкой в уголках нарисованных губ; с надеждой, ускользающей сквозь холодные пальцы; с немым криком, комом застрявшем в горле и со знанием, что больше этот крик ты разделить ни с кем неспособен. Само собой, во многих аспектах своей бытности, за исключением доброй трети, Фрэнсис был счастливчиком - чистокровный, талантливый, успешный, целеустремлённый и боевой. Но даже не смотрят на то, что удача благоволит смелым, она не бесконечно. Ничто не бесконечно, кроме кромешной темноты, прячущей под своим покровом не только все живое, но и все мертвое.

    Фрэнк стоял у калитки дома Элфиаса Дож и смотрел, но не на старый особняк, чья участь, быть может, уже была предрешена, как судьба поместья МакКиннон, а на Алису. На то, как капли мелкого апрельского дождя стекают с ее коротких волос к щекам, по пути неизбежно запутываясь в темных ресницах; смотрел, как водяные ручьи вырисовывают на плотной ткани черной мантий змеящиеся серебристые полосы; как темнее вечернее небо за спиной девушки, закрашенное пепельно-серым карандашом. Смотрел, все еще сжимая в пальцах теплую ладонь супруги, и кончики его губ бессознательно, призрачно дрогнули, сдавшись бесконечному внутреннем напряжению, не покидающему мужчину вот уже десять дней. «Десять». Мир бывшего гриффиндорца в этом безумном году замкнулся в этой цифре: десять лет службы в ДОМП и десять дней бесконечной работы по десять часов после того, как десять дней назад его дом и все прошлое его рода сгорело в алом пламени неконтролируемого пожара. Все то, что Лонгботтомы строили и творили поколениями, замкнув в игольчато-безопасных объятиях густого леса, - кануло в лету. В черную дыру, оставшись торчать из недр серого фундамента голыми, острыми и обугленными палками бесполезного теперь, бездушного каркаса.

    Шатен помнил, как стоял на пепелище с поднятой к сизому небу палочкой. Как прибыли целители. Помнил безжизненную руку Смита, скатившуюся с его живота и повисшую сбоку от зачарованных носилок. Помнил, как Итан Браун, школьный товарищ, смотрел на него с той терпеливой, профессиональной тревогой, какая бывает только у людей, привыкших считать чужие раны. «Ты как?» - спросил Итан. «Я в порядке», - ответил Фрэнк, и соврал. Соврал, и ложь эта застряла в его горле острым, першащим камнем. Потому что «в порядке» - это когда можешь спать, не просыпаясь каждую драклову минуту. Когда можешь смотреть на сына и не замирать, представляя себе ту секунду, которая отделила его жизнь от смерти; секунду, когда Августа, прижав Невилла к груди, исчезла в хлопке эльфийской аппарации. «В порядке» - это когда можешь войти в съемный дом в пригороде Лондона, и не нахмуриться, чувствуя в нем чужой, незнакомый запах. Не вишневую сладость, уютную свежесть, перемолотые кофейные зерна или аромат пышных панкейков, поданных на завтрак в субботу, а что-то другое, заставляющее мышцы невольно напрячься и замереть, обжигающе-адреналиновым теплом поднимаясь от пяток к макушке. Все сгорело. Склонно к восстановлению, но все равно сгорело. Как раньше уже не будет. И частота, с которой Фрэнсис из раза в раз об этом думал, ничего, увы, не меняла.

    Лонгботтом провел в Мунго ночь. Ему не позволили спорить - раны были, и их следовало лечить. А затем, через два дня после выписки, за сутки до конца марта, Аластор сообщил о Блэке. Точнее, он сообщил в тот же день, но запретил что-то делать. Приказ начальства - всегда приказ, и возражений он не терпит. Фрэнка в тот вечер накрыло не болью, нет, - его окатило жаром, а затем холодом. Тем самым холодом, промозглым и едким, шепчущим исподтишка о том, что система, которой ты отдал годы, сейчас без стеснения пережёвывает одного из «твоих». Того, кого сам учил; кого воспитывал, разделяя на двоих и победы, и неудачи. Того, кто стоял рядом на Рождество в красном свитере и обнимал Алису, шепча ей на ухо «спасибо», а потом просто был где-то рядом, интуитивно поддерживая девочек МакКиннон. Был рядом с Марлин и Мейси тогда, когда молчание для них было важнее любых слов, и тайком подкармливал пятилетку шоколадными лягушками. Или нет, но сам Фрэнк так бы сделал.

    Муди сказал другу, что Сириус молчал. Не на допросе, а перед Скримджером. Иные детали ареста и разговора не разглашались. И Фрэнсис знал это молчание. Оно было ему знакомо. Он был уверен, молчание - это не всегда вина. Иногда молчание - единственный способ защитить тех, кто дороже собственной жизни. Шатен сам молчал перманентно, глотая вопросы Августы, наедине с Сайрусом или улыбаясь Алисе дежурной, раздражающей ее улыбкой. Молчал, потому что не знал, как сказать. Проиграл? Подверг опасности семью? Не уберег дом? Облажался? Все вместе.

    Разбирательство, касающееся Лонгботтома лично - неисполнения служебных обязанностей, нарушение дежурного регламента, нарушение протокола ареста, смерть Смита, травмы Райден и нахождение на месте происшествия гражданского лица - назначили на конец апреля. Внутреннее. Только Скримджер, Муди, Фрэнк и, быть может, Сайрус. Руфус мог бы отдать подчиненного под трибунал, сделать показательный процесс, вышвырнуть его из аврората пинками, не смотря на репутацию семьи и выслугу фамилии. Имел право. Но не стал. Шатен не знал почему. Может быть потому, что дом Лонгботтомов сгорел, а Пожиратели, напавшие на него, ушли почти безнаказанными? Потому, что война есть война, и терять одного из лучших авроров в разгар боевых действий - непозволительная роскошь? Или, быть может, потому, что Руфус Скримджер, при всей своей кажущейся холодности, умел отличать ошибку от преступления? Бывший гриффиндорец не полез выяснять, да и, в общем и целом - не имел на это выяснение никакого права. Принял решение начальства как должное, как солдат, и молча готовился к разбирательству. Кто прав, а кто виноват значение уже не имело. Война ломает людей по-разному. И то, что Скримджер в свои сорок семь уже был главой Аврората, причем железобетонно, уже говорило о многом.

    Реальность вернулась быстро, водой барабаня по усталому, напряжённому лицу. Дождь усилился. Фрэнк накинул на голову капюшон от мантии - сначала Алисе, затем себе - прикрывая шею от стекающих за шиворот капель, и еще раз сжал ладонь супруги.

    - Пойдем, - тихо сказал волшебник, качнув головой. - Интересно, мы первые? Или уже кто-то прибыл, - переведя взгляд на калитку, старший аврор коснулся пальцами влажного дерева, толкнул его и пересек границу участка, двинувшись к крыльцу. В доме Дожа горел свет. Теплый, приглушенный, уютный — такой, каким был свет в их собственном доме каких-то десять дней назад. Теперь вместо него - черные пики обгоревших балок, торчащая из руин труба и запах гари, въевшийся в аврорскую униформу так глубоко, что, кажется, не выветрить даже чарами. Времени на ремонт особняка еще не было, но они этим обязательно займутся. Скоро.

    Старые доски крыльца, помнящие не одну сотню ног, знакомо скрипнули под подошвами тяжёлых ботинков. Фрэнк постучал. Никаких условных сигналов или тайного кода: два коротких, неторопливых удара и дверь дома Доже без скрипа распахнулась, пропуская Лонгботтомов в свою скромную, пахнущую свежезаваренным чаем и книгами, обитель.

    - Проходите, проходите, - голос Элфиаса донесся откуда-то из глубины дома, спрятанные за тонкими белыми стенами, обклеенными однотонными обоями. - Идите в гостиную. Альбус уже там. Я сейчас подойду.

    Они с Алисой оставили мантии на вешалке в прихожей, обсушили себя магией, невольно наэлектризовав густые шапки темных волос, и, устало друг другу улыбнувшись, вошли в гостиную. Дамблдор действительно был там. Он всегда приходил первым, это знали все. Их со старшим аврором молчаливые кивки друг другу стали немым приветствием. Фрэнк прошел к дальнему креслу, но садиться не стал - встал рядом, давая жене выбрать место, и перевел взгляд на окно, за которым все так же моросил апрельский дождь.

    +8

    4

    Пространство не поглощало Алису — оно сминалось, выбивая воздух из легких резким рывком за ребра, и именно эта грубая встряска заставляла ее обожать трансгрессию. Ей нравилось пробивать границы миров плечом, вылетая из пустоты с палочкой наготове и всем своим существом высекать из реальности искры. Вместо мягкого перехода был удар, и в ту же секунду подошвы ботинок впечатались в раскисшую землю Тинворта. Пока зрение только фокусировалось на доме, пальцы уже сжали палочку - крепко, до покалывания в подушечках - и этот короткий контакт с деревом заставил тело мгновенно принять боевую стойку. Аврорский инстинкт, чуткий и жадный, сработал на долю секунды быстрее, чем она успела это осознать.

    Сырость Тинворта обожгла легкие сразу, следом за ударом, а вязкая грязь у калитки дяди Элфиаса липко чавкнула под тяжестью сапог. Алиса резко и коротко тряхнула головой, отбрасывая мокрые волосы: дождь не казался ей поэтичным. Он назойливо шелестел по мантии мелкой дробью, мешая контролировать пустоту вокруг. Ладонь Фрэнка сжала её пальцы до хруста костяшек. Алиса не пыталась высвободиться - напротив, она ответила встречным, горячим нажимом, вплавляя в его ладонь пульсирующее: «Я здесь». А затем переплела их пальцы в надежный замок, сжимая его руку с уверенной силой, вбивая в него второе, самое важное: «Я никуда не денусь, Фрэнк. Даже не думай». Она чувствовала его напряжение как гул высоковольтных проводов, бьющий прямо в её ладони. Алиса была его связью с жизнью - раскаленной и живой, которая еще билась в них двоих и в их сыне. Ей до зуда в кончиках пальцев хотелось выжечь, вымыть из Фрэнка этот въедливый запах Мунго, пепла и чужой смерти, которая день за днем выгрызала из её мужа жизнь - кусочек за кусочком.

    «Я в порядке», - лгал его Патронус десять дней назад. Но те, кто «в порядке», не пахнут едкой копотью и не приходят с известием о гибели Смита. Пока Фрэнк медленно тонул в трауре по обугленным камням поместья, Алиса выбирала жечь в ответ. Ее страх был другим - злым, хлестким, деятельным. Тем, что вышвыривал ее из постели в шесть утра в чужом доме и заставлял варить их любимый кофе, пытаясь короткими, резкими глотками вытеснить привкус катастрофы.

    Она вскинула взгляд на дом дяди – единственный пока еще уцелевший островок в этом шторме. Желтый свет в окнах обещал возвращение в детство, где самой большой бедой был разбитый котел. Когда-то дядя учил ее здесь: «Думай о том, что сильнее твоего страха». Сейчас её «сильнее» стояло рядом - скованное тяжелым панцирем вины и затянутое в промокшую мантию. Алиса резко вскинула голову, стряхивая капли с волос. У неё не было времени перебирать осколки. У нее был сын, у нее был муж, медленно превращавшийся в тень, и у нее была война, которая сегодня звала сюда, в гостиную дяди.

    Капюшон, наброшенный Фрэнком, на мгновение отрезал мир, сузив его до запаха мокрой ткани и тепла его дыхания. Алиса замерла, ощущая, как его пальцы коснулись её кожи - холодные, влажные, но все такие же родные.

    - Пойдем,  - ответила она, согласно кивнув и сжимая ладонь мужа. Калитка под рукой Фрэнка поддалась с жалобным стоном. Она шагнула вслед за ним на крыльцо, намеренно громко топая ботинками, чтобы разогнать эту липкую, похоронную тишину апреля. Дверь распахнулась сразу, обдав их ароматом старой бумаги и той неуловимой магии, которая бывает только в домах, где тебя любят. Тепло ламп и густой запах бергамота казались Алисе почти неуместными - слишком уютными для времени, когда чужие жизни и дома горят, как сухая трава.

    - Дядя Элфиас, это мы! — ее голос, звонкий и чистый, разлетелся по прихожей, безошибочно оповещая всех присутствующих, что Лонгботтомы на месте. В этом выкрике была живая, глубокая нежность и неосознанная попытка вернуть себе хоть каплю безопасности, которой она лишилась десять дней назад. Алиса звала дядю по-семейному громко, словно этот зов мог сам по себе вытеснить холодный дождь и запах руин, оставшихся за спиной.

    В прихожей она сбросила мантию одним быстрым движением, и короткие волосы взметнулись вокруг лица каштановым нимбом от подсушивающих чар. Алиса сердито пригладила их рукой и, поймав усталую улыбку мужа, едва заметно улыбнулась ему. В этом обмене взглядами было все: их общая бессонница, их потерянный дом и их несломленность. Она вошла в гостиную, привычно пропуская вперед свою энергию. Дамблдор был там, наполняя комнату своим молчаливым присутствием, как густым туманом. Его спокойствие всегда казалось Алисе либо высшей степенью мудрости, либо формой безумия.

    - Добрый вечер, Альбус, - ее голос прозвучал удивительно твердо, заполняя тишину гостиной.

    Фрэнк прошел к окну, замирая у стекла и снова превращаясь в скалу, об которую разбиваются волны. Алиса не стала выбирать глубокое кресло - ей не хотелось тонуть в мягких подушках, когда внутри всё еще гудело напряжение последних дней. Она заняла позицию у камина, чувствуя, как живое тепло огня начинает вытеснять холод Тинворта из костей. Даже здесь, в тихой гостиной, в ней было слишком много «боевого режима», который некуда было деть. Она не просто стояла - она пружинила одними носками сапог, как пущенный в цель снаряд, для которого этот застывший покой был временным и невыносимо тесным. Последние десять дней Алиса неслась по инерции, потому что статика пугала её больше вражеских заклятий. Она знала: стоит замедлиться хоть на миг, и едкая гарь прошлого обрушится на плечи, погребая под собой.

    Смерти друзей, арест Сириуса, предстоящее разбирательство и страх за Невилла - она скручивала всё это в тугие, стальные узлы внутри себя. Алиса до боли сдавливала этот ком, заглушая тонкий, изводящий скулеж где-то в самой глубине - там, где она всё еще оплакивала детскую кроватку сына, превратившуюся в горсть углей. Ей было тошно даже на миг допустить мысль, что жизнь Невилла стоила одной чертовой секунды, которой бы им никогда не хватило, если бы не магия эльфа.

    Её взгляд задержался на профиле мужа. Мы еще повоюем, Фрэнк. Это была не надежда, а команда им обоим. Семь лет в Аврорате выжгли в ней главный закон: лучшая защита от темноты - это твой собственный, контролируемый пожар. И сейчас Алисе хотелось вытрясти из этой войны все до последнего хруста, пока та не вернет им хотя бы право на спокойный сон.

    [icon]https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/6/394379.jpg[/icon][nick]Alice Longbottom[/nick][status]хаотично ясна[/status][chs]<div class="lz-stat"><img src="https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/2/154684.png" title="лиса"></div> <div class="lz-name"><a href="без ссылок">Алиса Лонгботтом, </a>26</div> <div class="lz-text">Мать будущего героя, нашедшая идеальную опору в нерушимом щите; аврор.</div>[/chs]

    Отредактировано Alice Longbottom (2026-02-18 10:23:50)

    +6

    5

    [indent] Кассия стоит у дверей дома Элфиаса Дожа, ощущая, как ветер играет её волосами, словно пытаясь унести тревогу далеко от нее. Внутри ее тишина, глухая, словно сама тень опустилась на её сердце. Эти выходные девушка провела с родителями, стараясь сохранять внутри ощущение [легкости] и спокойствие, хоть на мгновение убежать из этого мира в тепло семейного очага. Но, несмотря на кажущийся свет, внутри она всё ещё [томится] в тягостных раздумьях. Её [настроение] колеблется между надеждой и отчаянием, между желанием верить и знанием, что всё может рухнуть в любой момент.

    [indent] Брюнетка ощущает [пробуждение] внутри себя - внутренний свет, который пытается прорваться сквозь тучи, чтобы озарить собой окружающих. Но это пробуждение лишь ещё сильнее напоминает ей о том, насколько она утомлена борьбой в мире, борьбой внутренней. Хочется только одного: вдохнуть полную грудь свежего воздуха, избавиться от этой невидимой тяжести, которая течет в её венах.

    [indent] Её внутреннее состояние, как парящая как сова, где-то на грани между легкостью и грузом, который она несет. Внешне Кассиопея будто бы всё ещё сохраняет образ спокойствия, скрывает свои переживания за улыбкой, скорее заученной, чем настоящей. В её глазах сверкает та самая легкость, которой она так старается держаться, чтобы окружающие не чувствовали её боли — боль за смерть старших МакКинннов в январе, за их скорый уход, что оставил в её душе глубокий шрам. А вместе с ним ощущение тревоги, что ничто уже не будет как раньше, что вся эта война, чем бы она ни была, забрала у них всё.

    [indent] А в марте - пожар в доме Лонгботтомов и арест Сириуса. Это было словно новая волна разрушения, ещё одно испытание. Пожиратели смерти, словно холодные тени, пустили огонь по их судьбам, и она помнит, как страх сжимал сердце, от осознания происходящего. Всё было одновременно безнадёжно и мучительно, словно судьба издевалась, подделывая каждый следующий шаг. В такие моменты Моралес больше всего боится, что может стать следующей или, еще хуже, могут пострадать ее родители. Время кажется ей полным безысходности, а каждая новая тень - риском.

    [indent] Страх, что она может стать следующей в этом бесконечном списке погибших, поселился в душе девушки, как злая тень, которая не дает ей покоя. Даже в моменты, когда думать об этом совсем нет времени, и хочется просто жить. Волшебница ищет ответы, исследует каждый шорох, каждое движение врагов и даже близких, чтобы хоть чуть-чуть предугадать следующий шаг Пожирателей смерти. Ужас учит её быть бдительной - ведь каждая ошибка может стать последней.

    [indent] Кассия хочет поверить, что всё ещё есть путь к спокойствию. Но внутри буря, которая никак не утихает. Состояние, когда сердце бьется всё сильнее, даже несмотря на внешнюю лёгкость. Вся её борьба - внутри. И каждое утро ей кажется, что она всё ещё делает вид, будто всё под контролем, что страхи не разорвут её на части. Но внутри всё больше накапливается тревога, как тихий шепот, который Моралес борется подавить, чтобы не дать ему прорваться.

    [indent] Это ощущение, что всё идет не так, как должно было. Кассиопее кажется, что надежды уже давно исчезли, что свет утомился и погас в ее сердце. Но она продолжает идти вперед, потому что другого выбора нет, она уе давно сделала свой, и не в ее характере отступать. Пусть всё ощущается как холодная [оттепель], пусть душа пробуждается из дремоты боли и потерь, ей нужно держаться. И, несмотря ни на что, она всё ещё ищет ту искру, ту силу, которая даст ей понять, что всё ещё есть шанс.

    [indent] Именно поэтому она сейчас у дверей этого дома. Кажется, словно парит над землей, пытаясь сохранить внутреннюю легкость, скрывая свои переживания - даже если внутри всё кажется разрушенным. Кассия стремится держать лицо спокойным, маскируясь улыбкой, чтобы никто не заметил её внутреннюю борьбу. Внутри она знает: борьба продолжается. И там, на грани между тьмой и светом, она всё еще верит, что однажды этот ужас закончится. И нужно лишь немного силы, чтобы дотянуть до этого момента.

    [indent] - Всем добрый вечер, - наконец, решаясь войти, мягко произносит Кассия, приветствуя хозяина дома и прибывших. В ее улыбке, в ее голосе, звучал свет. стремившийся осветить как можно больше людей вокруг в эти темные времена. Это меньшее из всего, что она могла сделать.

    +6

    6

    Сконцентрируйся. Дыши.
    Дом разлетается в щепки. Стекло трескается и вылетает разбитыми птичьими глазницами.
    Дыши.
    Он бежит.
    Ты догоняешь. Тело задыхается под изорванной нитью пульса.
    Грязная земля. Трава.
    Грязная душа. Ты чуешь его грязную душу за километр. Если бы ты была Римусом, то хватило ты запаха. Ты бы выследила на следующий день.
    Грязная земля хрустит под ногами, нити травы мокрыми иглами прокалывают ботинки.
    Хреновая шутка.

    Тебя лечат. Римус держит твою ладонь, пока ты осколочным морской радужки цепляешься за реальность.
    Все разламывается.
    Ты не можешь отпустить и не можешь забыть.
    Смита убили. Ты действовала не профессионально. Как чёртова малолетка.

    Смита убили.
    Он был и его не стало.
    Бьешь себя по вискам, выпуская ладонь Люпина, отводишь голову назад и прикрываешь глаза, снова бежишь за гребанным пс, который так легко влез в шкуру Августы.
    Яма. Темнота. Смита убивают, но ты ничего не можешь.

    Заново.

    Под кожей волны взрывов, словно дом Фрэнка все еще погибает внутри тебя, плюется досками в ребра. Ты снова падаешь.
    С Римусом хорошо, потому что его не надо просить молчать. Чаще всего, если он ничего не говорит, то и внутри у него тишина. Не сбивает.
    - Харви?
    - Ты должен мне помочь понять, что я сделала не так.
    - Хорошо.
    .
    Резкий хлопок недалеко от дома Элфиаса Дожа. Бледное лицо, спутанные волосы и кожаная куртка, которая напитывается грозовой водой.
    Я люблю дождь. Он сбивает с небес непослушных птиц, вымывает чужое горе, сплавляя по мостовой. Если дождь будет идти бесконечно, то вымоет и людей, целые семьи со сбитыми нимбами, города, целые жизни и память о жизни Смита.

    Генри Смит. Метр семьдесят два. Родился шестого апреля 1960-го. Завтра...
    Родители - Мария и Гарольд Смиты. Любил слушать маггловский джаз по утрам и пить крепкий кофе с одним кубиком коричневого сахара. Есть пес Уинстон.

    Поразительно, как много узнаешь о человеке, если он умер буквально по твоей вине. Какие же мы все гребанные лицемеры. Я должна была его прикрыть тогда, мы должны, были работать сообща, а вместо этого я опять начала играть в одиночку, как делала в школе.
    Ещё и эта хрень с Сириусом.
    Иногда хочется потеряться в дожде, спрятаться там и не выходить.

    Капли льют гуще, становятся тяжелее, словно прибивая к земле. Я сжимаю пальцами волшебную палочку и прохожу в дом, высушивая себя на ходу, пока волосы вьются у плеч беспокойными волнами, здороваюсь с хозяином.
    - Мистер и миссис Лонгботтом. Добрый вечер. - отрывисто киваю и поджимаю губы, проходя внутрь.

    Фрэнк. Как же мне избавиться от мыслей, что я ошиблась? Как мне жить с этим? Я не понимаю.
    Смит мертв. У тебя теперь проблемы из-за всего этого. Прости. Нужно было быть умнее, собраннее, может быть, даже быстрее, но реальность просто щёлкает, пробивая висок и ничего не изменить.
    Ты ведь даже не знаешь, какая катастрофа буквально сжирает меня изнутри.
    Что еще должно пойти не так?
    Пусть хоть бы Сириуса выпустят. Когда его отпустят, Фрэнк? Они не могут его там держать вечно.

    Здороваюсь с Касс, Дамблдором и остальными, становлюсь где-то у камина, сверкая глазами, как раненная волчица.
    Римус бы наверняка понял, как мне плохо, но его здесь нет.
    А значит, без него.

    +7

    7

    [indent] Разве Муди когда-нибудь опаздывает? Разве Муди когда-нибудь позволяет себе прийти последним? Разве Муди когда-нибудь сомневается? Разве Муди когда-нибудь теряется?
    [indent] Но вот он сидит неподалеку от Тинворта, в получасе ходьбы или в полусекунде трансгрессии. Не торопится. Капли мелкой измороси покрывали все его лицо и тело, словно обволакивали, как паутина, укутывали. Холода он не чувствовал. Он ничего не чувствовал сейчас. Он думал, размышлял и сомневался. Во всем.
    Когда он пришел в Аврорат, то пришел с целью защищать, но быстро понял, что защита без нападения – это слабое оружие. Тем не мнее ему всегда хотелось предотвратить, предугадать заранее, что может случиться. Над ним потешались, что он выдумывает то, чего нет, часто в планах были такие сценарии, которых никогда не могло бы произойти, по мнению других. А вдруг происходит то, чего даже Аластор Муди не мог предположить. Или боялся? Неужели у него был страх? За этих мальчишек, на которых он ругался и которым объявлял выговоры за нарушение протоколов?
    [indent] Он ходил по Министерству Магии и вспоминал первый день знакомства с Фрэнком. Его задание. Непроизнесенное ими слово «предатель». Ни тот, ни другой не думали, что однажды оно станет таким актуальным. Нет, Муд не был идеалистом, он знал, что в ММ есть таковые, но ему казалось, что в его окружении нет. Что он слишком умен, чтобы его провели. А вдруг нет? Он ругал Пруэтта на самоуверенность и эгоцентричность. Муди хмыкнул. Сам такой же. Или нет? Отсутствие реального крупного врага сделало из авроров ограниченную в своих суждениях армию. Проблема каждого человека в том, что он мыслит мерками своего внутреннего мира, попытка угадать мысли намерения другого проваливается. Мысли, которые может прочесть сильный волшебник, – это не намерения. Ты можешь угадать врага, ты можешь увидеть чувства, ты можешь узнать желания, но намерения – это нечто большее. И если человек влюблен и страстно желает кем-то обладать, совершенно не обязательно, что он будет намерен признаться в этом, он может с этим жить и умереть, а может и убить возлюбленную. Кто ж знает.
    [indent] Аластор решил немного пройтись. Он знает, что Дамблдор его ждет. И еще других. Муди не сомневается в правильности того, что он делает. Но теперь у него есть опасения. Опасения, что в ММ есть тот, кто за ними следит. Муди ходит по коридорам так, словно он полностью гой, будто его просвечивают до самых костей и видят, какой завтрак болтается в его желудке. В этом отношении нарушения Фрэнка были некстати, но так ожидаемы. Как бы поступил Муди?
    [indent] – Вам же некого терять! – бросил один из младших авроров Муди как-то в истерическом порыве.
    [indent] Муди промолчал, сжал губы так, что, будучи полными, они слились в тонкую змеиную полосу. Ему было кого терять. Каждого из этих авроров. Он знал о них все. И всякий раз перелистывая их личные дела в попытках понять, кто может быть лишним, предателем, доносчиком, он узнавал все новые и новые факты, которые говорили и вопили, что никто не может. Никто. Где он ошибается? Чего не видит? Почему произошла…нет, почему была допущена трагедия в семье Лонгботтомов?! Как он! Муди. Мог такое не предусмотреть?
    [indent] Он смотрит на этих авроров, за спиной у каждого – его семья, дети, родители, а значит, в глазах появляется страх. Страх – это опасность для любой операции. На что они готовы, чтобы защитить их всех?
    [indent] Страх засел в голове и Муди, когда имя Сириуса прозвучало. В Аврорате было страшно тихо. Так тихо, что мечом Гриффиндора можно было разрубить эту тишину, чтобы она завопила, как она из книг закрытой секции в библиотеке Хогвартса.
    Аластор сверкнул глазами в сторону Фрэнка, проходя мимо, мол, какого…почему Сириус не доверился старшему аврору и наставнику.
    [indent] Что же и ты скрываешь от меня, Фрэнк?
    [indent] Мальчишка. Будет сломлен.
    [indent] Прошел день. Два. Тишина. Сириус Блэк еще никого не выдал. Или выдал, но никто из тех, кто сейчас находится за этими дверьми, перед которыми уже стоял Аластор Муди, не подозревал об этом. Муди еще раз оглянул все вокруг. Еще пара защитных заклинаний так, чтобы даже подслушивающий не слышал. Он уверен, что Дамблдор все предусмотрел. Но Муди доверяет себе. И только себе.
    [indent] Дамблдор говаривал Аластору, что вера и доверие – это немного разные чувства. Можно не доверять людям, но можно в них верить. Верить в то, что они справятся. И может быть, Сириус Блэк справится? И вдруг тот, кто пришел сегодня сюда с целью разведать что-то, одумается? Муди переступил порог. Высушился. Кивком поздоровался со всеми. Оглянул всех пронзительным и недоверчивым взглядом. Возможно, когда-нибудь, Аластор Муди и научится так безоговорочно верить, как Дамблдор, но пока его осторожность спасала ему жизнь. Этому бы поучиться и другим. На этой мысли он скользнул взглядом по Фрэнку и Алисе. Вдвоем. Действительно. Умирать так уж всем вместе. Хотелось спросить, чего ж не полным составом Лонгботтомов?
    [indent] Но что их выделало. В глазах был вызов. Не страх, не паника. Идиоты. Пойдут же на первой линии. Однажды Муди научится закатывать глаза так, чтобы видеть свой мозг.
    [indent] – Чаю? – сбоку послышался голос Дожа, который не знал, как обойти Муди, вставшего на пути. Аластор отодвинулся.
    [indent] – Спасибо, я со своим, – отказался Муди. С недавнего времени он предпочитал пить из своей почти бездонной фляжки. Даже кофе в ММ он уже не доверял.

    +6

    8

    Альбус Дамблдор стоял у окна дольше, чем следовало. Он слышал, как комната за его спиной постепенно наполнялась людьми — шаги, приглушенные голоса, скрип кресел, шорох снимаемых мантий. Он слышал, как Алиса звонко поздоровалась с дядей, как Фрэнк прошел к окну и замер там, как вошла Кассия — тихо, словно боялась нарушить чужую печаль, как Харви бросила несколько отрывистых фраз и забилась в угол у камина. Он слышал, как Муди, войдя последним, занял позицию у двери и больше не проронил ни звука. Он слышал все это, но не оборачивался. Не потому, что не хотел их видеть — напротив, он слишком хорошо знал, что увидит. Усталые глаза. Сжатые челюсти. Руки, сжимающие подлокотники кресел так, словно те могут удержать от падения в бездну. Альбус дал им минуту — минуту, чтобы просто побыть собой и вместе, прежде чем он напомнит, зачем они здесь собрались.

    Дождь все так же чертил на стекле косые линии. Где-то в темноте, за вересковыми пустошами, лежал Лондон, а за ним - Британия — страна, которую они все пытались защитить. Где-то там, возвышаясь над руинами собственного дома, Августа Лонгботтом пыталась объяснить маленькому Невиллу, почему они больше не вернутся в комнату с его кроваткой. Где-то потеряно бродила Марлин МакКиннон, будучи не в силах обсуждать что-либо. Где-то — Дамблдор не хотел думать, где именно, — лежало тело Карадока Дирборна. А на девятом уровне в камерах временного содержания, был Сириус Блэк: задержан по обвинению, о котором Альбусу не было известно ровным счетом ничего.

    Наконец он повернулся. Свет камина упал на старика сбоку, высветлив серебро в бороде и волосах, спрятав глаза в тени очков-половинок. Он не улыбнулся — улыбка сейчас была бы неуместна, почти кощунственна. Он просто посмотрел на них — на тех, кто еще здесь, кто еще дышит, кто еще не выгорел изнутри — и позволил тишине длиться еще мгновение.

    — В прошлый раз, когда мы собирались вместе, — заговорил он негромко, и голос его звучал так, словно он продолжал давно начатый разговор, а не начинал новый, — и праздновали Рождество, мы позволили себе надеяться, что худшее позади. Глупость, конечно. Война не знает праздников. Но мы позволили себе верить, что улыбки на той фотографии — не прощальные.

    Он помолчал, глядя куда-то в сторону — быть может, на пустое кресло, в котором могла бы сидеть Марлин МакКиннон, если бы была способна после потери семьи остаться в строю.

    — С тех пор мы потеряли больше, чем за предыдущий год. МакКинноны. Дирборн. Дом Лонгботтомов, — он взглянул на Фрэнка и Алису, кивнув им, - Блэк.

    Дамблдор сделал шаг от окна, приближаясь к креслам, но не настолько, чтобы занять место среди орденцев. Он всегда держал эту дистанцию — достаточно близко, чтобы слышать, достаточно далеко, чтобы видеть абсолютно всех.

    — Я много думал об этих потерях. Перебирал их в памяти, как старые письма, пытаясь найти закономерность. И нашел. — Он поднял глаза, и в них появился тот самый стальной блеск, который так пугал врагов и так обнадеживал друзей. — Их били не наугад. Не по счастливой случайности и не по злому року. МакКинноны. Лонгботтомы. Дирборн. — Он перечислил эти фамилии медленно, словно возлагая цветы к подножию памятника. — Все они — члены Ордена. Все — были с нами во время празднования в декабре. И вряд ли это совпадение.

    Он помолчал, давая словам осесть в тишине комнаты.

    — Я собрал вас не для того, чтобы сеять страх, — продолжил Дамблдор мягче. — Страх — плохой советчик: он заставляет видеть врагов в тенях и предателей в друзьях. Я собрал вас, чтобы мы поговорили. О том, что каждый из вас знает. О том, что каждый видел. О том, что может показаться незначительным — обрывок разговора в Косом переулке, незнакомое лицо у вашего дома, вопрос, заданный не тем, кто должен был его задать.

    Он обвел взглядом собравшихся — медленно, ни на ком не задерживаясь подолгу, но каждому давая почувствовать, что видит именно его.

    — И еще — о защите. О том, как мы можем уберечь те дома, которые еще не тронуты. Ваши дома. Дома ваших близких. Дом Элфиаса, который любезно предоставляет нам кров, но сам остается без защиты, когда мы расходимся. Я бы предложил заклятие Доверия – оно же Фиделиус. Готов вызваться сам стать хранителем тайны каждого из вас.

    Он замолчал, признав, что готов нести груз ответственности за все происходящее, и в этом молчании слышен был только дождь за окном — все такой же мелкий, все такой же настойчивый.


    Случайности — не случайны:
    акт первый

    Дом Элфиаса Дожа принял их всех — усталых, промокших, сжимающих палочки в карманах плащей. Тепло камина и запах бергамота встретили тех, кто еще держится, кто еще дышит, кто еще не выгорел изнутри.

    Действия персонажей:

    • Альбус Дамблдор — прибыл первым, ожидал остальных у окна, размышляя о потерях (МакКинноны, Трелони, Дирборн) и предстоящем разговоре. Встретил прибывших, после сбора обратился к собравшимся с речью: напомнил о Рождестве, перечислил потери, указал на закономерность ударов по членам Ордена, призвал поделиться информацией и предложил защиту через Фиделиус с собой в качестве хранителя тайны.

    • Фрэнк Лонгботтом — прибыл с Алисой, трансгрессировал. Внутренне переживал последствия пожара в собственном доме, смерть Смита, арест Сириуса и предстоящее разбирательство. В гостиной встал у окна.

    • Алиса Лонгботтом — прибыла с Фрэнком, поддерживала его. Держалась у камина, внутренне кипела энергией и гневом, но внешне сдержанна.

    • Кассиопея Моралес — прибыла, приветствовала собравшихся. Внутренне боролась со страхом стать следующей, пыталась сохранять внешнюю легкость.

    • Харви Райдер — прибыла, переживая чувство вины за смерть Смита и последствия своих действий. Поприветствовала Лонгботтомов и остальных. Встала у камина.

    • Аластор Муди — прибыл последним, перед входом накладывал дополнительные защитные чары на дом. В гостиной занял позицию у двери, отказался от чая.

    Итоги круга:

    Дамблдор произнес вступительную речь, обозначив две темы для обсуждения:

    • обмен информацией о том, что могло показаться подозрительным;

    • защита жилищ (Фиделиус).

    [nick]Albus Dumbledore[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/3/194837.jpg[/icon]

    +4

    9

    Фрэнк стоял у окна в гостиной дома Элфиаса Дожа, сжимая под пальцами велюровую ткань обивки пустого кресла, и смотрел, как апрельский дождь рисует на стекле косые, бесконечные линии. Тем не менее, погода – последнее, что его волновало. Лонгботтом думал о войне. О том, что война – это вообще не про героизм. В школе, на уроках Истории магии, профессор Бинс своим монотонно-скучным голосом рассказывали о великих битвах, о доблести, о подвигах; он рассказывал о том, как храбрые волшебники сражались с темными магами и побеждали. Но все это – красивые сказки для детей, которым еще не приходилось вытаскивать тела сослуживцев из-под завалов, не приходилось лечить чужие раны, прячась за осколком стены, не случалось лишь чудом уворачиваться от изумрудной вспышки, расчерчивающей собой напряженный, потрескивающий воздух. Ведь война не спрашивает, готов ли ты. Она просто приходит – и забирает, не делая скидок на удачу или доблесть. Забирает дома, забирает друзей, забирает покой. Оставляя после себя лишь запахи: гари, крови и страха, въедающееся в форму столь глубоко, что ни одни чары не способны их вывести. А в конце, за хриплым кашлем, сдавленными рыданиями и тихим шелестом совиных крыльев, приносящих на крыльцо черный похоронный конверт – тишина, и она – самая страшное, что только существует. Тишина – это пропасть, залитая густой чернотой, в которой тонешь, не способный дышать, думать, шевелиться.

    Минутная стрелка на наручных часах дернулась, продолжая свой ход. Френсис отвернулся от окна и зацепился за стрелку глазами, тихо выдохнув, а затем – обернулся к центру комнаты, замечая, как гостиная медленно заполняется знакомыми лицами. Дверь в комнату приоткрывалась снова и снова: Кассиопея, Харви, Аластор, Минерва, Элфиас, еще несколько человек – те, кто остался, кто не сгорел дотла и каждое утро открывал глаза, удивляясь, что рассвет до сих пор наступает; что мир продолжает вращаться несмотря на то, что для кого-то он остановился навсегда. Каждый из членов сопротивления был «сам в себе» – по-своему тих, задумчив, напряжен. Фрэнк понимал их, он сам был таким же – отстранённым, разбитым, эмоционально-выпотрошенным; его едой и водой в последние дни стало кофе, куски еды в горло не лезли. Кофе, наравне с семьей, – было единственной константой в этом хаосе. И оно же сегодня утром насмехалось над шатеном, размазывая по дну белой фарфоровой чашки зернистую гущу, похожую то ли на линию с точками, то ли на извилистую дорогу.

    Наконец, Дамблдор обернулся к собравшимся и заговорил. Лонгботтом слушал – впитывая каждое слово, каждую паузу, каждый оттенок интонации. За долгие годы «сопротивленческого» сотрудничества с профессором, бывший гриффиндорец знал – в словах Альбуса всегда было больше смысла, чем казалось на первый взгляд. За каждым его «возможно» скрывалось «я знаю точно», а за каждым «я полагаю» – «я уже все просчитал».

    - …МакКинноны. Дирборн. Дом Лонгботтомов, - свою фамилию, попавшую в список, Фрэнк пропустил через себя, как старую, ноющую к грозе рану; как констатацию факта; как обыденную реальность, с которой предстояло жить дальше. – Блэк, – а уже это имя резануло слух острее, чем упоминание собственного дома. Ладонь, лежащая на спинке кресла, сжалась так, что дерево угрожающе скрипнуло, но сам шатен не дернулся – лишь желваки на скулах напряглись, выдавая внутреннюю борьбу.

    Альбус продолжил речь, скользя глазами по собравшимся. Не стал размениваться на сожаления и соболезнования, а говорил о важном: о закономерности, о том, что удары наносятся не наугад, а по тем, кто был на рождественской фотографии. Не говорил прямо, но намекал – как всегда. Предательство? Слово не было произнесено, но оно тяжелым, липким облаком повисло в воздухе – как горький запах дыма, впитавшийся в аврорскую форму. Кто-то из своих. Кто-то, кто был рядом в ту ночь, когда все они позировали для семейного фото. Кто-то, кто знал, где искать. Кто-то, кто смотрел им в глаза и улыбался, лелея в душе мысль о предательстве. Но – кто? Лонгботтом обвел присутствующих внимательным взглядом – таким, каким осматривал малознакомую толпу в рабочем патруле или курсирующих по Атриуму посетителей – без личной привязанности, с холодным, настороженным любопытном. Фрэнсис понимал, что искать предателя среди своих – сродни тотальной паранойе. А паранойя – прелюдия к одинокой и печальной смерти. И как же быть?

    – …Я бы предложил заклятие Доверия – оно же Фиделиус, – голос Дамблдора вырвал шатена из размышлений. – Готов вызваться сам стать хранителем тайны каждого из вас, - да, Фрэнк знал это заклинание. Знал, что для него требуется и как оно работает. Удивительно, что раньше никому эта идея и в голову не приходила, хотя логичность ее была очевидна. Но сейчас, когда в комнате облаком витало призрачное слово «предатель», просить абсолютного доверия к Хранителю было почти жестоко. Тем не менее, Альбус не был жесток, он был отчаян. Отчаян настолько, что самолично предложить себя в качестве мишени, готовой принять на себя самый сильный удар.

    Тишина в комнате стала абсолютной. Даже дождь за окном, казалось, притих, вслушиваясь в слова волшебника. Воздух в гостиной дома Дожа стал густым, тягучим, болезненным. Не желая терпеть, не позволяя ему сомкнуться, замуровывая собравшихся в свои холодные, мрачные объятия, полные подозрений, сомнений, страха, - Фрэнсис вышел из-за спинки кресла, надрывным скрипом половиц разбавляя белый шум тишины. Взгляд его скользнув по Алисе, чуть заметно ей кивая, а затем воззрился на лидера. 

    - Я согласен, Альбус, – голос мужчины звучало негромко, но твёрдо. – Если вы готовы быть Хранителем, я готов доверить вам свой дом. Тот, съемный, в котором сейчас моя семья. Мне важно, чтобы они были в безопасности. А позже, когда с востановлением будет закончено, родовой, под Бристолем.

    Старший аврор перевел взгляд на Харви, затем на Кассию, Аластора, Минерву и остальных. В комнате по-прежнему было тихо – слишком тихо для десятка собравшихся, у которых наверняка были вопросы. Но все они молчали, переваривая предложения Дамблдора; раскатывая по языку послевкусие его речи.

    - Я знаю, о чем вы все сейчас думаете, – Лонгботтом расслабил плечи, выдыхая. Он сам думал ровно так же, как они – но нельзя было позволить страху и параноидальному недоверию взять верх над рациональностью. – Я знаю эти взгляды. «А не ты ли это, да?» - шатен покачал головой. – Нельзя позволить этому яду разъедать нас изнутри. Мы найдем того, кто это сделал. Вы меня знаете – я всегда держу слово. Но сначала мы должны защитить тех, кто еще жив, - взгляд сотрудника ДОМП вернулся обратно к главе Ордена Феникса. – Вы правы, Альбус. Мы были неосмотрительны, расслаблены, были слишком счастливы для тех, кто живет в разгар войны… были... - оборвался на фразу, прокручивая в голове последнее Рождество. Картинка всплыла перед глазами сама собой – яркая, живая, пахнущая хвоей и глинтвейном. Гостиная МакКиннонов, украшенная до потолка гирляндами; Мейси, визжащая от восторга и таскающая за руку то Доркас, то Касси; Сириус в праздничном свитере, развалившийся на стуле с бокалом; Лили и Джеймс, танцующие у елки так, словно завтра не существовало; Харви, спорящая с кем-то у камина; Муди, ворчащий, но так и не сумевший отказаться от третьей порции глинтвейна.

    И фотография. Та самая, которую Элеонора делала с таким трепетом, собирая их всех вместе. Щелчок колдографа, ослепительная вспышка, и несколько десятков улыбающихся лиц, застывших во времени… Фотография?

    - У меня только один вопрос, - голос Лонгботтома звучал ровно, без давления, но в тишине гостиной каждое слово отдавалось эхом. – Кто-нибудь терял свою копию рождественского колдофото?

    +7

    10

    Гостиная дяди Элфиаса, всегда казавшаяся Алисе уютным лабиринтом из старой бумаги и янтарного света ламп, стремительно теряла свой уют. С каждым новым гостем, переступавшим порог, комната словно сжималась, становясь тесной и выталкивая кислород. Алиса не могла заставить себя сесть - за последние дни вынужденного бездействия в её мышцах скопилось слишком много беспокойного, искрящего тока. Она замерла у камина, но в этой позе не было и тени покоя: пальцы то и дело заправляли за ухо одну и ту же непослушную каштановую прядь, то замирали на тяжелой бронзовой статуэтке. Алиса сдвигала её на миллиметр, вслушиваясь в сухой скрежет металла о камень, и тут же возвращала на место. Этим крошечным, почти механическим ритмом она пыталась разогнать липкую серую тишину, которая просачивалась в дом вместе с сыростью дождя.

    Её взгляд, привыкший в долю секунды фиксировать детали, сейчас работал с болезненной чёткостью, выхватывая из этого сумрака лица тех, кто ещё остался в строю. Прямо перед ней, у окна, застыл Фрэнк. Он вцепился в велюр кресла так, что побелели костяшки, а его спина казалась натянутой струной, вибрирующей от невысказанного напряжения. Алиса видела его лицо, отраженное в тёмном стекле: резкий, застывший профиль человека, насквозь пропитавшегося дождем и виной. Чуть поодаль, почти сливаясь с тенями в углу, забилась Харви. Бледная и взвинченная, Райдер была воплощением надлома. В её позе читалось отчаянное желание раствориться в сером тумане гостиной, и от этого зрелища у Алисы на мгновение перехватило дыхание. Харви всегда была другой - ершистой, вызывающе живой, а сейчас она напоминала подбитую птицу, замершую в ожидании последнего удара. На фоне этого тяжёлого оцепенения появление Кассии показалось Алисе почти болезненным. Та вошла со своей заученной, хрупкой улыбкой, которая в колеблющемся свете ламп казалась слишком тонкой, почти прозрачной броней. Это была улыбка человека, стоящего на самом краю обрыва и из последних сил делающего вид, что он просто наслаждается открывшимся видом. Один неосторожный вздох - и эта маска могла осыпаться острыми, ранящими осколками.

    Но стоило взгляду скользнуть дальше, к дверям, как гостиная окончательно перестала быть домом. Возникший в проеме Аластор Муди превратил её в полевой штаб. Он замер у входа - неподвижная глыба гранита, перекрывшая единственный выход. В этой комнате он казался самым честным: от него веяло холодом и выверенной паранойей человека, который уже давно не ждал от жизни ничего хорошего. Алиса непроизвольно выпрямилась, по-военному четко зафиксировала подбородок и встретила его колючий взгляд своим - упрямым и ясным. От этого столкновения взглядов под кожей начал зудеть ток неподвижного ожидания. 

    Медленно отведя взгляд от Аластора, она посмотрела туда, где Дамблдор застыл у окна монументом из серебра и старой шерсти. Его неподвижный силуэт впитывал их присутствие спиной: каждый судорожный вдох, каждый шорох одежды. Профессор давал им время — милосердную и одновременно пыточную минуту, позволяя каждому догореть в собственном аду, прежде чем выплеснуть на них ушат ледяной реальности. Алиса вдыхала густой аромат бергамота, который разливал по чашкам дядя Элфиас, и этот запах казался ей фальшивым на фоне тишины, в которой они все медленно тонули.

     Наконец, Дамблдор пришел в движение. Он повернулся, и Алиса инстинктивно подалась вперед, ловя его взгляд, скрытый в глубокой тени очков-половинок. Свет камина мазнул по его лицу, превратив стекла в два слепых пятна. Его голос - негромкий, тягучий, проникающий под самую кожу - разрезал патоку тишины, заставляя заново пережить каждую секунду того кошмара, который они называли «последними месяцами».

    Упоминание Рождества отозвалось в груди Алисы тупой, ноющей болью. Она слишком хорошо помнила ту ночь у МакКиннонов: золото огней, вкус имбирного печенья на губах и обманчивое, почти детское чувство, что их круг - это крепость, которую не взять извне. Теперь слова Альбуса о «глупости» надежды полоснули по живому. Алиса закусила губу, и в отсветах пламени её профиль казался высеченным из камня: резкая линия подбородка, упрямо сжатые губы. Ей казалось, что их всех обмануло собственное желание просто побыть счастливыми.

    При перечислении фамилий Алиса непроизвольно выпрямилась, словно на перекличке. Список потерь звучал вязко и глухо, как тяжелые комья земли, падающие на крышку гроба. Она замерла у края каминной полки: жар пламени обдавал её спину, но внутри всё равно разливался ледяной холод, который было не вытравить домашним теплом. Это перечисление - их имена в одном ряду с теми, кого уже не было в живых (а Карадока, скорее всего, уже не было в живых), — отозвалось в ней серией коротких, болезненных толчков. Этот внутренний ритм катастрофы мгновенно слился с тяжелыми словами Альбуса, упавшими в тишину гостиной. В воздухе — вперемешку с паром от чайника — отчетливо повисло то, что никто не решался облечь в звуки. Предательство. Оно липло к коже, как тинвортская грязь, вытесняя запах бергамота металлическим привкусом подозрения. Воздух в комнате окончательно утратил прозрачность, а дождь за окном словно методично замуровывал их внутри, превращая дом дяди Элфиаса в банку с пауками.

    Алиса наблюдала за тем, как Альбус сокращает дистанцию, оставаясь при этом на своем невидимом пьедестале.  Она понимала, что он, видя их насквозь — со всеми их шрамами и страхами - мягко, но неотвратимо подводит их к единственному выходу. И когда Дамблдор наконец заговорил о Фиделиусе, для неё это не стало поводом для высоких философских дискуссий. Это было то решение, которое нужно было принять ещё до того, как их семейный очаг превратился в груду углей. Она невольно искала подтверждение своим мыслям в муже, следя за каждым его движением и, когда он вышел из-за спинки кресла, нарушив вязкую, давящую тишину надрывным скрипом половиц, Алиса почти физически ощутила волну облегчения. Для неё этот звук не был шумом — он был сигналом, что её скала, её единственная незыблемая опора на этом пепелище, снова в движении. Она поймала его короткий, едва заметный кивок, понятный только им двоим, и этот мимолетный контакт подействовал на неё как якорь. В этом жесте была вся их жизнь: общее решение, общая ответственность и то самое нерушимое «мы», которое не смог выжечь огонь в их доме. Согласие Фрэнка на Фиделиус  было тактическим маневром профессионала, который расчищает поле боя от самого дорогого, чтобы ничто не мешало твёрдо держать палочку.

    Алиса смотрела на его прямую спину, слушала следующие слова мужа и внутри неё боролись две женщины, две правды, которые никак не желали сливаться в одну. Она знала Фрэнка как саму себя. Знала, что его «я всегда держу слово» — это нерушимый закон, на котором держится их мир. Она верила ему безоговорочно, и сейчас - когда он во всеуслышание объявил войну самому яду подозрения - Алиса чувствовала, как его уверенность пытается стать её собственной. Но там, в самой глубине, где жил только страх за Невилла, эта уверенность натыкалась на глухую, непреодолимую стену. Пока Фрэнк говорил о защите «тех, кто еще жив», перед её глазами стоял не Орден, а пухлые щёки сына и его мерное сопение во сне. Её аврорская логика была холодной: если их били не наугад, значит, предатель — это не абстрактное зло в маске, а кто-то, кто сидел с ними за тем же рождественским столом. Кто-то, кто видел, как она укачивает сына. Эта мысль была тошнотворной, она липла к нёбу металлическим привкусом страха. Атмосфера гостиной, которую Фрэнк пытался очистить своей прямотой, для Алисы всё равно оставалась отравленной. Она знала, что Фрэнк прав: нельзя давать яду течь по венам. Но как мать, она понимала, что этот яд уже в чаше, и они уже из неё отпили. Пальцы Алисы были сжаты в кулаки так крепко, что ногти впивались в ладони. 

    Тот рождественский снимок, пахнущий корицей, хвоей и глинтвейном — вспыхнул перед глазами Алисы так четко, словно был приклеен к сетчатке. Внезапно пришло ослепляющее, тошнотворное осознание: это не было воспоминанием о счастье. Это была карта, которую они сами нарисовали для врага. Список целей, который они заботливо подписали, размножили и украсили праздничными огнями. Ритм дождя, методично барабанящего по стеклам, теперь казался ей сухим, насмешливым щелчком колдоаппарата: раз, два, три — и вы в прицеле.

    Алиса порывисто заправила за ухо всё ту же непослушную прядь и, сцепив руки на груди, коротко глянула на Альбуса.

    — Наша копия сгорела десять дней назад вместе с домом, — бросила она спокойно, без трагизма, как констатацию факта из рабочего отчета. Алиса на секунду замерла, глядя на Фрэнка, и её лицо на мгновение смягчилось, потеплело, прежде чем она снова повернулась к директору.

    — Вы берёте на себя огромную ношу, профессор.  Она чуть заметно расслабила плечи, и в её глазах отразилось искреннее уважение к тому самопожертвованию, на которое шел Дамблдор, предлагая себя в качестве мишени. - И если вы готовы пойти на это, то мы, как и сказал Фрэнк, доверим вам свои жизни не раздумывая. 

    Пару секунд помедлив, она энергично взмахнула рукой, словно отсекая лишние разговоры, и тут же перешла к тому, что на самом деле заставляло её искрить от напряжения.

    — Но давайте честно: а что если Фрэнк прав и одна из этих колдографий уже у Пожирателей? — в её голосе послышался сухой хруст надломленного доверия. Алиса не спрашивала, она констатировала факт, энергично жестикулируя. — Фиделиус скроет стены, Альбус, это я понимаю. Но он не спрячет то, что они уже изучили до мельчайших деталей. 

    Она на мгновение прикрыла глаза, и перед ней снова возник тот рождественский снимок — яркий, шумный, а теперь — смертельно опасный. Её пальцы начали дробно постукивать по бедру, выдавая лихорадочный внутренний ритм. Алиса обвела комнату быстрым, внимательным взглядом, который не пропускал ни одной тени на лицах присутствующих.

    — Никакой Фиделиус не даст мне спокойно спать, пока мы не поймём главное: как так вышло, что наша общая радость стала нашей самой большой дырой в обороне…— Алиса посмотрела на Дамблдора в упор, и в её глазах отразилось беспокойное пламя камина. Она обхватила себя руками за локти, впиваясь пальцами в предплечья и нахмурилась. — Враг уже зашел в эту дыру, а мы всё еще обсуждаем, как запереть дверь.

    Она сканировала взглядом притихшую комнату, и ей было тошно от того, что сейчас, в доме дяди, она вынуждена анализировать их общую радость как дорожную карту для убийц. Её честная натура восставала против того, что предательство могло сидеть в паре метров от неё, но привычка аврора просчитывать худшее уже диктовала свои правила, превращая каждое воспоминание в улику.

    [icon]https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/6/394379.jpg[/icon][nick]Alice Longbottom[/nick][status]хаотично ясна[/status][chs]<div class="lz-stat"><img src="https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/2/154684.png" title="лиса"></div> <div class="lz-name"><a href="без ссылок">Алиса Лонгботтом, </a>26</div> <div class="lz-text">Мать будущего героя, нашедшая идеальную опору в нерушимом щите; аврор.</div>[/chs]

    +5

    11

    [indent] Девушка прошла к дивану и, сняв обувь, забралась повыше, садясь на его спинку. Каждый в комнате будто старался занять свой угол, распределиться по периметру. Атмосфера в помещении была тяжелая, словно стена из невысказанных слов и неопределенности, и Кассия чувствовала, как внутренний свет угасает, чувствовала, что ее улыбка здесь ничего не решит, не принесет никому облегчения. Элфиас предложил ей чашку ароматного чая, и девушка с благодарностью ее приняла, обхватив обеими руками толстый фарфоровый бокал, чувствуя, как тепло напитка пробирается к сердцу. Пряча глаза на дне чашки, она ощущала, как мягкое тепло и запах бергамота начинают успокаивать внутреннюю дрожь, будто мягкий покров закутывает ее в защиту.

    [indent] Боль каждого ощущалась практически физически - острый шов в сердце, словно ее разбили на тысячу мелких кусочков. Кассиопея старалась абстрагироваться, фокусируясь внутри, на своем дыхании, на спокойной точке в центре разгорающегося бури, но там было не лучше. Сомнения и страх, снедавшие ее на продолжение месяцев не купировались уже даже усердными репетициями, отработками движений, оттачиванием реплик и действий. Каждая мысль шла по кругу, превращаясь в замкнутый кружок отчаяния. Самые нежные прикосновения едва ли приносили облегчение. Все смешалось - война, сцена, личная жизнь. Все завертелось и скомкалось в какую-то кашу.

    [indent] И только голос еще приносил надежду.

    [indent] Дамблдор резал по живому, произнося известную всем правду. Его слова словно прорубали отверстия в чужой больной душе, заставляя рыдать и страдать одновременно. Но у него всегда было решение. И, подняв голову, посмотрев в его очки-половинки, Моралес надеялась, что и в этот раз у профессора что-то есть. Что они все не ошибаются, следуя за ним. Это чувство охватывало ее словно тонкой волшебной нитью, идущей из неба, которая каждый раз, когда у Кассии опускались руки, поднимала ее, распрямляла, заставляла двигаться дальше.

    [indent] Но слова профессора заставили весь круг оглянуться по сторонам, ищущим предателя среди своих. Взоры метались, ищущие намек, подозрение, предательство. Ладони Кассии непроизвольно сжались на чашке, а взгляд стал острым и настороженным.

    [indent] Щеки Кассии вспыхнули и постепенно все лицо залилось красным. Она опустилась, опираясь локтями на колени и вновь устремила взгляд в чашку все еще не тронутого чая. Серебристый блик на поверхности и слабое мерцание света играли в ее глазах. Что, если предатель - она? Не по своей воле, просто ее одурачили? Перед взором вновь возник образ предплечья Сайласа, его татуировки в виде змеи и черепа, и под ложечкой неприятно засосало. Чувство темноты каждый раз, когда тату набирало цвет, избегающий взгляд Сноу, его сведенные брови, губы, растягивающиеся в ровную полоску при малейшей попытке узнать об этом хоть что-то; разговор с Доркас, когда подруги пришли к выводу, что все это не просто так, что нужно узнать больше, поделиться с более опытными волшебниками, - это все до сих пор не заставило Кассиопею действовать. Каждый раз ее тело сковывал страх. Как и сейчас. Она не хотела принимать и мириться с тем фактом, что ее молодой человек может оказаться Пожирателем Смерти, что все, что было между ними - ложь с самого начала.

    [indent] Она пропустила разговоры про Фиделиус, погруженная в свои мысли, будто в чашку крепкого чая, хотя и сама нередко задумывалась об этом. Но поможет ли он теперь? Когда они уже нашли и убили Маккинаннов, когда они отыскали и сожгли дом Лонгботтомов? Надежда покидала девушку так же, как воздух выпускается из резинового шарика.

    [indent] До нее донеслись слова Алисы будто из-под воды, и, расправив плечи, Кассиопея подняла голову.

    [indent] - Алиса права, - на удивление спокойным и твердым голосом, словно камень, произнесла Моралес. - Если они проникли в наши сокровенные тайны, поздно прятать их Фиделиусом, - она сглотнула, не веря в то, что собирается предложить. У нее не было плана, как воплотить это предложение в жизнь, кроме одного: - Нам как минимум нужно узнать, как они это сделали, как добрались до нас. И если дело и правда в рождественском фото, то как они до него добрались, - ей самой придется этим заняться. Если ее страхи и догадки окажутся правдой. Но этой правды она боялась, боялась раскрывать свои страхи, боялась стать его предательницей. Девушка представила себе фото, стоявшее над камином в ее квартире и злость охватила ее, вспоминая взгляд голубых глаз, который рассматривал его так, как будто видит не впервые. И злость прокатилась по ее щеке слезой.

    Отредактировано Cassiopeia Morales (2026-03-11 19:43:35)

    +7

    12

    Мы поругались. Очень сильно. Никогда раньше так сильно, хоть мне все еще сложно забыть ту ссору после чертового полнолуния.
    Когда ты оттолкнул меня.
    Когда оттолкнул.
    Я падала очень долго. Несколько месяцев.

    - Прошу, пожалуйста. Сделай, как я прошу!
    - Я тебе что пес, Харви? Может мне еще палку кинешь?

    Ты не хотел выслеживать его и сначала я подумала, что просто из принципа, но потом..

    - Ты боишься.
    - Конечно, боюсь, Харви.
    - Нет. Ты боишься, что он убьет меня, потому что думаешь, что я - плохой аврор.

    Ядовитый смех раненной лисицы наполнил комнату. Слезы потекли по щекам и я стиснула зубы, ушла и хлопнула дверь.
    Мир догнивал и осыпался кровавыми хлопьями от пожара.
    Того самого пожара, который сжигал меня вместе с погибшим домом.
    Сначала нечем было дышать, слезились глаза.
    В самом начале всегда задыхаешься.
    Потом он стал сильнее и начал обжигать дрожащие ладони.
    Эта ошибка. Он убивал и сжигал заживо, сжирал огнем скулы, глаза и ресницы.
    Я горела. Все еще горела внутри. Соленая вода покрылась уродливыми пузырями.

    Кто это сделал? Кто ты?
    Прятаться всегда проще всего. Повернись и посмотри на меня, посмотри на нас.

    Кто
    ты??

    Я никогда не пряталась. Приходи.
    Приходи на наше искаженное, больное свидание, приходи и скажи, что каждого сдал.
    Посмотри мне в глаза и произнеси это.
    Вылезай, давай вылезай из своей грязи - другого нет и вокруг лишь она. Когда пачкаешь руки в чужой крови, то рано или поздно она загнивает и превращается в грязь. От нее воняет разлагающимися телами и трусостью.
    Ты - трус, чертов ублюдок, который по ошибке вылез из родильного канала своей матери.
    Ты прячешься и поэтому ты - трус.
    Так просто, правда?
    Вот я и вот камин. Вот я. Представь, что их нет. Просто представь и выходи.
    Выползай из обугленного родильного канала на свет. Я обещаю подождать, когда встанешь, потому что я не бью тех, кто на земле.
    Я обещаю несколько секунд подождать.
    Ягненка никто не тронет. Трусливую падаль всегда нужно бить.
    Из-за меня умер человек. Из-за тебя погибло уже несколько, так чего же мы ждем? Стоит подвести еще нескольких и я буду, как ты и тогда все это уже не имеет никакого смысла.

    Смешно. Девочка, которая всю жизнь хотела спасать и защищать погубила невинную жизнь.
    Тебе смешно? Выходи - посмеемся вместе, перед тем, как я ударю.
    Давай смеяться очень громко. Так громко, чтобы не было слышно криков.

    Я смотрю на Фрэнка, на Алису. Они едины. Даже сейчас, когда стоят не рядом друг с другом.
    Когда-нибудь, Римус...я понимаю, глупо...но может когда-нибудь мы будем так же едины? Такой простой вопрос, почти что просьба, которую ты не слышишь. Я продеваю руки в карман мантии и случайно дотрагиваюсь до заколдованного галлеона с посланием. На секунды звучит твой голос и я резко достаю ладонь из кармана.
    Не нужно. Не сейчас. Не мешай мне. Оставайся дома и не смотри, не слушай.

    Кто ты?
    Кто?

    Сжимаю руки в кулаки с такой силой, что белеют костяшки пальцев.
    Давай на секунду представим, что я сжала их на твоем горле.
    Что ты чувствуешь? Столько душ отлетело по твоей вине.
    Что ты чувствуешь, ублюдок?

    Ярость приходит так быстро, душит жалость и заполняет каскад ребер. Она внутри.
    Я вдыхаю комнатный воздух, пытаясь успокоиться, прикрываю глаза и слушаю их.
    Придется съехать от родителей. Хотя бы на несколько месяцев, чтобы не подвергать их опасности, но где гарантия, что пожиратели не тронут и их тоже?

    Муравьи дергаются в конвульясиях в теле живого водопада, спутанной нити из крошечных тел.
    Они сплетаются в хаос, запутанную спираль. Я помню тот день и вижу твои глаза. Не мешай. Не мешай мне Римус.
    Все слишком перепутано. Все воспоминания, все, что было. Нет четкой структуры. Я не могу понять.

    Почему я не могу понять?!

    - У меня нет зацепок, но я готова сделать все, что будет нужно. - четко произношу, делая шаг от камина, пока взгляд голубых глаз становится привычно стальным. Сожаление утопает в ярости и руки все так же сжаты в кулаки.
    Все, что нужно, чтобы поймать тварь. Времени нет и настал тот момент, когда выходишь на охоту, берешь оружие и просто целишься в предателя.
    Другого выхода нет, верно? Начинай считать.
    Интересно, до скольки досчитаешь, пока мы тебя найдем.

    - Я согласна на любые миссии. Все, что угодно, все, что мы решим сделать, после того, как эта комната опустеет. Мы должны найти его. Нельзя просто ждать. Алиса и Кассия правы.
    Я согласна быть приманкой, сделать что угодно, чтобы тот, кто прячется, наконец показался, загорелся, как упокоенный дом Лонгботтомов. Тогда можно будет поймать. Только так.

    - И я хотела бы отдать дом родителей под Фиделиус. Мое рождественское фото в нем. - поджимаю губы, ослабляя кулаки. - Давайте решим, что нужно сделать, чтобы найти предателя.

    Отредактировано Harvey Ryder (2026-03-13 16:35:52)

    +6

    13

    [indent] Кто такой Альбус Дамблдор?
    [indent] Аластор как-то размышлял на эту тему. Недолго. Решил, что это философский вопрос, достойный какого-нибудь архимага, а не его – практик- и рискориентированного аврора.
    [indent] Что Аластор знал наверняка, что каждое слово Альбуса Дамблдора нужно запоминать и именно в том порядке, в коем он его сказал, желательно и интонацию запомнить, ибо именно так обретется понимание истинного смысла. Не стоит его пытаться уловить сразу. Аластор усмехался, когда кто-то говорил, что знает Альбуса так давно, что точно знает, что там у него в голове. Как же.
    [indent] Позволили. Нельзя позволять себе быть счастливым. Этому его еще в детстве научили. Если ты позволил порадоваться или стать счастливым, то это счастье у тебя кто-то отберет.
    [indent] Дамблдор не открывает им новый мир (по крайней мере Аластор прекрасно это понимал и без объяснений), но он озвучивает то, что крутилось в головах многих. Кто-то должен был взять на себя эту ответственность.
    [indent] Не со всем Аластор был согласен, но он не спорил с самим Альбусом Дамблдором. Вернемся к тому, что его слова нужно понять потом, чуть позже. Расшифровать.
    [indent] Конец речи Аластору не понравился совсем. «Готов вызваться», – как же это раздражает Аластора. Прямо-таки бесит. Жертвенные агнцы. Как он и предположил мгновенно, сработал эффект домино.
    [indent] Лонгботтом идиот. И Альбус тоже. Во-первых, взял, да и выложил свои планы. Просто зачем? Зачем все это озвучивать? Доверие? Какое к черту доверие. Аластор закатил глаза максимально демонстративно. Если бы его глаза могли бы, они бы увидели его мозг.
    [indent] И тут они все начинают подхватывать эту идею с потерянным фото, искать виноватого, искать причину. Но это же все ерунда. Аластор посмотрел на Альбуса с мыслью: «Профессор, Вы вообще кого собрали? Кучку восторженных малолеток?»
    Последней каплей стало слово «предатель».
    [indent] – О, Мерлин, деточки, вы вообще слышали, что вам сказали?! – взревел Аластор так, чтобы порвать эту хитросплетенную паутину бесполезных и брошенных в порыве эйфории фраз. – «Я готов сделать все что нужно», – передразнил, скривив лицо, Аластор всех и сразу. – Вот, что я вам скажу. Вы кучка эгоистичных новобранцев. Да, Фрэнк, – обратился он к старшему аврору, злобно сверкнув глазами. – И ты во главе них всех стоишь, – Муди уже не повышал сильно голос. Внимание он заполучил, нужно было успеть высказаться, пока они не начали верещать, как канарейки. – ММм…а давайте сбагрим всю ответственность на старца, он же мудрый. О, да! Или вот это мне нравится больше: «Кто-то украл колдографию…» бла-бла-бла. Вы всерьез полагаете, что ею надо обязательно владеть? Недостаточно просто один раз посмотреть? А Пожиратели смерти убивают прямо по списку? Да, им одним больше, одним меньше…тьфу. И что вы все такие специалисты в окклюменции? – Аластор расхаживал взад и вперед, ведя какой-то разговор больше с самим собой, чтобы сформулировать свое понимание проблемы. – Как ты собираешься найти этого предателя? – он подошел к Фрэнку вплотную и посмотрел ему в глаза. – Подставив под удар свою семью? О, да! Ты именно это сейчас и сделал, когда растрещал о своих планах! – так и хотел добавить, что Фрэнк – дебила кусок, но не стал. Пожалел. – И дело не в том, что я считаю кого-то из вас предателем. Вопрос не в том, что вы не умеете летать на метлах, – он обернулся на всех остальных. – Вопрос в том, что наш враг летает не по правилам. А вы не умеете быть в команде. Вы не «Орден Феникса». Вы кучка маленьких и эгоистичных волшебников, которые готовы пойти бездумно в пламя. И что дальше? Вас просто перебьют, зато красиво, героически. Один вон пошел к Министру Магии, звездный мальчик, не к другу, не в «Орден Феникса»! – он сверкнул взглядом в сторону Лонгботтома. – Вы готовы жертвовать жизнью друг за друга, – голос Аластора вдруг стал мягким, даже добрым что ли. – Но вы никак не поймете, что что пожертвовать надо не жизнью, а смертью. Это слишком просто – взять и умереть, чтобы там потом, после, разбирался кто-то, но не вы. Возьмите уже ответственность не за смерть, а за жизнь. А теперь к конструктивным предложениям, – он откашлялся и снова сменил тон. Теперь уже говорил аврор. – «Орден Феникса» строится не просто на доверии, а на понимании сильных и слабых сторон. Вряд ли меня можно отправить соблазнять какую-нибудь Пожирательницу смерти с целью выведать тайны. Да, безусловно, Альбус Дамблдор – один из сильнейших волшебников, кто находится в этой комнате, мое почтение профессор, – он кивнул Альбусу, прижав ладонь к груди. – Один из. Но не единственный и не последний. Мы должны слышать и понимать не только горячность ваших мыслей, но и вашу силу и слабости, тогда не будет страха, тогда будет понимание, что и от кого можно ожидать. Самая главная защита – это не поиск предателя, а изучение врага как такового. Если у них есть список наш, у нас должен быть максимально полных список их. И последнее – хранителем я вижу Сириуса Блэка, – он замолчал и наконец сел на стул, сделал пару глотков из фляжки.

    +7

    14

    Дождь за окном дома Элфиаса Дожа, казалось, шел уже целую вечность. Он не прекращался, не ослабевал, но и не превращался в ливень — только монотонно, уныло, упорно барабанил по стеклам, создавая иллюзию, что время застыло. Или, напротив, безвозвратно утекает сквозь пальцы, как вода. В гостиной, где совсем недавно воздух был тяжелым от недосказанности, теперь он же звенел, как натянутая струна. Каждое слово, отдавалось эхом в сердцах собравшихся, и Дамблдор, слушая, ловил эти отголоски, складывая их в единую, пока еще не до конца ясную картину.

    Фрэнк, верный своей прямой натуре, первым разорвал тишину. Его согласие на Фиделиус и вопрос о фотографии были не просто пустыми фразами — это был вызов. Вызов подозрениям, которые, как змеи, уже начали виться вокруг них. Альбус видел, как напряглись плечи молодого Лонгботтома, и понимал, чего ему стоило это спокойствие. Дом, сгоревший почти дотла. Сын и мать, спасенные лишь чудом. И теперь — необходимость смотреть в глаза тем, с кем делил не только праздничный ужин, но и собственные мысли, и искать среди них возможного предателя. Это было тяжелое испытание для человека, для которого честь была не просто словом.

    Алиса, стоящая у камина, излучала не менее мощную, но иную энергию. Если Фрэнк был скалой, то она — пламенем, бушующим за стеклянной стеной. Ее слова о том, что враг уже проник в дыру в их обороне, и о бесполезности запирать дверь, когда он уже внутри, были резки и правдивы. Она мыслила, как аврор, но чувствовала, как мать, и этот сплав делал ее опасным противником для любого, кто посмеет угрожать ее семье. Ее внутренняя борьба между служебным долгом и материнским инстинктом была очевидна, и Альбус уважал ее за то, что, несмотря на этот раздирающий душу конфликт, она оставалась в строю.

    Кассиопея, напротив, казалась воплощением хрупкости, но в этой хрупкости таилась удивительная сила. Ее тихий, твердый голос, раздавшийся со стороны дивана, прозвучал неожиданно весомо. Она, как и Алиса, указала на то, что защита не имеет смысла, если не найдена причина уязвимости. Но за ее словами чувствовалось что-то еще — личная, почти физическая боль. Альбус заметил, как она вздрогнула, когда речь зашла о фотографии, как ее взгляд стал настороженным.
    С ней что-то случилось, — подумал Дамблдор. — Что-то, о чем она не говорит. Но ее страх, вероятно, имеет имя.

    Харви, застывшая у огня, была похожа на сжатую донельзя пружину. В ней кипела ярость, такая острая, что, казалось, можно было порезаться. Она была готова на все, даже стать приманкой. Это был отчаянный, саморазрушительный порыв, продиктованный чувством вины, пожиравшее ее изнутри. Дамблдор знал этот огонь в глазах — огонь искупления. Он делал людей бесстрашными и одновременно слепыми. Ее готовность к любым миссиям была ценной, но опасной, если не направить эту энергию в нужное русло.

    Аластор – старый друг - слушал. Слушал и сдерживался, что было заметно по тому, как его пальцы барабанили по фляжке. И когда чаша его терпения переполнилась, он взорвался — не заклинаниями, слава Мерлину. Его тирада была грубой, резкой, полной сарказма, но каждое слово попадало в цель. «Вы кучка маленьких и эгоистичных волшебников», — прорычал он, и в этой фразе была та же жестокая правда, что и в заклинании «Гибель воров», срывающем маски. Он говорил об ответственности не за смерть, а за жизнь. О том, что героическая, но бездумная кончина — это не подвиг, а поражение. И это был важнейший урок, который многие из них, ослепленные войной, начали забывать. В том числе, пожалуй, и сам Дамблдор.

    Но самым неожиданным был конец речи Аластора. «Хранителем я вижу Сириуса Блэка». В комнате стало тихо. Альбус медленно повернулся к Муди, и за стеклами его очков-половинок мелькнуло что-то похожее на удивление, быстро сменившееся пониманием. В этом предложении было не просто недоверие к Альбусу. В нем была вера. Вера в человека, которого все, включая Министерство, уже записали в предатели. Муди, чья паранойя стала притчей во языцех, предложил сделать Хранителем Тайны того, кого подозревали больше всех. Это был ход, достойный шахматного гроссмейстера. Это было заявление: «Я не знаю, предатель он или нет, но я верю, что, став Хранителем, он докажет свою невиновность. Или же мы получим ответ на самый главный вопрос».

    Тишина, наконец, стала полной. Альбус стоял в центре комнаты, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Он видел растерянность на лицах Лонгботтомов, напряжение Кассии, все еще не утихшую ярость Харви и непроницаемое, как скала, лицо Муди.

    — Я согласен, — голос Дамблдора прозвучал в тишине неожиданно мягко, - с Аластором. В одном он ошибся: вы не эгоисты. Эгоист думает только о своем благе. Вы же думаете о благе других, и в этом ваша сила и ваша слабость. Сила — в том, что вы способны на самопожертвование. Слабость — в том, что часто путаете самопожертвование с решением проблемы. - Альбус сделал паузу, обводя взглядом каждого. — Спор о том, что важнее — защитить свои дома или найти того, кто нас предает, — ложный. Мы должны делать и то, и другое. Одновременно. Предложение Аластора смелое. Возможно, слишком смелое. Но я научу вас одной истине: скрываться лучше на виду или среди тех, к кому приковано самое пристальное внимания. Ибо враг, уверенный, что нашел искомое, перестанет его искать. А мы, тем временем, получим возможность наблюдать.

    Он взглянул на Фрэнка и Алису, затем на остальных.

    — Я согласен с Аластором в том, что Сириус Блэк — подходящая кандидатура на роль Хранителя. Но не для всех. Фиделиус требует полного и безоговорочного доверия к Хранителю. Я не могу и не буду требовать от вас этого доверия к Сириусу. Каждый из вас должен решить сам, кому он доверит свой дом и жизни своих близких. Мне, или Сириусу, или даже кому-то другому. Но решение должно быть принято. И быстро. Я сообщу всем отсутствующим на сегодняшнем собрании о такой возможности.

    Мужчина подошел к столу, где стоял остывший чай, и взял чашку, не столько чтобы выпить, сколько чтобы занять руки.

    — Что же касается поиска предателя... — Он покрутил чашку в пальцах, наблюдая за игрой света на тонком фарфоре, прежде чем вновь обвести взглядом присутствующих. — ...то Аластор прав и в том, что колдография — лишь одна из возможных зацепок. Наш враг умен и изобретателен. У него могут быть способы, о которых мы не подозреваем. Мы должны начать с того, что у нас есть. Мы должны перебрать все, что кажется незначительным. Каждое лицо, каждый взгляд, каждое слово. Вспомните, кто из посторонних мог интересоваться вашими делами? Кто проявлял нездоровый интерес к вашим семьям в последнее время? Не гонитесь за громкими разоблачениями. Ищите маленькие несостыковки.

    Он помолчал, давая им время осознать услышанное.

    — Мы разобьемся на малые группы. Так безопаснее и эффективнее. Аластор, Фрэнк, Алиса — вы опытные авроры, вы займетесь анализом нападений. Ищите почерк, ищите закономерности, которые упустило Министерство. Кассия, Харви... — он посмотрел на девушек, — ...вы будете работать со мной. Нам нужно выяснить, как враг получает информацию. Поговорите с теми, кому доверяете, вспомните все, что может показаться странным. И, мисс Моралес, — он мягко выделил брюнетку, — я бы хотел поговорить с вами наедине после собрания. Мне кажется, вас что-то тревожит, и я хотел бы помочь, если это в моих силах.

    Альбус замолчал, и в этой тишине было слышно, как дождь за окном наконец начал стихать. Капли больше не барабанили по стеклу, а лениво стекали по нему, оставляя за собой мокрые дорожки.

    — Мы не можем вернуть тех, кого потеряли, — сказал Дамблдор, глядя куда-то вдаль, сквозь стену и дождь, туда, где, возможно, находились руины дома МакКиннонов или сгоревшее поместье Лонгботтомов. — Но мы можем сделать все, чтобы их смерть не была напрасной. И первый шаг к этому — не позволить страху и подозрениям уничтожить то, за что они боролись. Наш Орден.

    Он перевел взгляд на Элфиаса, который все это время тихо стоял в углу, и благодарно кивнул ему, отставляя так и не тронутую чашку чая обратно на поднос.

    — Разойдемся через час. За это время вы должны решить, кто станет Хранителем ваших домов, и сообщить о согласии или не согласии на это заклинание. Помните: это не проверка на лояльность. Это вопрос выживания. Не торопитесь с решением, но и не затягивайте. Время — единственный ресурс, которого у нас нет.

    Альбус прошел к пустующему креслу и наконец сел, сцепив пальцы перед собой. Свет камина упал на его лицо, высветлив глубокие морщины и придав глазам то самое выражение спокойной, почти отрешенной мудрости, которое так хорошо знали те, кто был с ним долгие годы.

    — А теперь, — сказал он, глядя на собравшихся, — я предлагаю выпить чаю. А затем — за работу. Вопросы, предложения? Или, может быть, у кого-то есть что сказать прямо сейчас, пока мы все еще здесь?

    Дамблдор ждал, предлагая собравшимся последнюю возможность высказаться, прежде чем они разойдутся кто куда, унося с собой новую, тяжелую, но необходимую ношу ответственности. И в этой тишине уже не было прежней обреченности. В ней чувствовалась решимость, хоть и приправленная горечью утрат и подозрений. Война продолжалась, и они продолжали в ней сражаться. По-новому. По-другому. Но они сражались.


    Случайности — не случайны:
    акт первый

    Дом Элфиаса Дожа принял их всех — усталых, промокших, сжимающих палочки в карманах плащей. Тепло камина и запах бергамота встретили тех, кто еще держится, кто еще дышит, кто еще не выгорел изнутри.

    Действия персонажей:

    • Альбус Дамблдор — прибыл первым, ожидал остальных у окна, размышляя о потерях (МакКинноны, Трелони, Дирборн) и предстоящем разговоре. Встретил прибывших, после сбора обратился к собравшимся с речью: напомнил о Рождестве, перечислил потери, указал на закономерность ударов по членам Ордена, призвал поделиться информацией и предложил защиту через Фиделиус с собой в качестве хранителя тайны.

    • Фрэнк Лонгботтом — прибыл с Алисой, трансгрессировал. Внутренне переживал последствия пожара в собственном доме, смерть Смита, арест Сириуса и предстоящее разбирательство. В гостиной встал у окна.

    • Алиса Лонгботтом — прибыла с Фрэнком, поддерживала его. Держалась у камина, внутренне кипела энергией и гневом, но внешне сдержанна.

    • Кассиопея Моралес — прибыла, приветствовала собравшихся. Внутренне боролась со страхом стать следующей, пыталась сохранять внешнюю легкость.

    • Харви Райдер — прибыла, переживая чувство вины за смерть Смита и последствия своих действий. Поприветствовала Лонгботтомов и остальных. Встала у камина.

    • Аластор Муди — прибыл последним, перед входом накладывал дополнительные защитные чары на дом. В гостиной занял позицию у двери, отказался от чая.

    Итоги круга:

    Дамблдор произнес вступительную речь, обозначив две темы для обсуждения:

    • обмен информацией о том, что могло показаться подозрительным;

    • защита жилищ (Фиделиус).

    Случайности — не случайны:
    акт второй

    После вступительной речи Альбуса Дамблдора, обозначившего две ключевые темы (поиск источника утечки информации и защиту жилищ с помощью Фиделиуса), собравшиеся члены Ордена вступили в активную фазу обсуждения. Реакции разделились: от немедленного принятия предложений до резкой критики поднятых вопросов и методов их решения.

    Действия персонажей:

    • Фрэнк Лонгботтом - первым нарушил тишину после речи Дамблдора. Он выразил согласие на наложение Фиделиуса на свой съемный дом (а в будущем и на восстановленное родовое поместье), подтвердив доверие к Альбусу как к Хранителю. Затем он поднял вопрос о рождественской колдографии, предположив, что именно она могла стать картой для врага, и спросил, не терял ли кто-либо из присутствующих свою копию. Фрэнк призвал не позволять яду подозрений разъедать Орден изнутри.

    • Алиса Лонгботтом - поддержала мужа, согласившись на Фиделиус и отметив, что их с Фрэнком копия фотографии сгорела при пожаре. Однако указала на ложность выбора между защитой и расследованием: если враг уже получил доступ к информации, никакое заклинание не даст полной гарантии безопасности. Настаивала на необходимости выяснить, как именно произошла утечка информации, заявив, что подозрение уже отравило атмосферу, и призвала не запирать дверь, когда взломщик уже внутри.

    • Кассиопея Моралес - находясь в подавленном состоянии, тем не менее, высказалась в поддержку слов Алисы. Она согласилась, что в сложившихся обстоятельствах одной защиты недостаточно, и приоритетом должно стать выяснение того, как враг получил доступ к их тайнам. В ее словах чувствовалась личная, глубоко скрываемая тревога, связанная с этим вопросом.

    • Харви Райдер - находясь в состоянии внутреннего напряжения и ярости, вызванного чувством вины за смерть Смита, высказалась предельно резко. Она заявила о готовности на любые действия для поимки предателя, включая роль приманки, так как, по ее мнению, пассивное ожидание недопустимо. Также она выразила согласие защитить дом родителей Фиделиусом, озвучив, что ее копия рождественского фото хранится там.

    • Аластор Муди - резко прервал обсуждение. Он раскритиковал собравшихся за то, что они, по его мнению, стремятся переложить ответственность на Дамблдора, впадают в панику из-за фотографии и игнорируют системную проблему: отсутствие командной работы и понимания собственных сильных и слабых сторон. Муди заявил, что главная защита — это изучение врага, а не поиск предателя среди своих в текущей истерике. Самым неожиданным стало его предложение назначить Хранителем тайн Сириуса Блэка.

    • Альбус Дамблдор - выслушав всех собравшихся, подвел итог обсуждению. Он согласился с критическим замечанием Аластора Муди о том, что самопожертвование не равно решению проблемы, и поддержал его предложение о кандидатуре Сириуса Блэка в качестве возможного Хранителя, однако оставил окончательный выбор за каждым членом Ордена индивидуально. Дамблдор разделил присутствующих на две группы для дальнейшей работы: аналитическую (Муди, Лонгботтомы) для изучения почерка нападений; и оперативную (Моралес, Райдер) для сбора информации о возможных каналах утечки. Он попросил Кассиопею остаться после собрания для личной беседы. После этого Дамблдор предложил собравшимся выпить чаю и высказать оставшиеся вопросы, установив временной лимит в один час для принятия решений по Фиделиусу.

    Итоги круга:

    По итогам обсуждения были приняты следующие решения:

    • Фиделиус: Каждый член Ордена обязан в течение часа самостоятельно принять решение, кому доверить тайну своего дома и доверять ли вообще, и сообщить о своем решении. Отсутствующие члены Ордена будут проинформированы Дамблдором о данной возможности позднее.

    • Присутствующие разделены на две группы для дальнейшей работы: аналитическая группа (Аластор Муди, Фрэнк и Алиса Лонгботтом. Задача — анализ почерка нападений на членов Ордена с целью выявления закономерностей, упущенных Министерством) и оперативная группа (Кассиопея Моралес, Харви Райдер под руководством Альбуса Дамблдора. Задача — сбор и анализ любой информации о возможных каналах утечки, включая опрос доверенных лиц и фиксацию незначительных странностей).

    • Прочее: Альбус Дамблдор назначил Кассиопее Моралес личную беседу после собрания.

    [nick]Albus Dumbledore[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/3/194837.jpg[/icon]

    +5

    15

    В Аврорате терпению учили, считай, дрессировали. Вдалбливали в голову годами, вынуждая не просто понять, но безоговорочно поверить в то, что терпение – не слабость, а оружие: жди, когда ворох несвязанных друг с другом улик сложится в единую картину; жди, когда противник себя раскроет; жди, когда твои чары достигнут цели, выводя врага из игры. Фрэнк умел ждать. Но в тот момент, когда он нарушил тишину, обратившись к собравшимся не только как друг, но как боевой товарищ, - мужчина понял: есть вещи, которые почти невозможно терпеть. Вещи, делающие терпение слабостью лишь потому, что эмоции превалируют: картина горящего дома и собственная беспомощность, страх за сына и мать, оказавшихся в эпицентре организованного нападения, непонимание и смиренное ожидание вестей о мальчишке, выросшем в твоей наставнической опеке. И молчание. Молчание тогда, когда другие говорят, споря, повышая голос, расходясь во мнениях, но стремясь разобраться – что и как со всеми ними будет дальше.

    Когда, дождавшись паузы после речи и финального вопроса мужа, слово взяла Алиса, ее голос дробил напряжение воздуха огненным гневом, типичным для человека военной закалки. И в то же время меж строк отчетливо прослеживалась красная нить страха – страха женщины и матери, беспокоящейся о своем ребенке в разы сильнее, чем обо всем существующем мире. Сегодня и сейчас, как, собственно, и всегда, чета Лонгботтомов была в молчаливом согласии друг с другом, но позиции их в некоторых моментах расходились, и это становилось заметно. А вслед за Алисой со своего места отозвалась Кассия, до этого прятавшаяся за кружкой чая. Молодая девушка была солидарна со старшей подругой, но в ее голосе, будто под толщей воды, вибрировало затаившееся волнение – то самое, которое бывший гриффиндорец научился распознавать у людей, хранящих секреты. В отличии от большинства собравшихся, Харви рвалась в бой. В ней было столько отчаяние, столько боли, знакомой самому Фрэнсису не понаслышке, - что он понимал ее полностью и безоговорочно. Вот только позволить себе самому подобных чувств он не мог – иначе вся хрупкость его вселенной, водружённая на его же плечи, рухнет в отчаянно пучину темноты.

    Аластор Муди, заговоривший во всеуслышание самым последним, как и всегда не разменивался на розовые сопли и низкие басы, - он был громок, рубил с плеча и критиковал, жестокой правдой врезаясь в уши собравшихся; той самой правдой, за которую его бояться стажеры и молчаливо уважали коллеги. Его фраза про «эгоистичных новобранцев», с блеском в глазах брошенная в лицо бывшему ученику, не заставила Лонгботтома напрячься – он принял ее молча, не дрогнув и мускулом на лице. Не потому, что не задело, а потому, что он слишком хорошо знал Муди; знал, что за этой грубостью всегда было что-то еще, - что-то, спрятанное под слоями многоуровневого, глубокого смысла. Возвращаясь обратно к креслу, бросив мимолетный взгляд на полосы косого дождя, рисующие на стеклах царапины разводов, шатен уложил руку поверх велюровой спинки.

    - И последнее – хранителем я вижу Сириуса Блэка, - мир сузился в точку, пробивая жаром. Взгляд Фрэнка, серьезный и сосредоточенный, за одной мгновение стал напряжённо-холодным. Он скользнул по лицам собравшихся, фиксируя их реакцию, а затем остановился на Альбусе. Дамблдор молчал, позволяя тишине, заполнившей себя после речи Аластора, становясь осязаемой. И Фрэнк понял: они уже всё решили. Муди – своей жесткой логикой. Дамблдор – своей мудростью, которая всегда знает, что нужно сделать, даже если это больно. Они думали о Сириусе – о его роли, о его возможностях, о том, как его присутствие может быть полезно. Но самого Блэка в этом разговоре не было.

    - Я согласен с Аластором, - в конце концов произнес профессор, вновь привлекая к себе внимание собравшихся. Речь его звучала плавно, мягко – как и всегда. От слуха Лонгботтома не укрылось, как Альбус превращал железные аргументы старшего аврора во что-то уклончиво-размытое, как сглаживал углы, как дополнял резкость слов Муди своей неизменно-отеческой интонацией. Однако, за этой плавностью Фрэнк слышал то, что уже было решено. За словами о поиске предателя и разделении на малые группы он слышал стратегию, в которой Сириусу отводилась роль, о которой самого парня никто не спрашивал. За фразами о времени, которого у них нет, он слышал торопливость – ту самую, что заставляет людей брать чужие судьбы в свои руки, прикидываясь едва ли не Богом; оправдывая это тем, что «так надо» и «иначе нельзя».

    Фрэнк был не согласен – не со всем, что проповедовал сейчас лидер организации, но с некоторыми моментами. Однако он не перебивал – перебить, значит показать неуважение и сомнение, а мужчина уважал Дамблдора с той же силой, с какой ценил его надежность. Война смазывает цвета, вынуждая балансировать на гране извечных подозрения. Потому шатен стоял у своего кресла и ждал, буравя взглядом журнальный столик с чайным сервизом в самом центре. Его пальцы, лежащие на спинке кресла, медленно сжимались, впиваясь в велюр с каждым новым словом Дамблдора о доверии, которое должно быть абсолютным, о решениях, которые каждый должен принять сам.

    Голос Дамблдора стих, и в комнате воцарилась привычная уже для этого вечера плотная тишина, разбавленная лишь треском поленьев в зеве камина, тихим вздохом Элфиаса в дверях гостиной и частой дробью апрельского дождя, бомбардирующего окна. Густое и вязкое безмолвие обволакивало комнату. Фрэнк медленно выпрямился, отрывая руку от спинки кресла, и почувствовал на себе взгляд Алисы – горячий, как пламя за ее спиной, требовательный и спокойный одновременно. Он знал, что должен сказать. И знал, что молчать больше не может. Взгляд его, до этого устремленный в столешницу журнального столика, упал сначала на Муди, затем на Дамблдора. Бывший гриффиндорец не торопился, ведь слова, которые он собирался произнести, требовали не горячности, а веса.

    - Профессор. Аластор, - голос Лонгботтома звучал ровно, без вызова, но и без той сдержанной уступчивости, с которой он обычно принимал решения старших и более опытных товарищей. - Я не спорю с вашей логикой. Я понимаю, почему вы видите в Сириусе подходящую кандидатуру. Возможно, если отбросить все личное, я пришел бы к тому же выводу, - он сделал паузу, позволяя собравшимся в гостиной людям не просто слышать себя, но услышать и понять каждое слово. - Но я не могу не спросить. Вы сказали, профессор: каждый из нас должен решить сам, кому доверить свой дом. И это правильно. Но Сириуса в этой комнате нет. Его мнение и его жизнь учитываются, или за него уже всё решили? Потому что, - он обвел взглядом собравшихся, - пока я слышу только разговоры о том, как нам будет удобнее его использовать, делая красивой мишенью.

    Поднимая ладонь вверх в тормозящем, останавливающем жесте, не позволяя кому-либо прервать себя, Фрэнсис посмотрел в упор на Муди, сжимающего в руке фляжку.

    - Я знаю, что ты скажешь, Аластор. Авроры – это солдаты. Между собой мы можем думать, спорить, сомневаться, но, когда отдан приказ - мы выполняем, независимо от желания. И война – неудачное место для сантиментов. Однако, - в голосе шатена проступила та самая сталь, которую коллеги привыкли слышать, когда он отстаивал важное дело. - Ты учил меня, что аврор – это не только умение ждать и бить. Это еще и умение различать: что делает человека сильнее, а что ломает его изнутри. Сириус неделю там, за решёткой, - короткий кивок в сторону окна, намекая на Лондон. - Молчит, не ищет себе оправданий, не просит помощи – это его выбор. И теперь мы собираемся возложить на него еще одну ношу. Без разрешения, а потому что нам так захотелось? Трактуя его молчание за согласие. Ко всем прочему, мы не знаем как скоро его выпустят, и выпустит ли вообще, - тембр голоса Лонгботтома не менялся все то время, что он говорил, но в этой ровности чувствовалось напряжение. - Ты повторишь – это война. Я знаю. Ты скажешь – не время для слабостей и эмоций. Я согласен. Но это другое, Аластор, и ты это понимаешь так же хорошо, как и я.

    Фрэнк выпрямился, делая еще шаг вперед – ближе к центру комнаты и журнальному столику; туда, где его могли видеть все.

    - Если мы примем подобное решение за Блэка, облачая его с доспех Хранителя по собственной приходи, - даже если это сделаю не все, даже если нам очень хочется – он не будет спорить, но он сломается. Люди не железные, нам ли не знать? И я считаю, я настаиваю, - шатен обвел взглядом собравшихся, останавливаясь на Альбусе, впечатываясь в него последней фразой с тем давлением, которого сам от себя не ожидал в отношении профессора, - Сириус заслуживает права голоса в том, что касается его собственной жизни.

    Бывший гриффиндорец перевел дыхание, чувствуя, как напряжение в груди немного отпускает. Он не искал поддержки во взглядах собравшихся, по крайне мере не сейчас. Поймав взгляд супруги, шатен медленно выдохнул и направился в ее сторону – к камину. Танцующий в кирпичной пасти огонь рисовал на полу гостиной причудливые тени, но он бы не единственный источником света в комнате. Ещё – настенные лампы со странными, немного обветшалыми плафонами и торшер у окна.

    - Я не мог иначе, - произнес он негромко, обращаясь к Алисе. – Ты же знаешь, - волшебница не спорила. Она действительно знала. Знала, что этот человек, стоящий сейчас перед ней с тяжестью на плечах, которую не сбросить, - не умеет молчать, когда речь идет о тех, кто стал ему семьей. Знала, что он будет спорить с самим Мерлином, если потребуется, но не позволит решать за того, кто не может ответить. Знала и потому не сказала ни слова – лишь улыбнулась и коснулась его локтя, давая понять: она здесь. Она с ним. И он поступил правильно.

    На обдумывание речи Альбуса, которую Лонгботтом перекрыл своим несогласием, был выделен час. Собравшиеся начали понемногу расходиться по комнате, организовывали кучки по два и три человека: кто-то потянулся к чайному столику, кто-то – к книжному шкафу или диванам, кто-то остался на месте, погрузившись в собственные мысли. Элфиас бесшумно внес новый поднос с чаем и тарелку, полную сладких крекеров, а Фрэнк тем временем убрал ладонь в запястья Алисы, которого он ответно коснулся, и повернулся к Харви. Девушка все это время стояла рядом – у стены, по другую сторону каминного зева, почти сливаясь с тенью, но волшебник чувствовал ее присутствие. Слишком острое, слишком напряженное, чтобы его можно было не заметить.

    Шатен сделал шаг, переступая тени, сокращая расстояние, но не вторгаясь в личное пространство младшего аврора. Остановился рядом, вновь глядя на огонь, позволяя Райдер самой решить – нужны ли ей его слова или достаточно просто присутствия. Но молчание слегка затянулось: пламя лизало поленья, высекая из них снопы золотисто-алых искр.

    - Это был мой приказ, Харви, - негромко произнес Фрэнсис, не поворачивая головы. – Я его отдал. Я его нарушил, - шатен замолчал. Вдох, выдох - долгий, размеренный. Слова давались тяжело, но он подбирал их с той тщательностью, какая была ему свойственна, когда речь шла о важном. Честность никогда не давалась легко. – Да, мы ошиблись оба. Но приказ был мой, и отвечать за него – мне. Не вини себя в смерти Смита – мы на войне. На его месте мог оказаться любой, в том числе один из нас, - мужчина наконец повернул голову, открыто глядя на девушку. – Если хочешь это обсудить, можем встретиться завтра вечером, после смены, на полигоне. Или в тренировочном зале – реши сама. Смита это не вернет, но иногда лучше выпустить пар, чем носить его в себе.

    +6

    16

    [indent] Кассия взмахнула палочкой, чтобы подогреть чай в своей кружке. Её движения были спокойными и плавными, словно она сама была частью этого мягкого движения, словно её тело парило чуть выше земли. Единственное, что ей было подвластно сейчас контролировать - это его температуру. Такой горячий, что обжигало чувствительные кончики пальцев, вызывая легкое покалывание и даже небольшую боль, будто она прикасалась к живому огню. Теплый пар вихрем поднимался над кружкой, окутывая её лицо тонкой дымкой, и запах ароматных трав смешивался с ощущением тревоги, которая все еще не отпускала.

    [indent] Но даже его жар не заглушал то отчаяние, с которым говорила Харви. Лезла на рожон куда неосторожнее, чем Кассиопея. Но та ее понимала. Она тоже была готова на все, чтобы восстановить справедливость. Только вот все нужно было взвесить, чтобы обойтись минимальными потерями. Она была готова подставляться сама, броситься в омут, если нужно, - но не готова была к тому, что кто-то из товарищей пострадает.

    [indent] Слова Муди ввиду юношеского максимализма воспринимались в штыки. Она смотрела на мужчину, чуть склонив голову и сжимала челюсть, стараясь молчать. Девушка не считала себя априори правой, а потому не вступала в дискуссию, чтобы не наговорить глупостей и не распускать пустую полемику. Но внутри всё кипело, даже если внешне она оставалась спокойной.

    [indent] Как можно считать эгоизмом то, что все мы сейчас здесь? Разве мы делаем это для себя, для славы? Разве наши товарищи умирают, чтобы их помнили как героев?.. - Кассия недовольно фыркает в кружку, не удержавшись. Но она поубавила спесь, услышав следующие слова:

    [indent] - Вряд ли меня можно отправить соблазнять какую-нибудь Пожирательницу смерти с целью выведать тайны, - девушка на мгновение задержала дыхание. Он что, ее мысли читает. Нет, невозможно, этого никто не может. Но попал так близко, что по спине Кассии пробежали мурашки. Она вновь почувствовала вину за то, что, возможно, сделала не она. И это чувство прожигало грудь. Заставляло снова отвести глаза. Хотелось спрятаться куда-то глубоко-глубоко и не высовываться.

    [indent] - И последнее – хранителем я вижу Сириуса Блэка, - последнее предложение заставило Кассию поднять глаза и перевести встревоженный взгляд на Дамблдора. Вы же не позволите? Она бы без раздумий доверила свою жизнь Сириусу, если бы он сам предложил. Но..

    [indent] - Так же нельзя, - тихий шепот сбился с ритма, словно она сама не могла поверить в свои слова, когда бывший директор высказал свое согласие. Он продолжил - ее сердце екнуло, но она постаралась сделать вид, будто не услышала. Осталась неуслышанной. В конце концов, кто бы воспринял её возражения всерьез? Она - всего лишь студентка в ВАДИ, начинающая актриса, и все ее мысли о тактике или стратегии кажутся слишком юными. Она могла говорить о человечности и доброте, но в такие времена уместна ли она? А должна бы...

    [indent] Услышав свое имя, Кассиопея обратила все внимание к Дамблдору, понятливо кивая указаниям.

    [indent] - Хорошо, профессор, - решительно и мягко ответила девушка. Плечи ее опустились в заметном облегчении. Она должна была, наконец, рассказать о своих подозрениях, но понимала, что в данный момент в этой обстановке ничего не располагало к этому. Девушка боялась обвинений в свой адрес, непонимания. Она потеряла бдительность, поддалась соблазну, это было недопустимо. Брюнетка благодарно кивнула волшебнику, что он как и всегда шел навстречу и находил пусть разрешения проблемы.

    [indent] Моралес все еще не нравилось, что все решили за Блэка, у которого на данный момент и так хватало проблем. Не хватало еще осознанно ставить его под обстрел Пожирателей. И пока она мялась, постукивая пальцами по чашке вновь остывшего чая, заговорил Фрэнк. Кассия тут же повернула голову. Казалось, он ее мысли читает. Уже дважды за вечер.

    [indent] Стоит обсудить с профессором и окклюменцию...

    [indent] Ко всему прочему и правда не хватало только паранойи. Но Кассиопея продолжала слушать Лонгботтома. Аврор высказывал все, на что она не решалась, где не чувствовала в себе должной уверенности. Она тихо кивала, соглашаясь с его словами.

    [indent] Девушка осмотрелась, когда все разошлись по углам и опустилась на диван, садясь поближе к креслу. Для себя она уже все решила, ей нечего было обдумывать.

    [indent] - Профессор, - робко начала она, поджимая под себя ноги, - я бы хотела, чтобы вы стали хранителем тайны местонахождения дома моих родителей. Правда, я не уверена, поможет ли это, если кто-то уже о нем знает? - она наконец сделала глоток чая и опустила чашку на подлокотник, все так же обхватывая ее обеими руками, словно это было единственным способом почувствовать опору. - И мне действительно есть, что вам рассказать. Правда, я ни в чем не уверена... Вдруг это все паранойя?

    [indent] - Мне пришлось превысить служебные полномочия, чтобы утолить свое любопытство, - эхом раздался мужской голос в ее голове. Тревожное чувство никак не покидало ее грудь.

    +4

    17

    Когда горишь, то ничего уже не имеет значения. Тебе настолько больно, что ты забываешь, как дышать.
    Хочется лишь кричать. Только это.
    Когда горишь, то все вокруг могильно-красное. Ты не видишь ничего, кроме красного, не слышишь ничего, кроме треска, пока горячие собаки пожирают тебя, обгладывая кожу и волосы.
    Повисает тишина. Он видит дым, так много дыма, как никогда прежде. Он видит дым и его глаза слезятся.
    Когда горишь, то хочешь, чтобы не тебе одной было больно. Ты хочешь отдать хотя бы немного, хочешь, чтобы он ее забрал.
    Когда полыхаешь, то больше никого не жалко. Стены вокруг становятся влажными и восковыми, стекают по лицу и пальцам.
    И ты говоришь.
    Терпишь еще совсем немного, держишься из последних сил и терпишь,
    но
    теперь говоришь.
    Говори.
    Подойти ближе и наклониться так, чтобы он услышал,
    слушай.
    Ты знаешь, что это так глупо и бессмысленно и он расслышал бы тебя через тысячу стен, всегда только тебя, но теперь.

    - Если бы это была я?

    Твои слова пронзают его, словно десертный нож - невыносимо, до хруста, будто тупое лезвие вошло в горло серебряным копьем, пуская волчью кровь. Он дергается от боли и ты впиваешься в его плечи бледными пальцами, не отпускаешь.
    - Не смей!
    - Что если..
    - Я СКАЗАЛ ХВАТИТ!
    Ему больно. Ты буквально физически чувствуешь его агонию своей кожей, но выхода нет. Ты уже вошла в дом. Ты вошла туда в ту самую секунду, когда Генри упал и его глаза закатились. Потому что ты виновата. Виновата. Ты смотрела, как языки пламени пожирают стены и окна, как трещит стекло, как умирает и стонет деревянный скос, пуская искры.
    Ты встала. Посмотрела и вошла.
    Потому что ты должна гореть. Потому что виновата.
    Потому что должна гореть.

    Ты начинаешь бить его по плечам и груди, кричать, что всем насрать на человеческую жизнь. Ладони глухо ударяются об его тело. Тебя тошнит и ты задыхаешься, повторяешь лишь одно, повторяешь, что это могла бы быть ты, что это должна была быть ты и он тебя отталкивает, стонет и бьет по стене, сминая дерево.
    Он горит. Ты видишь, как он горит вместе с тобой и его зрачки расширяются от боли.
    Так много огня.
    Так много.

    Говори все, что хочешь, Муди. Мне наплевать. Думаешь, что я расплачусь и начну доказывать, что не эгоистка?
    Этот цирк рассчитан на маленьких слабых девочек и плачущих мальчиков. Мне не двенадцать. Я слышала самые разные гадости с того времени, как оказалась в аврорате. Кто-то называл меня слабачкой, кто-то смеялся надо мной, кто-то шарахался, когда я возвращалась в очередного задания в крови. На рейдах меня каждый раз называют чертовой школьницей, но мне поебать. Я буду молчать ровно до того момента, пока не тронут мое. И ты дотрагиваешься. Ты дотрагиваешься до Сириуса. Он всегда был моей семьей и моей стаей. Хочется закричать на всю комнату, что это - чертова хрень, хочется высказать все и я сжимаю кулаки так, что белеют костяшки пальцев.
    Не трогай.
    Не трогай его, ты слышишь?
    Не трогай Сириуса.

    В глазах вспыхивает пожар. Языки пламени лижут вечерние небеса. Я выдыхаю и прикрываю глаза, пытаясь взять себя в руки и успокоиться.

    - Я не согласна. - голос разрезает комнату, как острый нож и я делаю шаг вперед, пока огонь обгладывает и пожирает в камине поленья. - Мы не можем решать это за Сириуса, когда его здесь нет.
    Он в тюрьме, блядь. Давайте его еще и вытащим из-за решетки и заставим плясать тарантеллу. Так будет нормально, Муди? Так ты будешь доволен??

    Вовремя останавливаюсь, чтобы не наговорить лишнего и пытаюсь успокоиться. Отхожу назад к камину. Я бы доверила свой дом Сириусу без вопросов, но это нечестно по отношению к нему. Ему итак там хреново. Хочется сказать спасибо Фрэнку, Кассии и Алисе. Они бы никогда так не поступили, не решили бы без него, но Альбус соглашается. Я начинаю задыхаться, выдыхаю и пытаюсь вернуть самообладание.

    - Хорошо, профессор. - рвано произношу в ответ, когда он говорит, что мы будем с ним и с Касс пытаться выяснить все втроем. Она тоже явно не в порядке, но я слишком утонула в своей боли, чтобы помочь. По крайней мере, сейчас. Прости.

    Все расходятся по дому, но я все так же остаюсь у камина, всматриваюсь в стену, сжимая кулаки, вздрагиваю, когда слышу знакомый голос.
    Он медленно склоняется над языками пламени, заглядывая внутрь. Просто. Мягко. Он точно знает, что нужно сказать, чтобы вытащить меня из обугленных досок на воздух. Точно знает. Дамблдор еще недавно говорил, что погибших не вернуть и он был прав. Но как быть с тем, что всем становится просто наплевать? Никакой разницы между жизнью и смертью, верно? Никакой чертовой разницы.

    Фрэнк говорит ровно то, что нужно, но первые его слова встают поперек горла.
    - Нет. - спокойно произношу в ответ, пытаясь загасить гнев. - Нет. Я должна была справиться. Я должна была. Он погиб...из-за меня. - снова сжимаю руки в кулаки, пуская по телу боль. Смотрю в глаза Лонгботтома, жадно пытаясь найти подтверждение, но его там нет. Почему его там нет?? Он спокойно выдыхает и рассматривает меня в ответ.
    Скажи, что я виновата, Фрэнк. Скажи это! Мне не десять. Черт побери, скажи это! Я привыкла огребать за слабость, я должна была быть сильнее. Скажи, Лонгботтом!
    Он говорит, что мы можем завтра встретиться и я выдыхаю.
    Хочется драться. Хочется разнести все вокруг. Так сильно хочется драться.

    - На полигоне. Спасибо. - отрывисто произношу в ответ и выдыхаю, прикрывая глаза.

    После пожара всегда остается лишь черный пепел. Рано или поздно он остывает и превращается в бесконечную боль.
    Но как быть с теми, кого заставляешь гореть с тобой?
    И как быть с сероглазым мальчишкой, которого закрыли за железными прутьями и решили за него.
    У меня нет ответа.
    Надеюсь, что у тех, кто согласился его тоже не будет.

    Отредактировано Harvey Ryder (2026-04-01 00:26:23)

    +5

    18

    [indent] Аластор и не ожидал, что все радостно его подхватят и свалят ношу на Сириуса, потому что... он уже объяснил им почему, потому что они все готовы полезть в петлю. Это война. Есть жертвы. Дамблдор это понимает. Возможно, они все для такого стратега, как Дамблдор, — лишь одни из участников похода. Темный Лорд жертвует Пожирателями Смерти легко. В этом его сила. Аластор много размышлял об этом, стоит ли быть таким же жестоким и беспощадным, как враг. Обеспечит ли тебе это победу. Да. Обеспечит. Да. Сможешь уничтожить врага, потому что он не ожидает от тебя такого, но еть существенная пробелма. Темный Лорд не думает о том, что же будет потом. Ему нужен сам факт победы. А что же дальше? Вот он завоевал мир. Вот он властелин всей Магической и неМагической Британии. Садится за стол перед премьер-министром, перед королевой, рассказывает им... о чем? О захвате других территорий? Да ими ж надо управлять!
    [indent] Страх — самый ненадежный способ управлять людьми. В страхе они совершают ошибки, предают. Как, впрочем, и из-за любви, но последнее людям готовы простить. Если ты предал орден ради любви, тебя поймут, из страха — уничтожат, растопчут. А потому — победить в жестокой войне и пожертвовать кем-то ради любви можно, а из страха перед Темным Лордом нет. Интересно.
    [indent] Аластор даже улыбнулся, когда все начали заступаться за бедного Сириуса, которого здесь нет. Как же можно решить без него. А он смог. В том и дело. Они не понимают истину. Аластор Муди предложил Сириуса не от того, что им легко пожертвовать, а от того, что он взял на себя ответственность, он не привязался к Ордену так, чтобы спрашивать разрешения на каждый чих и каждый шаг.
    [indent] Аластор только вздохнул и закатил глаза в очередной раз. Однажды это выйдет ему боком. Дамблдор, как всегда, тонко и политически грамотно обошел все углы. Когда-нибудь ему это надоест, когда-нибудь он перестанет бояться сделать важный и верный, пусть жестокий, шаг.
    [indent] Он хотел было высказать им то, что думает на самом деле, в голове даже родилась пара фраз, но он обвел глазами эту горстку ребятишек. Сложилось впечатление, будто он не со взрослыми дядями и тетями стоит на пороге войны, а стоит в гостиной Гриффиндора и решает, как обойти запрет на посещение Хогсмида в выходные. Будто он предложил оставить Сириуса на стреме, когда все будут отдыхать, а все такие: "Ах, нет, ему же тоже хочется!". И да. Сириус лишился бы некоторой информации. Он стал бы слишком ценным, у него была бы большая защита.
    [indent] И Аластор промолчал. И от чая отказался. Он разочарован. С кем идти на войну? С кем выходить? К кому повернуться спиной? Не к кому. Если дать каждому задачу охранять кого-то, кто не входит в Орден: едва они увидят, что какого-нибудь Сириуса атакуют, они бросят подопечного и помчат спасать товарища. Пожертвуют всем. В это м сила Темного Лорда. Он знает эту слабость врага.
    [indent] Они выбирают сердцем, живут сердцем. Разум молчит. Есть назначения, есть должности и звания, которые не обсуждаются. Тогда у кампании будет успех. Можно миллионы раз говорить о том, что Орден Феникса не такой, он душевный. И терять, и терять эти самые души, наматывая сопли на кулак, рассыпаясь, как домино. Друг за другом.
    [indent] Если человек выбирает эту роль сам, соглашается по просьбе родного или близкого, он никогда не прочувствует весь груз ответственности, он всегда будет искать мысленно лазейку, и эту лазейку найдет Темный Лорд. Влезет в потаенные уголки разума, надавит. Человеку, которому это навязали, будет тяготиться этой обязанностью, но отвязаться не сможет. У него не будет права передоговориться по-дружески. Не будет чувства вины перед другом, товарищем, любимым за данное обещание. Для него это будет просто часть работы. Нелюбимая часть работы.
    [indent] Но Аластор не будет им ничего объяснять. Сейчас он явственно чувствует, что они обречены на провал. Возможно, он умрет первым, потому что эта горстка "гриффиндорцев" готова броситься через главный вход прямо сейчас. Только их ждет не наказание в виде перебирания жабьей икры, а исключение из "школы".
    Что ж. Они хотят иметь право голоса, право выбора, которого на войне ни у кого не должно быть. И если Дамблдор хочет им в этом потакать, то кто такой Муди, чтобы ему перечить? Он всего лишь солдат. Такой же, как они.
    [indent] Он внимательно и пристально наблюдает за каждым, запоминает все: кто к кому подошел, кто на кого взглянул. Пройдет час. Аластор уйдет первым.

    +6

    19

    Дождь за окном, казалось, тоже прислушивался к тому, что происходило в гостиной. Он стих почти полностью, превратившись из настойчивого барабана в едва слышный шепот — будто сама природа, утомленная напряжением последних часов, решила дать собравшимся передышку. Капли больше не били по стеклу с прежним ожесточением, а лениво стекали по нему, оставляя за собой извилистые, серебристые в свете уличных фонарей дорожки. В камине догорали поленья, и их потрескивание теперь казалось самым громким звуком в комнате — ритмичным, почти гипнотическим, напоминающим тиканье старых часов, отмеряющих время, которого всегда было слишком мало.

    Альбус сидел в кресле, сцепив пальцы перед собой, и наблюдал. Это был навык, доведенный старцем до ранга искусства — наблюдать, не вмешиваясь, давая людям возможность выговориться, ошибиться, проявить себя. Он видел, как Фрэнк, этот всегда такой выдержанный, надежный, словно скала, дослужившийся до старшего аврора, подошел к Харви. Видел, как его слова — тихие, но твердые — повлияли на девушку, как напряжение в ее плечах чуть ослабло. Он видел Кассию, сидевшую на диване с чашкой чая, — такую хрупкую, уязвимую, но при этом сжимающую фарфор с той же силой, с какой боец сжимает палочку перед решающим ударом. И он видел Аластора.

    Муди не проронил больше ни слова. Лишь стоял у двери — гранитный монумент собственной паранойе — и пил из своей фляжки, изредка обводя комнату взглядом, в котором читалось то, что Альбус научился распознавать много лет назад: разочарование. Не гнев, не презрение — именно разочарование. Разочарование человека, который видел слишком много смертей, чтобы верить в благородные порывы, и который только что понял, что его жест — предложение Сириуса Блэка в Хранители — не нашел отклика. Альбус заметил, как сжались губы Аластора, когда Харви выкрикнула свои возражения, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих фляжку. Но Муди промолчал. Он не стал спорить, не стал доказывать свою правоту, не стал объяснять ту жесткую, военную логику, которая стояла за его предложением. Он просто отступил в тень, и это молчание говорило громче любых слов. Альбус знал эту тактику: иногда отступление — это не поражение, а единственный способ сохранить позиции для будущего боя. Он уважал Аластора за его выбор, хотя и не мог не отметить про себя, что цена такого молчания — отчуждение, которое с каждым часом войны становится только глубже.

    Собравшиеся начали понемногу расходиться по комнате, разбиваясь на маленькие группки, словно ученики на перемене, которым дали задание, но не объяснили, с чего начать. Элфиас бесшумно внес новый поднос с чаем и тарелку с крекерами, и этот простой, почти домашний жест напомнил Альбусу о том, как много лет назад, когда они оба были молоды и мир казался куда проще, они точно так же сидели в этой гостиной и спорили о реформе Министерства, о правах оборотней, и о многом другом. Тогда они были полны надежд и уверенности, что любой вопрос можно решить за одним столом, с чашкой хорошего чая и добрым разговором. Теперь они решали вопросы жизни и смерти, и чай давно остыл, а добрый разговор обернулся спором о том, кому доверить свои жизни и можно ли решать судьбу отсутствующего человека.

    Альбус поднялся с кресла — медленно, давая суставам привыкнуть к движению, — и прошел к камину. Тепло от догорающих поленьев коснулось его лица, и на мгновение он позволил себе закрыть глаза. В этом тепле, в этом запахе дыма и старой золы было что-то успокаивающее — напоминание о том, что даже после самого сильного пожара остается пепел, а из пепла, как известно, возрождается феникс. Красивая метафора. И опасная. Потому что феникс — это всегда про чудо, а на войне чудеса случаются слишком редко.

    — Я вижу, что предложение Аластора не нашло среди вас понимания, — начал он негромко, не поворачиваясь к собравшимся.  - И вы правы в одном: никто не имеет права решать за Сириуса. Я поддержал эту идею не потому, что считаю Блэка расходным материалом или удобной мишенью, - он повернулся, обводя комнату взглядом, в котором не было ни тени обиды или раздражения, — только спокойное, почти отстраненное любопытство. — Я поддержал ее, потому что верю: Сириус — один из тех, кто способен выдержать эту ношу. И потому что доверие, оказанное человеку в самый тяжелый момент его жизни, иногда способно сделать больше, чем годы уговоров и доказательств. — Он сцепил руки за спиной и прошелся по комнате — медленно, размеренно, как делал всегда, когда чувствовал, что его слова могут быть восприняты слишком остро. - Но это не значит, что я настаиваю. Я уже сказал: каждый из вас вправе выбрать Хранителя сам. Меня. Сириуса. Любого другого, кому вы доверяете безоговорочно. Фиделиус не терпит полумер и сомнений. Если вы не уверены в Хранителе хотя бы на грань — не доверяйте ему свой дом.

    Дамблдор замолчал, и в этой тишине снова стало слышно, как дождь за окном почти прекратился, оставив после себя только влажный, чистый воздух, который просачивался в комнату через неплотно прикрытую форточку. Он все еще наблюдал за собравшимися, за выражениями на каждом из лиц — усталых, напряженных, но не сломленных — и думал о том, как много они уже потеряли и как мало у них осталось. Особое внимание привлекала мисс Моралес. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и сжимала чашку с чаем так, словно это был единственный якорь, удерживающий ее в реальности. Ее лицо, такое юное, но уже тронутое той печатью, которую война накладывает на всех, независимо от возраста, было бледным, а в глазах читалось что-то, что Альбус видел уже много раз: страх. Не тот холодный, парализующий страх новобранца перед первым боем. Другой. Страх человека, который знает что-то, что может разрушить мир, но не уверен, что имеет право это говорить. Или боится последствий. Он вспомнил, как она вздрогнула, когда Муди говорил о соблазнении Пожирательниц. Как отвела глаза. Как потом, после его собственного предложения поговорить наедине, в ее позе появилось облегчение — но не то, которое приходит от решения проблемы, а то, которое приходит вслед за отсрочкой чего-то важного, но безумно сложного. Она откладывала разговор. Надеялась, что за чаем и обсуждением Фиделиуса собраться с силами или передумать.

    Альбус знал этот танец. Он танцевал его сотни раз с сотнями учеников, коллег, друзей. Танец уклонения, в котором один партнер делает шаг к правде, а второй — два шага назад, в уютную ложь неведения. Но сегодня, в этой комнате, где воздух был тяжел от подозрений и потерь, у него не было особого желания вести долгие, отстраненные беседы с глазу на глаз. Не было времени на то, чтобы ждать, пока Кассия сама созреет для откровения. Время — единственный ресурс, который неумолимо утекал сквозь пальцы.

    — Мисс Моралес, - голос Альбуса прозвучал мягче, вкрадчивее, чем он сам от себя ожидал, - я обещал вам беседу наедине после собрания. И я сдержу свое слово. Но, быть может, вы знаете что-то, что стоит сказать при всех? Требует ли то, что вас волнует действительно личного разговора?

    Он остановился напротив девушки, и в глазах мужчины — за стеклами очков-половинок, в отблесках догорающего камина — не было ни осуждения, ни принуждения. Только тихая, спокойная уверенность человека, который видел слишком много секретов, чтобы бояться очередного.

    — Я не буду вас заставлять, — сказал он. — Но если то, что вы знаете, может помочь нам понять, как враг получает информацию, — если это может спасти чью-то жизнь, — то, возможно, сейчас самый подходящий момент, чтобы об этом рассказать.


    Случайности — не случайны:
    акт первый

    Дом Элфиаса Дожа принял их всех — усталых, промокших, сжимающих палочки в карманах плащей. Тепло камина и запах бергамота встретили тех, кто еще держится, кто еще дышит, кто еще не выгорел изнутри.

    Действия персонажей:

    • Альбус Дамблдор — прибыл первым, ожидал остальных у окна, размышляя о потерях (МакКинноны, Трелони, Дирборн) и предстоящем разговоре. Встретил прибывших, после сбора обратился к собравшимся с речью: напомнил о Рождестве, перечислил потери, указал на закономерность ударов по членам Ордена, призвал поделиться информацией и предложил защиту через Фиделиус с собой в качестве хранителя тайны.

    • Фрэнк Лонгботтом — прибыл с Алисой, трансгрессировал. Внутренне переживал последствия пожара в собственном доме, смерть Смита, арест Сириуса и предстоящее разбирательство. В гостиной встал у окна.

    • Алиса Лонгботтом — прибыла с Фрэнком, поддерживала его. Держалась у камина, внутренне кипела энергией и гневом, но внешне сдержанна.

    • Кассиопея Моралес — прибыла, приветствовала собравшихся. Внутренне боролась со страхом стать следующей, пыталась сохранять внешнюю легкость.

    • Харви Райдер — прибыла, переживая чувство вины за смерть Смита и последствия своих действий. Поприветствовала Лонгботтомов и остальных. Встала у камина.

    • Аластор Муди — прибыл последним, перед входом накладывал дополнительные защитные чары на дом. В гостиной занял позицию у двери, отказался от чая.

    Итоги круга:

    Дамблдор произнес вступительную речь, обозначив две темы для обсуждения:

    • обмен информацией о том, что могло показаться подозрительным;

    • защита жилищ (Фиделиус).

    Случайности — не случайны:
    акт второй

    После вступительной речи Альбуса Дамблдора, обозначившего две ключевые темы (поиск источника утечки информации и защиту жилищ с помощью Фиделиуса), собравшиеся члены Ордена вступили в активную фазу обсуждения. Реакции разделились: от немедленного принятия предложений до резкой критики поднятых вопросов и методов их решения.

    Действия персонажей:

    • Фрэнк Лонгботтом - первым нарушил тишину после речи Дамблдора. Он выразил согласие на наложение Фиделиуса на свой съемный дом (а в будущем и на восстановленное родовое поместье), подтвердив доверие к Альбусу как к Хранителю. Затем он поднял вопрос о рождественской колдографии, предположив, что именно она могла стать картой для врага, и спросил, не терял ли кто-либо из присутствующих свою копию. Фрэнк призвал не позволять яду подозрений разъедать Орден изнутри.

    • Алиса Лонгботтом - поддержала мужа, согласившись на Фиделиус и отметив, что их с Фрэнком копия фотографии сгорела при пожаре. Однако указала на ложность выбора между защитой и расследованием: если враг уже получил доступ к информации, никакое заклинание не даст полной гарантии безопасности. Настаивала на необходимости выяснить, как именно произошла утечка информации, заявив, что подозрение уже отравило атмосферу, и призвала не запирать дверь, когда взломщик уже внутри.

    • Кассиопея Моралес - находясь в подавленном состоянии, тем не менее, высказалась в поддержку слов Алисы. Она согласилась, что в сложившихся обстоятельствах одной защиты недостаточно, и приоритетом должно стать выяснение того, как враг получил доступ к их тайнам. В ее словах чувствовалась личная, глубоко скрываемая тревога, связанная с этим вопросом.

    • Харви Райдер - находясь в состоянии внутреннего напряжения и ярости, вызванного чувством вины за смерть Смита, высказалась предельно резко. Она заявила о готовности на любые действия для поимки предателя, включая роль приманки, так как, по ее мнению, пассивное ожидание недопустимо. Также она выразила согласие защитить дом родителей Фиделиусом, озвучив, что ее копия рождественского фото хранится там.

    • Аластор Муди - резко прервал обсуждение. Он раскритиковал собравшихся за то, что они, по его мнению, стремятся переложить ответственность на Дамблдора, впадают в панику из-за фотографии и игнорируют системную проблему: отсутствие командной работы и понимания собственных сильных и слабых сторон. Муди заявил, что главная защита — это изучение врага, а не поиск предателя среди своих в текущей истерике. Самым неожиданным стало его предложение назначить Хранителем тайн Сириуса Блэка.

    • Альбус Дамблдор - выслушав всех собравшихся, подвел итог обсуждению. Он согласился с критическим замечанием Аластора Муди о том, что самопожертвование не равно решению проблемы, и поддержал его предложение о кандидатуре Сириуса Блэка в качестве возможного Хранителя, однако оставил окончательный выбор за каждым членом Ордена индивидуально. Дамблдор разделил присутствующих на две группы для дальнейшей работы: аналитическую (Муди, Лонгботтомы) для изучения почерка нападений; и оперативную (Моралес, Райдер) для сбора информации о возможных каналах утечки. Он попросил Кассиопею остаться после собрания для личной беседы. После этого Дамблдор предложил собравшимся выпить чаю и высказать оставшиеся вопросы, установив временной лимит в один час для принятия решений по Фиделиусу.

    Итоги круга:

    По итогам обсуждения были приняты следующие решения:

    • Фиделиус: Каждый член Ордена обязан в течение часа самостоятельно принять решение, кому доверить тайну своего дома и доверять ли вообще, и сообщить о своем решении. Отсутствующие члены Ордена будут проинформированы Дамблдором о данной возможности позднее.

    • Присутствующие разделены на две группы для дальнейшей работы: аналитическая группа (Аластор Муди, Фрэнк и Алиса Лонгботтом. Задача — анализ почерка нападений на членов Ордена с целью выявления закономерностей, упущенных Министерством) и оперативная группа (Кассиопея Моралес, Харви Райдер под руководством Альбуса Дамблдора. Задача — сбор и анализ любой информации о возможных каналах утечки, включая опрос доверенных лиц и фиксацию незначительных странностей).

    • Прочее: Альбус Дамблдор назначил Кассиопее Моралес личную беседу после собрания.

    Случайности — не случайны:
    акт третийй

    Действия персонажей:

    • Фрэнк Лонгботтом — после речи Дамблдора о разделении на группы и оставленном часе на размышления выступил с решительным возражением против назначения Сириуса Блэка Хранителем тайны без его согласия. Заявил, что понимает логику Муди, но не может принять решение за человека, которого нет в комнате и который находится за решеткой. Настоял, что Сириус заслуживает права голоса в вопросах собственной жизни. После этого подошел к Харви Райдер, предложил встретиться на полигоне или в тренировочном зале, чтобы «выпустить пар», и взял ответственность за смерть Смита на себя как аврор, отдавший приказ.

    • Алиса Лонгботтом — на протяжении всего круга оставалась рядом с мужем, молчаливо поддерживая его. Она не вступала в новые дискуссии, но ее поза и взгляд, которым она обменялась с Фрэнком после его речи, говорили о полном единстве и согласии с его позицией.

    • Кассиопея Моралес — после обсуждения озвучила Дамблдору желание передать дом родителей под Фиделиус с ним в качестве Хранителя, выразив сомнение в эффективности этого шага, если враг уже знает о местонахождении. Подтвердила, что ей есть что рассказать профессору, но дала понять, что сомневается в своих подозрениях, боясь ошибочной паранойи.

    • Харви Райдер — резко высказалась против решения судьбы Сириуса без его участия, назвав это несправедливым. На предложение Фрэнка встретиться на полигоне ответила согласием, но отвергла его попытку снять с нее ответственность за смерть Смита, настаивая на собственной вине.

    • Аластор Муди — после неудачного предложения о Сириусе и последовавшей дискуссии замолчал. Не стал вступать в дальнейшие споры, не стал объяснять свою логику. Отошел в тень, наблюдая за собравшимися, фиксируя реакции. Отказался от чая и собрался покинуть собрание первым, унеся с собой глубокое разочарование в способности Ордена к жестким военным решениям.

    • Альбус Дамблдор — подвел итог обсуждению, публично признав, что предложение Муди не нашло понимания. Подтвердил право каждого самостоятельно выбрать Хранителя для Фиделиуса (себя, Сириуса или любого другого человека). Обратился к Кассиопее Моралес, предложив поделиться известной ей информацией при всех, если это может спасти чьи-то жизни, дав ей выбор между публичным признанием и приватной беседой.

    Итоги круга:

    По итогам обсуждения были приняты следующие решения:

    • Фиделиус: предложение Муди сделать Сириуса Блэка единым Хранителем отклонено. Каждый член Ордена вправе выбирать Хранителя самостоятельно. Кассия выразила желание доверить дом родителей Дамблдору.

    • Личные договоренности: Фрэнк и Харви условились встретиться на полигоне.

    • Нераскрытые тайны: Кассия подтвердила наличие известной одной лишь ей информации.

    [nick]Albus Dumbledore[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/3/194837.jpg[/icon]

    +5

    20

    [indent] Кассиопея глубоко вдохнула тяжелый воздух, в котором смешались петрикор, бергамот, горящие поленья и отчаяние. Этот запах был словно смешение самой её боли, проникающей в каждую клеточку. Последнее, кажется, принадлежало ей.  Девушка передала Доджу наполовину пустую кружку чая, и холодные ладони спрятала в рукава своей уютной, слегка поношенной кофты, словно старалось сохранить тепло не только тела, но и души. Ее взгляд безучастно скользил по лицу Дамблдора: старец, как всегда, сглаживал углы, мягко улыбаясь, словно не замечая остроты момента. Но даже его спокойствие не могло изменить решимость Кассиопеи относительно Фиделиуса. Она была уверена в выбранном Хранителе, но не уверена в эффективности самого заклинания в свете всех событий. Оставалось только уповать на лучшее.

    [indent] Когда старик подошел и встал напротив, внутри девушки словно разверзлась пропасть, забрав все былое спокойствие и уверенность. Каждая клетка ощущала его присутствие как торнадо мысли и чувств. Он хотел бы, чтобы Кассиопея раскрыла свою тайну всем присутствующим, если эта информация может хоть как-то помочь. И это было правильно, Моралес понимала это и сама. Она сама собиралась поделиться своими догадками на собрании, но когда пришла сюда, оказалось, что сделать это куда сложнее. чем ей представлялось. Пусть она негодовал, злилась, готова была проклинать всем сердцем, она все еще любила. Как всегда в неподходящее время.

    [indent] Но ей нужно было решиться, нужно было, чтобы это услышали все.

    [indent] Пусть она и предаст его. А он бы не предал? Но если он и правда Пожиратель и все знает, то почему до сих пор ничего не предпринял? Как же поступить правильно? Кассиопея подняла голову к потолку и потерла шею колющей тканью свитера. Правильно можно было поступить только в одном случае. Девушка судорожно выдохнула воздух, опустив голову, и собравшись с духом, выпрямилась. Кассия кивнула Дамблдору признавая его правоту и окинула гостиную взглядом.

    [indent] - Послушайте все, пожалуйста, - начала она тихо, словно не веря, что решается на это. - Пока мы все не разошлись, я бы хотела сообщить еще кое-что... - сердце в груди бешено стучало и, возможно, взгляд ее от этого выглядел несколько шокировано. Но она продолжала чуть громче, увереннее, чуть быстрее, едва удерживая себя от того, чтобы начать тараторить.

    [indent] - Есть одна татуировка, которая не дает мне покоя уже некоторое количество месяцев. На левом предплечье, - она закатала рукав, оголяя свое, демонстрируя его чистоту, но в то же время визуально показывая, куда стоит обратить внимание. - Она в обычное время еле заметна, как будто полупрозрачная. Но в те моменты, когда она наливается черным, кажется, будто змея на ней движется, а энергия, которая в этот момент исходит от человека, ни что иное как темная магия, я в этом уверена, - девушка не сбивалась и не останавливалась, она репетировала, знала этот монолог от и до, и не позволяла никому перебить себя, сбить с мысли. По другому ей было бы сложно решиться рассказать.

    [indent] - Я бы хотела сказать, что это тату связано с Пожирателями Смерти, но не могу с уверенностью это утверждать, я видела только одно, - нервничая, девушка обхватила горячие щеки холодными руками, но не отступала договаривая свои мысли. - Они оставили метку над домом Маккинаннов в ту ночь, - Кассия на мгновение запнулась, закрыв глаза и шумно выдохнув, все еще не смирившись со смертью родителей Марлин. - И эта метка, и тату очень похожи, - брюнетка достала из кармана клочок бумаги со своей зарисовкой и протянула ее Дамблдору, чтобы тот передавал ее дальше.

    [indent] - И если это тату действительно отличительный символ Пожирателей, у меня для нас плохие новости, друзья, - главная мысль повисла в воздухе. Кажется, каждый уже смог догадаться, к чему она ведет. Кассия поджала губы, чувствуя, что может вот-вот расплакаться, но для этого нет времени. - И плохи они в том, что Пожирателем может оказаться человек, о котором ты подумаешь в самую последнюю очередь. Человек, которому доверяешь, как себе самому. Человек, которого ты... - она рвано набрала воздуха в грудь и закончила почти шепотом, - любишь.

    [indent] Она собрала ладони вместе, приставив их ребром к губам и ожидая, что скажут другие. Она надеялась, что кто-то встречал человека с таким же тату-меткой, что она не одна такая. В лучшем случае ее поднимут наспех, объясняя все паранойей, в худшем - сочтут опасной для Ордена.

    +5

    21

    «К потерям привыкаешь» - так говорят в Аврорате, пряча усталый цинизм за очередной кружкой кисловато-горького кофе, водруженной на стопку свежих отчетов. Фрэнк слышал это сотни раз во всех интерпретациях: от младших коллег, еще не познавших вкус настоящей боли, от старших – пропитанных этой физической и эмоциональной агонией до самых костей, от начальства, изредка напоминающего о том, что жизнь не стоит на месте и любой ее отрезок замыкается в бесконечной веренице безвыходных, надрывных ситуаций. Лонгботтом и сам так говорил, проводя детальные инструктажи перед рабочими вылазками, и хмурился, ловя на себе круглые, растерянные взгляды бывших стажеров после того, как их мир переворачивался, с непривычки перебивая дыхание. Но сейчас, стоя у пылающего камина в доме Элфиаса Дожа, шатен поймал себя на том, что не верит в эту фразу. Совсем. Привыкание не делает груз легче, оно просто учит его не замечать. Тренирует игнорировать, вышвыривая из головы ворох глупых вопросов, начинающихся с «а если бы…», и оставляет вместо них лишь глухую, ноющую тяжесть, перманентной усталостью растекающуюся под кожей. Каждое из событий последнего месяца, с душевной отдачей стукнувшее бывшего гриффиндорца по затылку, он снова и снова, с неизбежной упертостью прокручивал в голове, всякий раз упираясь в беспощадную физику жизни – история не знает сослагательного наклонения, ее не повернуть назад и не исправить с помощью «Эванеско», стирая с лица, словно подростковую сыпь. И будь ты хоть самим Мерлином, а не старшим аврором – аврором, наученным делать невозможное возможным – ты не всесилен. Ни сам по себе, ни даже с маховиком времени. С последним, пожалуй, опасность фиаско возрастает до критической шкалы, истеричной пульсацией крови отзываясь в ушных перепонках.

    - На полигоне. Спасибо, - они договорились. Фрэнсис отстранился от огня и собеседницы, делая несколько шагов сторону Алисы. Лонгботтом оставил Харви наедине с ее болью, но не из равнодушия, а потому, что любые сказанные им сейчас лова оказались бы фальшью. В голове у Райдер сейчас сложилась единственно-верная для нее картина единоличной вины, которую она не отпускала. Что бы ни сказал шатен, как бы хорош он ни был в дипломатии – девушка не услышит. Не сейчас. Поэтому, вместо фальшивых слов – предложение полигона. Вместо «я понимаю» - возможность выплеснуть всё наружу там, где никто не осудит и не станет смотреть с жалостью. Сухо, жестко, по-аврорски. Тем не менее, так было нужно.

    Остановившись рядом с супругой, Фрэнк перевел взгляд на дверь. Аластор так и стоял там – гранитный монумент собственной правоты, неподвижный, как скала, о которую в дребезге разбивались чужие сомнения. Фляжка в руке, глаза прищурены, губы сжаты в тонкую линию: Муди молчал – не проронил ни слова в ответ на реплики бывшего ученика и возражения Харви. Просто стоял и смотрел; слушал. В его сосредоточенно-въедливом, хмуром взгляде читалось всё: и несогласие, и разочарование, и горькая уверенность в том, что его никто не понял; уверенность, что он предложил членам организации единственно верный, пусть и жестокий пусть, лишенный сантиментов, а они его отвергли, отдав предпочтения эмоциональной слабости и глупым привязанностям. И в чем-то старший аврор был прав. Тем не менее, его настойчивая молчаливость была в сотни раз хуже любого жаркого спора. Шатен вдруг с острой, почти физической ясностью понял: сейчас и сегодня трещина прошла там, где он меньше всего ожидал – между ним и человеком, который когда-то учил его держать удар, твердостью и железобетонным спокойствием заставляя не терять веру в себя даже тогда, когда мир вокруг рушился, осколками гранита осыпаясь в Темзу.

    Фрэнк отвел взгляд первым. Он знал, Муди останется при своем мнении, каким бы спорным оно ни казалось и когда-то раньше, без опыта и шрамов, мужчина бы его поддержал. Но Лонгботтом уже давно не был мальчишкой-стажёром – он треть жизни назад выбрал свой путь, по которому двигался, не сбавляя шага. И в тот момент, когда рука Алисы мягко опустилась на его плечо, а тишину гостиной вновь нарушил голос Дамблдора, мягко и вкрадчиво подводя собравшихся к мысли, что каждый волен выбирать Хранителя сам, - бывший гриффиндорец все решил. Он понял, что в целом мире есть лишь один человек, которому он доверял безоговорочно и без сомнений; лишь один, кто никогда не предаст – даже если тысяча бед обрушится на плечи, вдавливая корпус в холодную, рыхлую землю. Мама.

    Альбус повернулся к Кассии, и голос его стал мягче, почти отеческим – такой, каким в Хогвартсе он заставлял студентов верить, что они могут рассказать ему всё на свете. Фрэнк перевел взгляд на девушку. Она сидела на диване, сжавшись в комок, бледная, напряженная, с глазами, полными того самого страха, который он научился распознавать за годы службы: страха не перед врагом, а перед собственным знанием – той правдой, которая въелась в мысли и не покидала их, отравляя болью. 

    - Есть одна татуировка. На левом предплечье, -  Моралес заговорила. Сначала тихо, затем увереннее. – В обычное время она еле заметна, полупрозрачная. Но в те моменты, когда она наливается черным, кажется, будто змея на ней движется...

    Фрэнк замер, вдохнув поглубже. Он знал этот символ: череп, из которого выползала змея – все авроры знали, да и Орденцы тоже. Видели его сотни раз в небе над местами преступлений – это был символ террора, метка, с гордостью и смехом сообщающая об очередных мертвецах, о свежей крови, пролитой там, где должно было быть безопасно; там, куда не успели пройти, чтобы помочь. Но то, что кто-то носил эту татуировку на себе, впечатав в кожу и спрятав под мантией, вдали от чужих глаз – это было более чем интересно. Это – крючок, улика, неопровержимое доказательство причастности и неизбежная тюремная ссылка туда, откуда не возвращаются.

    Уголки губ Лонгботтома дернулись, и мужчина поймал себя на том, что пальцы его сами собой сжались в кулаки – по привычке. У шатена, как и у большинства побитых жизнь служителей правопорядка, был негласный обычай хвататься за «нить», которая может вывести к цели. Кассия только что дала орденцам эту нить: ни неосязаемый символ в черном небе, до которого не дотронуться, а знак на теле – то, что можно заметить, если заранее знать, куда посмотреть; то, что прячут, уворачиваясь в разговоре и заводят за спину, одёргивая левый рукав. Это был козырь – знание, толкающее на путь победы. Фрэнк смотрел на рисунок-набросок, оказавшийся в его руках сразу после того, как тот покинул карман Моралес, а затем и ладони Альбуса, и светлые глаза мужчины медленно, с дотошностью скользили по изгибам символа, запечатлевая его на подкорке – там, откуда не стереть даже Обливиэйтом. Бывший гриффиндорец перевел взгляд на Алису и передал ей рисунок. Молодая женщина опустила взгляд на бумагу, затем подняла его обратно на мужа и в глазах ее появилось тоже самое чувство слепой, хмурой обманутости; холодное и колючее знание, что они, будучи аврорами, знали о Черной Метке всё – и одновременно не знали ничего. Пожирателем и ранее мог оказаться любой, но теперь эта фракция стала осязаемей – они обрели уязвимость и Фрэнсис был намерен распустить их самоуверенность по швам, веревка за веревкой: от самого никчемного, хвастливого плута, гордого своей свеженькой меткой и испачканными в крови руками, до самой верхушки; до того потолка, где смерть могла бы оказаться не глупым героизмом, а самоотверженно жертвой во имя мира и всеобщего спокойствия. Но, для начала, прежде чем слепо кидать на рожон – что шатена было атипично – следовало поговорить с Дамблдором. И не только о том, как правильно использовать новое знание.

    - Я выбрал Хранителя. Маму, но и не хочу, чтобы кто-то об этом знал. Даже Дамблдор.

    Алиса не удивилась. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на мужа тем особенным, сосредоточенно-спокойным взглядом, который означал: «Я знала, что ты это скажешь. И я не спорю».

    - Ты уверен? – спросила она тихо, без толики сомнения. Она заранее знала ответ. 

    - Да. Она – Лонгботтом. Я в ней уверен.

    - Думаешь, она согласит?

    - Да, согласится. Это самый разумный вариант - она поймет.

    Воздух в помещении все еще подрагивал от напряжения. Собрание Ордена Феникса вышло куда более результативным, чем все рассчитывали, подбитые горем и потерями. Тем не менее, сегодня и сейчас все и каждый в этой комнате стали сильнее: не физически – морально.

    - Спасибо за твою смелость, Кассиопея, - волшебник коснулся плеча девушки, осторожно сжимая его пальцами. Спрашивать у Моралес имя и уж тем более забрасывать ее десятком мелких, уточняющих вопросов было неправильно – актрисе и так было сложно. Переступить через себя, вывернуть наизнанку то, что жгло изнутри, - это требовало не меньшей отваги, чем идти в открытое наступление без должной защиты. – Мы с Алисой рядом, если понадобится, - этих слов было достаточно. Отступая в направлении Альбуса, Фрэнсис кивнул актрисе, едва заметно улыбнувшись. 

    Поймав в оконном стекле, испещрённом черными полосами позднего косого дождя, отражение гостиной, бывший гриффиндорец слегка качнул головой, привлекая внимание бывшего директора.

    - Профессор, - голос Лонгботтома был тихим, но четким. Их разговор не должны были услышать, это было важно. Иначе какой толк в секретах? – Я принял решение и выбрал Хранителя, но не назову вам его имя, - продолжил старший аврор, терпеливо выдержав на себе взгляд главы организации. – Это не недоверие. Вы знаете, я уважаю вас и доверяю вам – несмотря на ряд разумных разногласий, типичных для обстоятельств, в которых мы существуем. Однако сейчас, чем меньше людей знают имя, тем надёжнее. И для моей семьи, и для самого Хранителя.

    +5

    22

    Спасибо, Фрэнк.
    Может быть, мне это поможет.

    Может быть.
    Может быть, горячее солнце взойдет в зенит и лопнет, начнет плевать на голову раскаленной лавой. Может быть, тогда мне станет лучше.
    Я преувеличиваю? Я идиотка? Наверно.
    Целиком и полностью мой выбор. И я знаю только один способ, как выплеснуть все эмоции. Только один.

    Вскидываю голову наверх, пока комната в капкане мыслей разлетается на части, рассыпаются и подлетают вверх осколки фарфоровых чашек, Легким взмахом палочки разносится в щепки камин, выплевывая из пасти языки пламени. Я поднимаю взгляд к потолку и он дрожит, исходит в последней судороге, пока не разрывается и не разламывается в прорезе кривых зубов, выплевывая изорванный пол, ковер, кочергу, стулья, фоторамки, пока люди на колдографиях моргают в растерянный космос.
    Если бы я была здесь одна, то все разнесла.
    Голубая радужка загорается холодным морским огнем, волосы прилипли к щекам. Ресницы дрожат.

    "Я что тебе пес?"
    "Я жертва? Я похожа на жертву? Посмотри на меня. Смотри".

    Гребанная защита, которую ты пытался выстроить вокруг меня броней из переломанных лун, потому что только они у тебя и были.
    Одни лишь переломанные луны.
    Я бы поймала его.
    Железная кочерга глухо врезается в висок. Так же легко, как птица взмахивает крыльями. Так я начинаю казнить красного короля.
    Я не жертва и я хочу разнести здесь все к черту. Можно? Мне бы зеленый свет, а остальное не важно.
    Конечно, нельзя.

    Слова Касс прорезаются из пустоты. Она произносит слова так тихо, раненно, словно ребенок, который споткнулся об ветку и изрезал ладони, лицо.
    Она шепчет, потому что если сказать громче, то будет больно. Боль расплывается по радужке тягучими чернилами.

    "Человек, которого ты любишь".

    Любишь.
    Бесцветные вороны кричат и скребутся о глазницы.
    Когда ссоришься из-за аврората, то он вгоняет под кожу иглы.
    Когда предает тот, кого любишь, то он спускает воронов. Вороны отлично выклевывают любовь.
    Они всегда выклевывают любовь.

    Мне так жаль, Касс. Мне жаль, если ты права.
    Комната в голове собирается из выпотрошенных стен и пола. Вжимается, сшиваясь в цельные куски, острый угол камина, кружки и стулья.
    Я поджимаю губы и смотрю на Моралес. Скажи, что ошиблась.
    Я не хочу, чтобы тебе больно. Не хочу.

    Зеленая змея из татуировки ползет по комнате, огибая стулья, вьется у ног и ладоней, дотягивается до горла, чтобы сожрать.
    Мне очень жаль. Ты отдаешь его нам. Ты понимаешь, что это значит?
    Скажи, что понимаешь.
    Ты отдаешь его, но это ведь война. По другому здесь не бывает. Но с каждым словом ты отдаешь его.

    Спины авроров в черных плащах выстраиваются в ряд, образуя непрерывный цикл. Нас так много. Он - один.
    Из черной линии спин, поднятых голов получаются отличные каратели. Ты ведь знаешь это, Касс. Мне жаль.
    Ты почти отдала его. А я его даже не знаю.

    Львы поднимают головы вверх, пока змеи опутывают голубые небеса, вьются на воздушном узоре туч.
    Тишина. Нарастает гром.
    Львы раскрывают пасть.

    Тот, кого любишь.
    Тот, кого ты любишь - пожиратель смерти.

    Гадко? Больно? Я здесь. Я запираю свою злобу глубоко в грудную клетку и встаю за спиной Кассии.
    Я здесь.

    - Он - пожиратель смерти, Касс. Мне жаль. - рассматриваю рисунок, а потом тихо кладу ладонь на плечо Моралес.
    Я здесь, слышишь? Я задушила ярость внутри. Я рядом. Я помогу.

    Фрэнк сказал, что выбрал хранителя, но это все словно ускользает мимо ушей.
    Я тоже выбрала. Очевидно, что это - Дамблдор. Если нужно будет, то я назову, но, Касс...просто дыши.

    +6

    23

    [indent] Нельзя. Нельзя быть для всех хорошим, каким пытался быть Дамблдор, чем страшно раздражал Аластора. Нельзя спасти всех, нельзя идти на поводу у чувств и симпатий. Никак. В конечном итоге – это ложь.
    [indent] Как бы страшно это ни прозвучало, но Темный Лорд получил бы долю уважения от Муди хотя бы за то, что он не церемонился, когда раздавал приказы. Он знал, какой цели хочет достичь, готов был на любые жертвы. Оправдано ли это? Хотел бы Аластор быть таким же? Имеет ли кто-то на это право? Глубоко философский и этический вопрос, ответ на который Аластор никогда не получит. Не того полета он птица, чтобы позволять себе рассуждать на такие великие темы. Он не великий человек, он не вершит судьбы людей, сам лично он не может никем пожертвовать и не считает жертвы оправданными, но они бывают необходимыми.
    [indent] Сириуса он не собирался отдавать на съедение волкам. Но как ему надо с ним поговорить. Сколько вопросов накопилось к этому мальчугану. Главный – каков мотив. Их может быть два – прославиться и защитить. Что выбрал Блэк?
    [indent] «Ах, шляпа отправила его на Гриффиндор», – этому человеку можно безоговорочно доверять. Разве так? Почему же тогда всех слизеринцев из Большого зала не отправляли прямиком в Азкабан – кабы чего не случилось. Не все Блэки одинаково «черные», как не все Муди одинаково «мудрые».
    [indent] Сириус Блэк смог принять решение, взять на себя такую ответственность, какую не смог взять никто из те, кто находится сейчас в этой комнате. В отличие от них всех, Сириус не потратил своего драгоценного времени на рассусоливание, на болтовню и уговоры, на поиски согласия и вопросов разрешения. Какой же это бред.
    Аластор не хотел бы быть ни чьим хранителем. Он не искал даже хранителя себе. Нет семьи – нет проблем, нет дома – нет проблем. Он понимает, что единственно правильным решением для него будет не оставаться долго на одном месте, в одном доме. Дамблдор – в безопасности. Все знают, где его искать – в Хогвартсе, но никто туда не пойдет напрямую. О. Хогвартс – это не просто школа, сколько тайн в ней, сколько силы. Если бы ее так просто было захватить.
    [indent] Аластор смотрел на всех, видел, как мучаются они, потому что им нужно кого-то защищать, кроме себя. У Аластора была сестра, сводная, но вряд ли о ней кто-то вообще знает, он и не разговаривал с нею ни разу, он даже не уверен, жива ли она еще или нет. Он и не собирался с нею никак связываться. И все. Больше у Аалстора не было никого, о ком стоило бы заботиться.
    [indent] Мелькнула мысль о том, что, когда все это закончится, он уедет куда-нибудь на Шри-Ланку, поселится на вершине холма посреди джунглей, оградит себя кучей заклинаний так, чтобы ни одна сова не проскочила, и будет спокойно жить, не вникая в чужие дела и проблемы. И собаку. Он обязательно заведет себе собаку.
    Между тем голос Моралес заставил отвлечься от мечтаний, и зрачки его сузились. И если еще секунду назад он, грешным делом, подумал, что они обречены, что из-за треклятой нежности орденцев они не найдут предателя, то сейчас он уже готов был начать поиски. Но для чего они делают это? Муди не шевелился, но следил взглядом за перемещением листочка. Его нужно уничтожить.
    [indent] Зачем Темному Лорду эти татуировки? Отметить своих? Тогда их увидят и другие, неужели они готовы выступать открыто и не скрываться? Они так сильны? Их так много? Холодный ужас пробежал по спине Аалстора. Он знал, что здесь все не просто так, ему нужно было поговорить с Блэком. Не с мелким, с тем, кто постарше, с тем, что был на Слизерине, с тем, кто разбирается в темных артефактах. В то же время он не мог этого сделать напрямую. С другой стороны – его тоже необходимо проверить. К чудачествам Муди Альфард привык, потому объяснить странное желание посмотреть на предплечье будет легко, если только у того оно не будет украшено.
    [indent] И снова все сводится к Блэку. Взгляд скользнул по Фрэнку, говорить ли ему об этом? Нет. Не сейчас. Это всего лишь один из источников информации. Если он сработает, тогда можно будет что-то детально обсуждать, если нет, то и тратить время не надо. К тому же, Альфард может пролить свет на дела Сириуса. Итак, у Муди появился план, в глазах загорелся огонек и он готов был уже уходить, осталось только попрощаться с Дамблдором.

    +4

    24

    Тишина, воцарившаяся в гостиной после откровения Кассиопеи, была иной, нежели та, что висела в воздухе часом ранее. Прежнее безмолвие походило на густой, вязкий туман. Теперь же тишина звенела, словно натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть и разразиться либо катарсисом, либо новой, еще более разрушительной бурей. Альбус Дамблдор держал в руках тот самый клочок бумаги с рисунком — небрежным, но до жути точным наброском черепа и выползающей из него змеи. Символ, который они привыкли видеть в небе над руинами, теперь обрел плоть и кровь, поселившись на коже человека, которому юная мисс Моралес имела неосторожность отдать свое сердце.

    Мужчина не торопился говорить. Мудрость, которую ему столь часто приписывали, заключалась не только в умении находить правильные слова, но и в знании того, когда те излишни. Он смотрел на Кассиопею — сжавшуюся в комок на диване, бледную, с глазами, полными ужаса перед собственным признанием, — и чувствовал, как ее боль отзывается в нем самом глухим, тянущим эхом. Он слишком хорошо знал эту агонию. Знал, что значит любить того, кто выбрал путь тьмы. Эта рана никогда не заживает до конца, она лишь покрывается тонкой, полупрозрачной кожицей, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. Он видел, как Харви Райдер, сама израненная и опаленная чувством вины, встала за спиной подруги, положила руку на ее плечо, и этот жест — простой, почти инстинктивный — сказал Альбусу больше, чем любые громкие заверения в преданности. Орден, который он боялся увидеть разобщенным и отравленным подозрениями, в этот миг проявил свою истинную суть. Не армию, вымуштрованную и подчиняющуюся приказам, а семью — пусть искалеченную, истекающую кровью, но все еще способную на сострадание.

    Дамблдор перевел взгляд на Аластора, застывшего у двери гранитным изваянием. В его глазах больше не было того разочарования, что плескалось в них после спора о Сириусе. Теперь в них горел хорошо знакомый Дамблдору огонек — огонек охотника, почуявшего след. Муди не проронил ни слова, но Альбус знал, что в голове старого аврора уже завертелись шестеренки плана, выстраиваясь в ту самую параноидальную, но оттого и гениальную логическую цепочку, которая не раз спасала им жизни. Аластор уже просчитывал ходы, и Дамблдор был ему за это благодарен. Это было правильно. Пусть каждый из них воюет так, как умеет: Аластор — жесткой хваткой и недоверием ко всему живому, Харви — яростью и готовностью идти в огонь, Кассия — тихой отвагой, позволяющей вывернуть душу наизнанку перед теми, кому она верит, Фрэнк и Алиса — непоколебимой верностью друг другу и своему призванию.

    Альбус опустил руку с рисунком и медленно, очень медленно сложил листок пополам, затем еще раз, пока тот не превратился в крошечный, плотный квадратик, который он спрятал во внутренний карман мантии — ближе к сердцу. Дамблдор поднял голову и обвел взглядом оставшихся. Фрэнк и Алиса стояли у окна, единые в своем молчаливом решении, которое он, разумеется, заметил, но не собирался оспаривать. Фрэнк подошел к нему ранее и, глядя прямо в глаза, сказал, что выбрал Хранителя, но не назовет его имени. «Это не недоверие, профессор», — произнес он, и Альбус услышал в его голосе ту самую сталь, которая делала Фрэнка Лонгботтома одним из лучших авроров и, что важнее, одним из лучших людей, которых он знал. Дамблдор лишь кивнул, не сказав ни слова в ответ. Потому что Фрэнк был прав. Абсолютно, безоговорочно прав. Чем меньше людей знают тайну — тем она сохраннее. И то, что молодой Лонгботтом, чей дом обратился в пепел, а семья едва не погибла, смог принять столь мудрое и взвешенное решение, не поддавшись ни панике, ни слепой вере в авторитеты, — это вселяло в Альбуса ту самую надежду, которую он так боялся испытывать.

    — Мисс Моралес, вы сегодня совершили поступок, требующий куда большей храбрости, чем выход на дуэль с противником, превосходящим вас по силе. Вы посмотрели в глаза правде, которая разбивает сердце, и не отвели взгляда. Более того — вы нашли в себе силы поделиться этой правдой с нами, прекрасно понимая, что это знание может стоить жизни человеку, которого вы… — он на мгновение запнулся, подбирая слово, но решил, что эвфемизмы здесь неуместны, — любите. Я не стану говорить вам, что боль пройдет. Это было бы ложью, а я слишком стар и слишком уважаю вас, чтобы лгать. Боль останется. Но со временем она из ослепляющей вспышки превратится в тихий свет — скорбный, но дающий возможность видеть то, что скрыто во тьме. Вы дали нам этот свет сегодня.

    Пауза была необходима и Дамблдор ею не пренебрег, ненадолго замолчав.

    — Что же касается информации, которую вы нам предоставили, — продолжил он, — она бесценна. Не только потому, что указывает на конкретного человека, хотя и это важно. Она бесценна, потому что дает нам метод. Отныне мы знаем, что искать. Знаем, куда смотреть. Это оружие, мисс Моралес, и вы вложили его в наши руки. Как мы им распорядимся — это уже наша общая ответственность, а не ваша личная ноша.

    Альбус перевел взгляд на Аластора, и в этом коротком, почти неуловимом обмене взглядами между ними произошел безмолвный разговор, понятный только им двоим. Дамблдор едва заметно кивнул, давая Муди карт-бланш на его собственное расследование. Он знал, что старый аврор уже составил список тех, с кем намеревается «побеседовать» в ближайшее время. Это было рискованно. Это могло спугнуть дичь. Но Муди умел быть осторожным, когда хотел. И Альбус ему более чем довеял.

    Мужчина повернулся к окну, за которым дождь наконец прекратился, оставив после себя лишь влажную, дышащую свежестью темноту и далекий, размытый свет уличного фонаря. Капли больше не чертили на стекле косых линий — они замерли, превратившись в крошечные, искажающие мир линзы, сквозь которые реальность казалась зыбкой и ненадежной. Такой же, какой она и была на самом деле. Он положил руку на каминную полку, ощущая ладонью шершавое, теплое дерево, и позволил себе на мгновение прикрыть глаза. Усталость — та самая, что он так тщательно прятал за маской спокойной мудрости — навалилась на него всей своей тяжестью. Он думал о Сириусе, запертом в камере Министерства. Думал о его молчании, которое теперь, после слов Кассии, обретало новый, пугающий смысл. Знал ли Блэк о метке на руках Пожирателей? Или, быть может, о ком-то еще? Его молчание было формой защиты — но кого? Себя? Друзей? Или той самой темной тайны, которая теперь, благодаря отваге юной актрисы, начала выползать на свет, словно змея из черепа на рисунке?

    — Я думаю, на сегодня мы закончили, — произнес он наконец, открывая глаза и поворачиваясь к собравшимся. Голос его звучал устало, но в нем не было и тени поражения. — Час, что я отвел вам на размышления, подходит к концу. Те, кто еще не принял решение о Фиделиусе — у вас есть время. Вы знаете, где меня найти. Я буду ждать.

    Он отступил от камина и, прежде чем направиться к двери, остановился рядом с Кассией. Его рука — сухая, морщинистая, но все еще сильная — легко коснулась ее плеча.

    — И последнее, мисс Моралес, — сказал Альбус тихо, так, чтобы слышала только она и, быть может, Райдер. — Что бы ни случилось дальше, помните: вы никого не предали. Вы защитили невинных. Это разные вещи, хотя поначалу они могут ощущаться одинаково. Если вам понадобится поговорить — в любое время, днем или ночью, — найдите меня.

    Он выпрямился, поправил мантию и, бросив последний взгляд на Элфиаса, который все это время тихо стоял в углу, исполняя роль безмолвного стража этого убежища, направился к выходу.

    [nick]Albus Dumbledore[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/001c/8d/f9/3/194837.jpg[/icon]

    +4

    25


    Квест «Случайности — не случайны» завершен!

    Коротко о главном:

    Дом Элфиаса Дожа вечером 5 апреля 1981 года стал не просто убежищем от дождя — он стал горнилом, в котором переплавились страх, надежда и подозрения членов Ордена Феникса. Дамблдор, собрав оставшихся в строю, указал на горькую закономерность: враг бьет прицельно по тем, кто был на рождественской фотографии, и предложил защиту через Фиделиус. Однако собрание быстро вышло из-под контроля привычной мудрости директора.

    Аластор Муди обрушился на собравшихся с жесткой критикой, предлагая военную дисциплину и кандидатуру арестованного Сириуса Блэка в Хранители, в то время как Фрэнк Лонгботтом, чей дом уже обратился в пепел, неожиданно воспротивился этому, потребовав права голоса для отсутствующего друга и бывшего ученика.

    Но главный удар нанесла Кассиопея Моралес: переступив через личную боль, она раскрыла тайну Черной Метки, наносимой на предплечья Пожирателей, и призналась, что видела ту у человека, которому отдала свое сердце.

    Этот вечер не дал ответов, но разорвал пелену неведения: Орден завершил этот день расколотым в методах, но вооруженным новым, страшным знанием и пониманием того, что отныне враг может скрываться за лицом даже самого близкого человека. Война перестала быть боем с тенями — теперь у них появилась цель, какой бы болезненной она ни была.

    +3


    Вы здесь » Marauders: Your Choice » Архив Министерства магии » ›› Раскрытые дела » [05.04.1981] Случайности — не случайны


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно