Отпускать оказалось легче. За все годы, что они были вместе, они не раз разбегались в разные стороны, думая, что это навсегда. По крайней мере Лест не смел тешить себя пустыми надеждами. Каждая их ссора была острым ножом в сердце, и хоть их было немного, сердце едва успевало зажить перед следующим боем. И всё же, отпуская Еву тогда, ему казалось, что уходя она уносила с собой бОльшую часть его самого, оставляя лишь осколки, наспех склеенные временем жидким, желтым клеем. Оставался Селестен - несуразный, неприкаянный, колючий, ранящий всех и каждого своими острыми гранями, и каждое новое движение грозилось не только болью, но и риском вновь оказаться разбросанным по полу. И всё же так жить было можно. И всё же он привыкал к новому амплуа одиночки, что игнорировал подначивания коллег, косые взгляды и ухмылки, когда отказывался от небольшого "самобонтуя" в пятницу вечером где-нибудь в баре. Он становился нелюдимым, но оставался живым. Потому что отпускать без надежды на возвращение было легче, чем отпускать и ждать, что вот-вот в дверном проеме проскользнёт пламя её волос, а следом за ним его оглушит этот запах, родной аромат лаванды и мяты, что чудился ему чуть ли не в каждом углу министерского коридора. Теперь этим запахом было пропитано каждое его воспоминание, каждая площадь, каждый дом, где они были вместе. Каждый осколок его сердца хранил на себе отпечаток этой стройной, невесомой веточки с фиолетовыми соцветиями. Лестен долгое время ненавидел его и всё, что могло быть с ним связано. Лаванда стала триггером, запускающим череду приступов боли и гнева на самого себя. Теперь же это стало последним мостком, что держал его в этом мире. Последняя тропинка от бессильного ожидания до  долгожданной встречи.
Отпускать было легче, чем ждать. Селестен был терпеливым человеком, но неделя, проведенная в неведении свело на нет все его старания. Он держался, видит Мерлин - держался, но то и дело ловил себя за тем, что всё чаще поглядывает на дверь или выходит на веранду, устремляя свой взор на дорогу. Лест знал эту формулу наизусть - Ева вернется, обязательно вернется. Скрипучая старенькая машинка Оливера вывернет из-за угла, прокатится по гравийной дороге с шелестом шин и остановится. Просто надо этого дождаться и перестать загонять себя в угол. И всё же осознание того, что теперь его внутренний голос - лишь его, давало о себе знать. Впервые за долгое время Одли смог позволить себе расслабиться, опустить плечи, затекшие от постоянного напряжения, расправить ладони, что сжимались в кулаки, словно держали путы, в которых бился его личный зверь. В голове больше не путались мысли, а в сердце было спокойно и просторно. Назойливый квартирант съехал, оставил площадь свободной, а Лест, он... просто не знал, что с этим делать. Успев смириться со своей участью, он не строил долгосрочных планов, не закладывал целей. Проживи этот день - вот и славно. Но когда перед тобой словно открывается дверь, а за ней - годы твоей жизни, еще не прожитые и, возможно, не такие уж многочисленные, но всё же, тебе остается лишь растерянно пялиться в горизонт и держаться за мысль - завтра наступит без всяких если.
Если бы хоть кто-то мог разделить с ним его мысли, то сказал бы - Селестен держится молодцом. Отпустив Еву в компании Маркуса и Генриетты, он не позволил себе скатиться в апатичное ожидание конца. Одли помогал Келлаху, ведь душевные переживания это одно, а есть что-то всё-таки надо. Погода позволяла выходить на открытую воду, поэтому несколько дней самой значимой проблемой для Леста было то, как в постоянной сырости можно высушить мокрые ботинки и куртку. Келлах, видя, что работа благотворно влияет на Леста, подкидывал ему задач - подправить забор, который Донованы всё равно умудрились сломать, залатать пару дыр в крыше, напилить брусков - заготовок под будущие стулья. Нельсон как-то слишком быстро смирился с тем, что теперь у него слишком большая семья. Вот так - жил человек много лет один, а потом вдруг стал не один, а среди оравы волшебников, и каждый со своими проблемами. И почти каждый вечер он жаловался на это Одли, мол, зачем вы мне, старику, что одной ногой стоит в могиле. Ему бы пережить пару вторников, да и достаточно. Но по теплому огоньку в его глазах Лестен догадывался, что всё это - ложь. Попытка услышать обратное, что, дескать, хватит придуриваться, старик, тебе еще внуков воспитывать. И Селестен позволяет этой правде, ни на йоту не приукрашенной, неторопливо литься за чашкой чая или за рюмкой горькой настойки, что рубиновым отблеском сияла в тихих огненных языках камина. Лест действительно так думает и знает, что Ева думает так же. Келлах стал их семьей, затмил собой пустоту, что образовалась после потери родных. Кел скорее всего не признается, но чувствует похожее.

- Сегодня надо в магазин съездить, - Келл выходит на веранду в семейных трусах да майке. Отъезд Евы прошел для него отчасти радостно - теперь он мог ходить по дому так, как привык ходить, будучи одиноким стариком.
- Ну? - Лест потянулся, зевнул. Подняв руки, чтобы размять позвонки, затекшие ото сна и упорной работы на протяжении всей это недели, он коснулся кончиками пальцев потолка. Келлах покосился на него и цокнул языком. - Шпала. Не ну, со мной поедешь. Заедем на местную пилораму, прикупим кое-что, да еще некоторые инструменты... в общем, не спорь, малец, дохлебывай свой чай и...
- Я понял-понял, - смеется Одли, примирительно поднимая ладони, - Пилорама, кое-что, инструменты.. сплошные загадки, но я не против.
Перед тем, как зайти обратно в дом, мужчина бросает одинокий взгляд на дорогу. Пусто. Прошла неделя, мать их, семь дней! Но одно обнадеживает - если бы что-то случилось, он бы уже знал.

Ворчливый, сегодня как-то особенно сильно, Келлах скрашивает очередной день Селестена. Сначала они едут на пилораму, где старик придирчиво, будто на рынке, выбирает бруски красноватого граба, желтоватого тиса, почти белоснежной березы... От сладковатого запаха кружится голова, под ногами скрипят опилки, стружка, закрученная улиткой. Спустя час с небольшим стоящий возле машины Лест слышит короткий свист и своё имя. Понятно - пришло его время, время поработать грузчиком. Уложив дерево в багажник, Келлах прокладывает новый маршрут. За этот день они успевают побывать на разных концах деревни, почти доехать до города - какой-то знакомый Нельсона согласился продать тому шлифовальный станок практически даром - по словам самого Нельсона.
- Ты собрался открывать мебельную мастерскую? - Селестен чуть сполз на кресле и уперся коленками в переднюю панель. Келлах курил в открытое окно, отчего в салоне сквозил холодный, свежий ветер. Порой к ним долетали ароматы свежего дерева, выпечки (Кел просто не смог пройти мимо пекарни и не скупить  там три буханки горячего хлеба). Горизонт стремительно темнел, с воды поднималась ночная мгла. Одли не знал, почему, но ему нравился этот час - час после заката, когда солнце уже скрылось за линией горизонта, оставляя небо ни с чем.
- А может и собрался, - фыркнул дед, - Или ты думаешь, ваши дети будут спать на голом полу? Ооо, вы безалаберные эгоисты, Лест, и только я почему-то подумал сразу, что детям будет нужна кроватка.
- Стоп, подожди... - Лест подобрался в кресле и слегка развернулся к Нельсону. - Ты хочешь сказать...
- То и хочу, да. Я неплохо управляюсь с древесиной, если лодки могу сколотить, так детские колыбельки чем хуже? - он выкинул окурок в окно и поднял стекло.
- Спасибо, - Одли бросил на Келлаха полный теплотой взгляд и улыбнулся. Правда, спасибо.

Свет фар режет темноту не жалея. Лест устал, но его взгляд чётко выхватывает хрупкую фигурку у порога дома. Сердце пропускает удар, в виски бьёт мысль - Ева.
- Ева! - кричит он еще в машине, чем очень пугает Кела, ведь тот не сумел разглядеть в темноте бегущую им навстречу Ландау. Лест открывает дверь и, не дожидаясь полной остановки, выскакивает на дорогу. Гравий под его ногами проскальзывает, а Лест, широко размахивая руками, бежит, сохраняя равновесие, и всё же - на пределе своих возможностей. Шаг, еще один и еще - Ева оказывается в его крепких объятиях.
- Боже, как я скучал, - Одли отрывает её от земли, сжимая руками так сильно, будто боялся, что всё это - сон. Её волосы пытаются в трехдневной щетине, лезут в рот, в нос, в глаза, но ему плевать - вот она, родная, вернулась. - Как я скучал... - шепчет Лест вновь и вновь, - В следующий раз я поеду с тобой, ясно? Моя смелая и храбрая воительница, - мужской бархатистый смех сдувает тонкие волоски с губ. Лестен, наконец, ставит Еву на ноги, слегка отстраняется, чтобы окинуть девушку взглядом. Цела и невредима. На щеках - румянец, в глазах - прежний блеск. Значит, всё хорошо. А всё и правда хорошо, ведь... - У вас получилось, - слегка сдавлено, хрипло от волнения произносит он. - Получилось.

Он аккуратно отстраняется от Евы, опускает взгляд. Пустота, что осталась после проклятия, постепенно заполняется радостью. Как, оказывается, просто и легко чувствовать эту жизнь. Просто любить, просто радоваться, просто вот так, с трепетом, обнимать кого-то, кого любишь сильнее жизни. Он жил с кабалой на шее так много лет, что только теперь, когда её не стало, смог в полной мере осознать, какую огромную часть своих сил тратил на удержание этого монстра в узде. Лест ведь злился, почти всегда испытывал то самое ненавистное жжение в кончиках пальцев, что заставляло действовать его опрометчиво, рьяно, пылко. Он раздражался, он бесился, быстро уставал и совсем не знал, как с этим жить дальше. Любовь к Еве была красной тряпкой, и часть его ликовала, когда это чувство прорезалось в его душе зеленью первоцвета, появившегося из-под толщи снега и холода, а часть рвалась на волю, круша всё на своём пути. У него было много времени подумать над этим, перелистнуть в памяти все упущенные годы, чтобы понять - винить он мог только себя. Так или иначе этот монстр сидел именно в нём, и было глупо перекладывать на него ответственность - Лест был его хозяином и должен был им оставаться до последнего. В какой-то момент система дала сбой и он оказался подмят под гусеницы этого исполина. И вот тогда он всё окончательно испортил. Если бы не упрямство этой хрупкой женщины, если бы не её безоговорочная любовь к нему, где бы они были сейчас? И были ли вообще?
Селестен улыбается, легко и радостно, и невольно вспоминает себя самого много лет назад, когда их отношения только-только начинались. Прогулка у Черного озера, а потом, уже летом, яблоневый сад неподалеку от дома... Забавно, что этого сада там больше не было, а память, вот она - живая, телесная, стоит рядом и улыбается ему в ответ.
- Я так рад, - он слегка сжимает её ладонь и второй свободной касается округлившегося живота. Если это не чудо, то что же? Когда-нибудь всё это станет историей, когда-нибудь они будут рассказывать их детям сказки, где будут злые драконы со смертоносным дыханием, отважные принцы и принцессы, что своим упорством будут спасать друг друга по очереди, невзирая на боль, на усталость и желание всё оставить, как есть. Эти рассказы будут настоящими только для них двоих, что ж пускай, ведь их история точно достойна того, чтобы быть запечатленной на странице какой-нибудь книги.
Лестен отступает в сторону, наблюдая за Келом. Вот уж кто станет самым замечательным дедом, так это он. С какой любовью и нежностью он смотрел на Еву, с каким трепетом и страхом обнимал её. Может... может им стоит вернуться? Забрать его отсюда, из этого хоть и красивого, но гиблого места, подарить ему спокойную старость в кругу близких... одиночество еще никому не приносило счастья, он это точно знал. Чего стоил его приезд сюда, пускай и вынужденный, но он навсегда осядет в его душе скользким, вязким илом. И если бы не Ева, его свет, его мир...

Думать о плохом не хотелось. Сейчас, как никогда прежде, хотелось окунуться в планы на будущее, представить всю их жизнь, начиная с этого момента. Они, наконец, были вместе, свободные от бед, от проклятий, от проблем. И всё, что хотелось уместить в своём сердце, уже было здесь, суетилось на кухне, расставляло керосиновые лампы и свечи, улыбалось ему всё той же теплой улыбкой, за которую он когда-то и проникся такой невероятной любовью. И пускай сейчас в глаза Евы мелькали огоньки тревоги, тяжесть, которую она несла с момента встречи с Эшли, Селестен был уверен - наступит время и всё забудется, как страшный сон. А он поможет.
- Ты не виновата, - его тихий голос становится частью бархатной темноты вокруг. Он стоял рядом с ней, не в состоянии насытиться её присутствием, вдыхал запах её волос, звуки голоса, блеск глаз. - Ты всё сделала правильно, милая. То, что случилось с Эшли - закономерный исход. Каждое преступление должны быть наказано, пускай даже таким... способом, - накрыв её ладонь на своей груди, Лест слегка сжимает пальцы, - Я прекрасно. Келлах потом тебе расскажет, как перепугался, - Лест тихо смеется, - ведь со стороны это смотрелось... прямо скажем, не очень. Конечно, из его рассказа придется исключить слишком яркие и надуманные эпитеты и сравнения, и всё же... это того стоило. - Лестен склоняется над девушкой, почти не оставляя между ними пространства. - Мне так жаль, что это бремя легло на твои плечи. Я обижал тебя, много раз, и я знаю это. Я был жесток с тобой. Ты этого не заслужила... моё "прости", сказанное миллионы раз, меркнет в сравнении с той болью, что я доставлял тебе. И всё же - прости. Теперь всё будет иначе, я точно знаю, я сделаю всё, чтобы это так и было...
Едва он обозначил своё намерение, едва наклонился, чтобы нежно поцеловать свою будущую жену, как их уединение наглым образом прервали. Селестен напряженно выдыхает и с улыбкой, шутливо закатывает глаза.
- Конечно, без происшествий, - смеется Одли, - но я ему наверняка успел надоесть, - он отходит к столу, опирается на него кулаком. Подарок Келлаха, такой неожиданный и трогательный, пробуждает в Лестене незнакомый доселе чувства. Что и говорить, этот опыт был для него в новинку - он еще никогда не готовился становиться отцом в квадрате. Все эти игрушки, погремушки, кроватки, маленькие носочки... Лест едва мог себе представить, что их ждет. Он видел по опыту своих коллег, как порой мучительно и удручающе это бывает - они засыпали на службе, приходили с глубоко залегающими под глазами тенями, хранили список покупок в кармане мантии, содержащий исключительно детские товары. И глядя на них, Селестен боялся повторить их опыт. А теперь - ждал с нетерпением. Мерлин всемогущий, о чём можно было еще мечтать? Ведь кто-то будет любить тебя с первого своего вздоха, первого крика, кто-то будет радовать лишь тем, что не размазал кашу по своему или твоему лицу, а отправил её прямиком в свой рот. Маленькие радости складывались бы в большое счастье.
- Спасибо, - его голос дрожит ровно как и голос Евы. Он крутит в руках теплое дерево и кладет его себе в карман, - Спасибо, Кел. Это... это очень ценно для нас.

Несмотря на все переживания и путешествия этого дня, Лест был относительно бодр. Даже уютное потрескивание дров в камине, близость Евы и мягкость дивана не могли убаюкать его. В голове было приятно и пусто, на губах то и дело возникала мимолетная, легкая улыбка - отблески воспоминаний об это вечере. Наверное, стоило обсудить с Евой их дальнейшие действия? Оставаться тут было уже не за чем, там, в Лондоне, их ждала новая-старая жизнь, им надо было приготовиться к появлению малышей, решить что-то с её домом, с их квартирой. Выпуская Ландау из своих объятий, Лест не без интереса следит за её движением, принимает свернутый лист и расправляет его, слегка наклоняя в сторону камина, чтобы свет огня сделал чернила более контрастными. По мере того как он вчитывался в содержание, голос Евы затихал. Ему возвращают должность. Он может вернуться к своим обязанностям аврора... когда-то он думал, что больше никогда не переступит порог аврората. Не в этой жизни. И не в следующей. Образ отца преследовал бы его за каждым углом, встревал в каждое событие, извращал каждое воспоминание... Теперь, когда он знал правду, это стало казаться попросту глупым. У него нет ни времени, ни возможности бояться. Быть аврором - единственное, что он мог в этой жизни. Ладно, не единственное, но одно из. Он любил свою работу, он ценил её. Тем более теперь, когда мир нуждался в каждом смелом и отважном решении.
Селестен отложил письмо и с минуту молчал, наблюдая за тем, как некогда целое бревно распадается на угольки. Одли понимал опасения Евы. Но они уже это проходили. Никогда не будет спокойных времен. Всегда будут преступники и те, кто обязан их ловить.
- Я... - ему пришлось прокашляться, возвращая себе способность говорить твердо. Обернувшись к Еве, он улыбнулся ей, и в этой улыбке он постарался отразить всё: от нежности до обещания - с  ним всё будет в порядке. - Я бы хотел вернуться. Я не жалею о том, что когда-то ушел, это было правильно и честно, но... Ева, я аврор, - аврором и умру, хотел добавить он, но вовремя прикусил язык, - И я бесконечно благодарен тебе за то, что ты знаешь это и принимаешь, - найдя в полумраке её ладонь, он поднес её к своим губам, целуя поочередно каждый пальчик, - И я хочу, чтобы ты мной гордилась. И наши дети тоже. Всё будет хорошо, милая, верь мне. После всего того, что мы пережили, иначе быть просто не может.

Он полулежал, глядя на пляшущие языки пламени в камине, и чувствовал, как тепло проникает в каждую клеточку тела — но не только от огня. Рядом была Ева. Её ладонь на его скуле, её взгляд, полный такой нежности и гордости, что у него перехватывало дыхание. «Я всегда тобой горжусь. Не было ни дня, Лест», — её слова звучали как заклинание, как самое мощное магическое заклятие, способное исцелить любые раны. Лест закрыл глаза, впитывая эти мгновения, запоминая каждый оттенок её голоса, каждое прикосновение её пальцев.
Когда она достала тот пергамент, внутри всё замерло. Мужчина не волновался — нет, он знал, что будет счастлив с любым исходом. Но когда они вместе прочли эти три слова — «Мальчик и девочка» — мир будто перевернулся. Двойняшки. Наши дети. Мои дети.
Ева смеялась, прижималась к нему, а Лестен чувствовал, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Это было слишком много для одного человека — столько счастья, столько любви, столько надежды. Её зелёные глаза, этот хитрый прищур, рыжие волосы, которые он так любил перебирать пальцами… Селестен хотел запомнить всё до мельчайших деталей: как дрожат её ресницы, как чуть подрагивают губы, когда она говорит, как теплеет её взгляд, когда она смотрит на него.
«Теперь надо думать над именами. Есть варианты?» — прошептала она, и её голос, хриплый и тёплый, проник в самую глубину души. Он хотел ответить, придумать что‑то умное, но не смог — потому что её губы уже нашли его, и весь мир сузился до этого поцелуя, до ощущения её рук на его лице, до понимания, что он самый счастливый человек на свете. Счастье окутывало их, как невидимая завеса, отгоняя прочь все тревоги, все страхи, всё то тёмное, что преследовало их обоих годами. В этот момент не существовало проклятия, не было опасностей, не было прошлого — только они, их будущее и эти три слова на пергаменте. Мальчик и девочка. Девочка и мальчик. Сын и дочь.

Проснулся он от того, что её половина кровати уже пустовала. Потянувшись, ещё чувствуя тепло её тела на простынях, Лест улыбнулся. Ева. Всегда такая деятельная, такая живая, такая… настоящая. На кухне пахло свежим хлебом и травяным чаем. Мужчина замер в дверях, наблюдая за ней. Она что‑то оживлённо объясняла Келлаху, жестикулировала, откусывала хлеб с таким наслаждением, что невольно захотелось подойти и украсть кусочек — не еды, а этого её беззаботного счастья. Его поразило, как она умеет быть такой мягкой и такой непреклонной одновременно. «Кел, ты уже давно часть нашей семьи», — говорила она, и в её голосе звучала такая искренность, такая уверенность, что сопротивляться было просто невозможно. Лест видел, как меняется лицо старика, как тает его сопротивление под напором её любви и заботы. И он вдруг осознал, что именно это — его Ева. Она не просто любит — она принимает, включает в свою жизнь, делает частью чего‑то большего. Она готова была бороться за Келлаха так же, как боролась за него самого, как будет бороться за их детей.
Селестен стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло. Любовь. Такая сильная, такая всеобъемлющая, что иногда становилось страшно. Страшно от мысли, что можно потерять это. Но тут она повернулась, увидела его и улыбнулась — и все страхи развеялись, как дым.
- Доброе утро, — сказал Лест, и этого было достаточно. Достаточно, чтобы понять: всё будет хорошо. Достаточно, чтобы почувствовать себя дома — где бы они ни находились.

Дни текли, как сладкая патока. Он ловил себя на том, что постоянно наблюдает за Евой — как она просыпается, потягивается, как морщит нос от солнечного луча, как задумчиво накручивает прядь волос на палец, когда о чём‑то размышляет. Просыпаться рядом с ней стало привычкой, от которой не хотелось избавляться. Более того — он не мог представить себе другого пробуждения. Видеть её лицо первым делом утром, слышать её голос, чувствовать, как она прижимается к его телу… Это стало необходимостью, такой же естественной, как дышать.
Прогулки, её звонкий смех, нежные споры о предстоящем ремонте в их будущем доме для большой семьи - Лест ловил себя на мысли, что мечты о будущем всё больше и больше захватывают его. Подумать только, а ведь совсем недавно он боялся заглядывать даже в призрачное завтра. Но время шло и этот призрак обретал очертания - силуэт вечеров у камина, сказок перед сном, воскресных завтраков в кругу самых близких. И везде, в каждом мгновении, в каждом отблеске была она - Ева, его якорь, его опора и любовь.

Тот ночной звук ворвался в сознание, как удар. Селестен проснулся мгновенно — привычка аврора не подвела. Но прежде чем он успел что‑то осознать, услышал крик: «Лест! Кел!» В одно мгновение всё изменилось. Уютный дом, наполненный счастьем, превратился в ловушку. Дым, огонь, опасность — всё то, от чего он хотел оградить её, снова настигло их всех. Лестен вскочил, ещё не до конца понимая, что происходит, но тело действовало на автомате. Годы службы, сотни опасных ситуаций — всё это включилось мгновенно. Но в этот раз всё было иначе. Раньше он спасал незнакомцев, выполнял долг. Теперь на кону стояло всё — Ева, Келлах, их будущее.
Увидев её — задыхающуюся, напуганную, но всё равно готовую бороться, — мужчина почувствовал, как внутри закипает ярость. Не на неё, конечно, а на тех, кто посмел нарушить их мир, кто решил отнять у них это хрупкое счастье. Но следом пришла другая волна — волна любви и страха, такие сильные, обезоруживающие, что перехватывало дыхание.
— Спокойно, — мужской голос прозвучал твёрже, чем он сам себя ощущал. — Мы выберемся. Сначала вы с Келлахом — я следом.
Он говорил это, но сам не отрывал взгляда от её лица. В отблесках пламени оно казалось ещё прекраснее — бледное, напряжённое, но полное решимости. Её глаза, обычно такие тёплые и ласковые, сейчас горели другим огнём — огнём борьбы, воли к жизни. «Мы справимся», — повторял он про себя, как мантру. Потому что не мог позволить себе думать иначе. Потому что если он снова потеряет её… Нет. Этого просто не может быть.

— Держись за мной, — он протянул руку, и когда её ладонь легла в его, почувствовал, как к горлу подступает ком. — Мы выйдем отсюда. Все вместе.
Селестен наскоро огляделся. Огонь охватывал весь дом снаружи. Отблески пламени в окнах маленького здания становились всё ярче и неистовее. Охватило ли оно дверь? Куда бежать тогда? Одли сорвал одеяло с постели и накрыл им Еву, поплотнее запахивая его в области лица.
- Кел! - крикнул он и кое-как в гуле огня разобрал надсадный кашель старика. - Пойдём, - потянув Еву следом, он ногой распахнул дверь спальни, затем - дверь в комнату Келлаха. Старик, в одной майке и широких штанах, сшитых явно не в этом десятилетии, судорожно перебирал что-то на полках, переходя от одной к другой, склоняясь над тем, что выпало из его трясущихся рук. - Мерлин.. - выругался Лест себе под нос, - Кел, нет времени, нам надо уходить! - треск за его спиной говорил о том, что от жара разбилось пара оконных стекол.
- Я никуда не пойду, это мой дом, - запротивился Нельсон, сгибаясь от кашля пополам. Селестен обернулся на Еву. Еще немного... еще совсем чуть-чуть. В ушах пульсировал адреналин. Бешенный стук сердца, удушье от гари, что разрасталась раковой опухолью, захватывая всё больше и больше пространства между ними. - Чёрт!
Отпустив руку Евы, Лестен в два шага оказался подле старика. - У нас нет времени! - его рык, хриплый, твердый, заставил Келлаха замереть. Хватило пары секунд, чтобы до него дошел весь ужас происходящего. Темные глаза округлились, на их дне - ни грамма паники.  Обернувшись к небольшому окошку, он что-то прикинул в уме и, подняв с полки увесистый деревянный кораблик, швырнул его в стекло.
- Дверь наверняка уже в огне, - прошептал Келл и, завернув руку в плед, сбил с рамы оставшиеся острые осколки. - Давай Еву первой...
Одли уже едва мог различить что-то в дыму, но тело, напряженное, сильное, действовало верно. Подняв жену на руки, он помог ей свеситься с подоконника и аккуратно поставил на землю. Следом шел Келл, который напрочь отказался от помощи, кряхтя и причитая о возрасте и больных коленях.
- Отходите от дома! - Лест был последним. Дверь за его спиной с треском обрушилась вперед не в силах больше сдерживать напор огня. Острый язык лизнул его по спине, мужчина зашипел и выгнулся в сторону от жара. Мысли о том, что дом спасти не удастся, даже не было. Не было в голове ничего, кроме одной красной нити - Ева в безопасности. Келлах в безопасности. Теперь можно и самому...
Оказавшись на холодной траве у дома, Лестен жадно вдохнул холодный весенний воздух. Лёгкие выворачивало наизнанку от кашля, гарь, проникшая в кровь, не давала ему подняться на ноги. Лест кое-как сел, перед ним - костер до самых небес такой силы, что вся округа была освещена будто бы днём. Звуки исчезли, чужие крики, шорох шин по гравию - всё это осталось где-то далеко от него самого. Люди, завидевшие пожар, начали постепенно стекаться к ним, таща ведра с водой, какие-то шланги, мешки с песком. Но Одли с горечью понимал - всё бесполезно. Неужели теперь, когда он посмел поверить в лучшее, это чуть у него не отняли?!
-Ева, какие голоса ты слышала? - вкрадчиво спросил мужчина, поднимаясь на ноги и оборачиваясь на Еву.

Одли толкнул входную дверь, и она отозвалась глухим, чуть скрипучим звуком — будто сам дом вздохнул, неохотно пропуская в свои пределы человека, от которого веяло холодом аврорских коридоров и запахом чужой беды. На пороге Селестен замер, вдыхая этот сложный, многослойный запах: пыль, въевшаяся в балки за годы запустения; старое дерево, помнившее ещё прежнюю хозяйку; горьковатая нота гари, которая, казалось, не желала уходить, цепляясь за углы, за карнизы, за стыки досок; и поверх всего этого — тёплый, едва уловимый аромат Евы, такой живой, такой настоящий, что сердце у него на мгновение сбилось с ритма, а потом забилось вдвое быстрее, словно торопилось наверстать упущенные секунды ожидания. Он снял аврорскую мантию — тяжёлую, пропитанную чарами, впитавшую в себя эхо чужих заклинаний и усталость долгих часов погони. Пальцы его чуть дрогнули, когда коснулись грубой ткани: в ней было всё, что он не хотел приносить в дом, — холод допросов, тяжесть чужих признаний, липкий страх тех, кто уже смирился с тем, что их мир рухнул. Селестен повесил мантию на крючок у двери, стараясь сделать это как можно тише, будто боялся спугнуть хрупкое тепло, которое Ева так старательно собирала по крупицам, возвращая этому дому дыхание жизни.

Из глубины дома донёсся её голос — привычный, чуть насмешливый, будто она хотела казаться строгой, но не могла скрыть радости: "Ты опоздал". И Селестен улыбнулся — не широко, не напоказ, а так, как улыбаются, когда внутри наконец-то всё встаёт на свои места, когда мир, казавшийся весь день серым и угловатым, вдруг обретает краски и мягкость. Он прошёл дальше, в гостиную, где Ева стояла у лестницы, придерживая поясницу и положив ладонь на живот. В этом жесте было столько нежности и столько упрямой силы, что у Селестена защемило где-то под рёбрами, в том самом месте, куда обычно приходился удар тревоги, когда он думал о ней, о детях, о том, как хрупок этот их мир. Ему хотелось подойти, обнять, спрятать её в своих руках, защитить от всего — даже от времени, даже от тяжести собственных шагов. Но он знал: она не любит, когда её считают слабой. Ева не хотела жалости; она хотела, чтобы её видели такой, какая она есть, — сильной, упрямой, настоящей. Поэтому Селестен остановился на пороге, давая себе секунду, чтобы перевести дух, чтобы стряхнуть с плеч тяжесть дня, как стряхивают налипшую грязь после долгого пути по болоту.

— Прости, — произнёс он, и голос его прозвучал чуть хрипловато, будто он слишком долго молчал, прислушиваясь к тишине, которая наступала после каждого заклинания, после каждого допроса, после каждого формального "дело закрыто", за которым всегда пряталась чья-то сломанная судьба. — Задержался. Один из задержанных… он всё повторял одно и то же. Как заклинание. Как проклятие. "Я не виноват, я не виноват". И смотрел так, будто если скажет это ещё тысячу раз, правда изменится, - Лестен не стал рассказывать ей всего. Не стал говорить, что в глазах того мужчины была не просто вина, а что-то большее — страх перед тем, что его жизнь теперь навсегда будет связана с этими стенами, с этим словом "виновен", которое уже выжгли на его судьбе. Не стал рассказывать, как он смотрел на него и думал: а что, если однажды кто-то так же будет смотреть на него? Что, если однажды его собственное "я делал то, что должен" не станет оправданием, а станет приговором?

Допрос задержанного был долгим и тягучим, как смола. Мужчина сидел напротив, ссутулившись, и повторял одну и ту же фразу, будто цеплялся за неё, как за последнюю соломинку. Селестен смотрел на него, отмечая каждую деталь: дрожь в пальцах, бегающий взгляд, едва заметное напряжение в плечах, когда в комнату входил кто-то из старших авроров. Он задавал вопросы, выстраивая их так, чтобы они не были ударами, а были шагами, ведущими к правде. Иногда приходилось делать паузы, позволяя тишине давить сильнее, чем любые формулировки. И в какой-то момент мужчина сломался — не громко, не драматично, а тихо, почти шёпотом, будто стыдился самого признания.
Когда всё было оформлено, когда бумаги легли на стол, а задержанного увели, Селестен вышел в коридор и остановился у окна. За стеклом шёл ненастоящий мелкий дождь, размывая очертания ненастоящего города, превращая его в акварельный набросок. Он стоял там, глядя на мокрые крыши, и думал о том, сколько ещё таких историй спрятано за этими стенами, сколько судеб пересекаются в коридорах аврората, оставляя на нём невидимые шрамы. И как важно было возвращаться туда, где его ждали, — не как аврора, а как мужа, как будущего отца, как человека, которому есть куда возвращаться.

Мужчина посмотрел на Еву. На её улыбку, на то, как она чуть приподнялась на носочки, как коснулась его губ — коротко, тепло, просто. И в этом поцелуе было больше слов, чем он мог бы сказать ей за всю жизнь. С кухни донёсся голос Келлаха — привычное ворчание, сквозь которое пробивалась та самая тихая радость, которую старик никогда не умел скрывать до конца: — Он уже готовится к бессонным ночам отцовства. Хотя вот интересно… аврорам декретный отпуск не полагается?

Селестен снова улыбнулся, на этот раз шире, и прошёл на кухню, где Келл колдовал над чайником, бормоча себе под нос что-то про "молодёжь, которая не знает, как правильно заваривать чай". Он старался держаться так, будто ничего не изменилось, будто он всё ещё хозяин своего дома, будто пепелище, оставшееся от его прежней жизни, не было для него чем-то большим, чем просто неудачный день. Но Селестен видел, как дрожат его руки, когда он ставит чашку на стол, как он старается не смотреть в окно, за которым уже не было его сада, его океана, его привычного мира.
— Спасибо, Кел, — тихо сказал Селестен, принимая чашку.  - Как у вас прошел день? - обернувшись на зашедшую следом Еву, Лест окинул её ласковым взглядом, задержавшись у живота, - мы так и не выбрали им имена, - чуть тише проговорил он, понимая, что с каждым днем дата долгожданной встречи приближается.

Ева стояла у кухонных шкафов, и в самом её положении было что-то, от чего у него на мгновение сбился ритм. Не усталость. Усталость он видел на ней каждый вечер, привык к ней, научился различать её оттенки — тусклый взгляд после бессонной ночи, замедленные движения, тяжёлый выдох, когда она думала, что он не слышит. Сейчас было иначе: в том, как ровно она держала спину, как слишком спокойно опустила плечи, как пальцы второй руки лежали на животе, было то особенное напряжение, которое появляется, когда человек изо всех сил старается казаться спокойнее, чем ему на самом деле. Она тихо смеялась и тянулась вверх за тарелками, приподнявшись на носки. Живот оттягивал её вниз, ломал привычную геометрию движения, и Селестен видел, как она ловит равновесие, как вбирает воздух, как замирает на полупальцах — рука уже почти у края полки. Лест перевёл взгляд на старика. Тот не обернулся, но плечи его на долю секунды напряглись, и в этом напряжении Одли почудилось больше, чем обычная обида ворчливого человека. Шлепок по её руке вышел лёгким, почти шутливым, но Ева вздрогнула сильнее, чем того требовал удар. Отдёрнула ладонь, выпрямилась слишком резко, и Селестен успел поймать быстрый раздражённый взгляд, брошенный на старика. Такой он видел нечасто — колючий, тот самый, что проступал у неё, когда её заставали врасплох за тем, что она предпочла бы оставить при себе.

Она заговорила — спокойно, чуть приподняв подбородок, как делала всегда, когда хотела, чтобы он видел не её страх, а её силу. Про то, что всё в порядке, что тело просто готовится, что так бывает, что это нормально. Слишком спешила. Слишком сильно делала вид, что всё идет по плану. Слишком. Селестен уловил это не разумом — телом, той самой давней, вбитой годами службы привычкой читать людей по мелочам: по тому, как они задерживают дыхание, как отводят взгляд на полсекунды раньше положенного, как поправляют несуществующую складку на одежде. Ладонь Евы скользнула вниз и легла на живот — легко и непринужденно, будто невзначай, но задержалась там на два удара сердца дольше, чем полагалось случайному жесту. Она сделала вдох, чуть глубже обычного, и Селестен почувствовал, как в груди у него самого что-то сжалось в тон этому вдоху.

Селестен слушал её голос — ровный, тёплый, слишком ровный для женщины, которая только что дёрнулась от короткой резкой волны, скрутившей её изнутри, и не верил ни единому слову. Дело было даже не в словах. Слова у неё всегда были правильные. Умные, выверенные, произнесённые с той лёгкостью, за которой она годами прятала всё, что не хотела показывать. Дело было в том, как она их произносила: слишком гладко, слишком быстро, как человек, который повторяет одно и то же утешение столько раз, что оно уже потеряло для него самого всякий вес. И в том, как её ладонь, только что сжимавшая воздух, снова опустилась на живот — уже не случайно, не мимолётно. Осознанно. Медленно. Как кладут руку на больное место, чтобы не дать боли вырваться наружу.

Он поставил чашку на стол — медленно, осторожно, как ставят вещь, способную разлететься на осколки, если сжать её крепче. Горячий чай качнулся, плеснул о край. Селестен этого почти не заметил.
— Келлах, — еле слышно позвал он, не сводя глаз с Евы, — что за отвар?
Старик крякнул, по-прежнему не оборачиваясь, и прошептал:
— Укрепляющий. Отвары, настои. Сказал ей, что при таких вещах надо себя беречь, а не скакать у полок.
— При каких таких вещах? — переспросил Селестен уже чуть громче, едва скрывая в голосе панику.

Вопрос повис в кухне, как взвесь в неподвижном воздухе. Он смотрел на Еву — на то, как она стоит теперь: выпрямившись, отодвинувшись от гарнитура, слишком спокойная для того, что только что прошло по ней короткой волной. Саму боль он видеть не мог, но видел её тень — дрогнувшие ресницы, побелевшие на секунду костяшки, выдох, который она заставила себя сделать до конца. Всё это было ему знакомо. Так дышали люди, обученные не показывать, что им плохо. Его накрыло тем же чувством, что и тогда, на пожарище, когда он стоял на холодной траве и смотрел, как горит дом, унося с собой всё, что они только начали строить. Только теперь огня не было. Была кухня, запах запечённого мяса, привычное ворчание Келлаха. И Ева, которая слишком тщательно делала вид, что ничего не происходит.

А потом она спросила его про имена. Это было как удар под дых, только наоборот — мягкий, тёплый, выбивающий из равновесия. "Будущий отец близнецов, какие идеи?.." Она почти рассмеялась, почти вернула себе ту привычную лёгкость, за которую он так любил её. И он почти повёлся. Почти переключился на это — на их будущие споры о том, как назвать сына и дочь, на то, как она будет морщить нос над каждым его вариантом, на долгие вечера, когда они будут перебирать имена, отбрасывая одно за другим, пока не останется два — те самые. Почти.

Но она не договорила.

Она замолчала на полуслове, и Селестен увидел, как меняется её лицо. Нет — сначала он увидел её ладонь, вцепившуюся в край стола. Пальцы побелели разом, до самых костяшек, будто кость прорвала кожу, и в этом движении было столько внезапной, отчаянной силы, что душа у него внутри дрогнула. И только потом — лицо. Краска ушла с него так быстро, что ему показалось, будто он смотрит, как гаснет свеча на сквозняке: ещё секунду назад горела — и вот уже нет, только бледный воск щёк и тонкая, напряжённая линия губ.
Внутри у него всё остановилось.
— Ева?
Она не ответила. Дышала резко, неровно, и с каждым вдохом её плечи поднимались всё выше, как у человека, которому не хватает воздуха. На висках выступила испарина — он заметил это сразу, раньше, чем она успела бы смахнуть её, раньше, чем она сама, наверное, почувствовала. Капли были тонкие, почти невидимые, но в тёплом свете кухни они блеснули так предательски отчётливо, что у Селестена перехватило горло. Он рванулся к ней, не помня, как преодолел разделявшее их расстояние. Помнил только, что чашка с грохотом опрокинулась на стол, расплескав кипяток, и что его руки уже тянулись к её плечам, к спине, к локтям — куда угодно, лишь бы удержать, лишь бы встать между ней и тем, что сейчас происходило с её телом. И тогда она согнулась.

Это движение он будет помнить всю жизнь. Не боль в её лице — боль он видел и раньше: на службе, на допросах, в чужих глазах, на улицах, где люди ломались под тяжестью собственных жизней. А то, как она согнулась — всем телом, от поясницы, словно что-то внутри неё сложилось пополам и уже не давало держаться прямо. Как её ладони, вцепившиеся в столешницу, не позволили ей упасть, хотя колени заметно подогнулись. Как она уводила руки ниже, к животу, прижимала их туда с той слепой, инстинктивной надеждой, с какой человек хватается за рану, будто ладонями можно остановить то, что уже идёт.
И крик.
Короткий, сдавленный, вырвавшийся раньше, чем она успела его удержать. Звук, от которого у Леса кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде сразу.
— Что с тобой? Ева, скажи, что происходит!
Он уже не говорил — почти кричал. Держал её за плечи, чувствуя под ладонями, как дрожит её тело, как напрягается каждая мышца, как она изо всех сил пытается вдохнуть — медленно, через нос, до самого низа лёгких, — но вдох ломается на полпути, рвётся, сбивается. И он ничего, ничего не мог сделать, кроме как держать её и повторять одно и то же.
— Келлах!
Старик оказался рядом — Селестен не видел, как тот подошёл, не слышал шагов. Просто в какой-то момент почувствовал его сбоку, тяжёлого, собранного, вдруг разом сбросившего с себя всю стариковскую медлительность. Келлах что-то говорил — быстро, отрывисто, кажется, спрашивал, когда началось, как часто, насколько сильно. Или это сам Селестен спрашивал. Всё смешалось в один гул, в котором бился только один вопрос, простой и беспомощный: что делать.
— Она говорила, что днём уже были, — услышал он собственный голос, чужой, севший. — Слабее. Что это нормально.
— Нормально, — повторил Келл, и в этом слове было столько горькой, бессильной злости, что Селестена передёрнуло. — Какое к чёрту...

Он не договорил. Новая волна накрыла Еву, и на этот раз она не согнулась — она повисла на столе, вжавшись лбом в сомкнутые руки, и из горла у неё вырвался звук, от которого у Селестена потемнело в глазах. Не крик — хуже. Тихий, протяжный стон, в котором было столько голой, животной муки, что он почувствовал его не ушами, а всем телом, как удар под колени.
— Так, всё, — голос Келлаха прозвучал неожиданно твёрдо, без единой ноты стариковского дребезжания. — Схватки. Настоящие. Считай.
— Что? — Одли обернулся к нему, не узнавая собственного голоса.
— Считай, говорю, — старик уже стоял с другой стороны, подхватывая Еву под локоть, помогая ей распрямиться, хотя она почти не могла стоять. — Секунды считай, сколько длится. У тебя часы есть? Нет, не надо. Смотри на неё, я и так вижу, что часто.
Селестен смотрел на Еву — на её побелевшее, мокрое от испарины лицо, на стиснутые зубы, на то, как она мелко, по-собачьи дышала через рот, и всё, что он знал о родах, рассыпалось в пыль. Он аврор. Он проходил курсы первой помощи, он умел останавливать кровь, накладывать чары, вытаскивать людей из завалов и пожаров. Но это было другое. Это была Ева. И внутри неё — их дети, двое, сын и дочь, и они рвались наружу слишком рано, слишком быстро, слишком больно.
— Но ведь еще рано, — прошептала Келл. Голос был чужой, сорванный. — Ещё рано. Им ещё... — он не договорил, сосредоточившись на мысленном счёте. — Святой Мунго, помоги ей.
Одно слово. Два слога, которые вернули Селестена к действию лучше любого приказа. Святой Мунго. Больница. Отделение материнства, где принимали роды и выхаживали новорождённых. Он не знал его — ни разу не был там, но сейчас это не имело значения. Он знал главное: туда нужно доставить её немедленно, и ни одна задержка не может быть оправдана.

Аппарация с беременной. Он помнил предупреждения — в их положении трансгрессия могла быть опасна, сдавливание, риск для плода. Но тащить её через весь Лондон каминным сообщением или летучим порохом — ещё хуже. Тряска, печная сажа, перепад давления. Всё, что угодно, только не это.
— Сможешь удержаться? — спросил он, и уже сам понимал, что вопрос бессмысленный. Она с трудом стояла.
Келлах будто прочитал его мысли:
— Через камин. А там лифтом... нет, слишком долго. Каминная сеть напрямую в приёмный зал Мунго, там есть отдельный очаг для рожениц. Так все делают, парень.
Селестен знал, что старик прав. Прав той спокойной, въевшейся правдой человека, который как будто бы всю жизнь прожил в магическом мире и как будто бы знает, как устроены такие вещи — не по учебникам, а по жизни. Он кивнул, не доверяя голосу.
— Порошок в банке на каминной полке, — продолжал Келлах, — Зелёный, в жестянке с крышкой. Бери. И говори чётко, чтобы сеть не перепутала.
Селестен уже не слушал до конца. Всё, что говорил старик было прописной истиной, но сейчас Лест ощущал себя натуральным идиотом, вынужденным после головной травмы осваивать всё заново. Он бросил панический взгляд на Еву: - Пожалуйста, скажи, что всё нормально. Что ты в порядке. Я... мне нужна твоя помощь, Ева, иначе я свихнусь.

Он так и не смог поверить до конца — даже когда она улыбнулась, даже когда слёзы её высохли и смех вернулся в кухню вместе с запахом жаркого. Всю ночь Селестен просыпался, прислушивался к её дыханию рядом, и в груди что-то стучало быстрее, чем следовало, как будто само его тело отказывалось поверить в это хрупкое, ненадёжное «всё хорошо». Он лежал в темноте, считал её вдохи, ловил каждое движение — не шевельнулась ли она от боли, не сбилось ли дыхание, — и только под утро забылся коротким, тревожным сном.

Утро выдалось серым, как промокшая бумага. Дождь ровно, без порывов, сеялся за окнами, стекал по стеклу мутными дорожками, и мир казался размытым, отодвинутым за мутную плёнку. Селестен стоял в прихожей, накидывая служебную мантию, и в каждом отточенном движении — в том, как тяжёлая ткань ложилась на плечи, как застёгивались заклёпки, как пальцы привычно проверяли палочку в рукаве, — был знакомый сценарий, который раньше собирал его, а теперь почему-то звучал как отсчёт. Словно с каждой застёжкой он не приближался к выходу, а удалялся от чего-то, что не имел права оставлять. Ева стояла у лестницы, закутавшись в его старый свитер, и смотрела на него. В этом свитере, в этом тёплом свете дождливого утра она казалась такой домашней, такой уязвимой, что у него внутри всё сжалось в один плотный узел. Голос её дрогнул на последнем слове, и Селестен услышал эту трещину — тонкую, как волос, но настоящую. Не резкость. Не каприз. Страх, который она прятала с вечера и который дождь, кажется, только усилил, пропитав собою всё. Он шагнул к ней, уже понимая, что опаздывает, уже зная, что в Аврорате не ждут, что утреннее совещание никто не отменит из-за того, что ему не хочется оставлять её одну. Но всё равно задержался. Взял её лицо в ладони, погладил по скулам, чувствуя под пальцами тепло её кожи, такое живое, такое невозможное на фоне этого серого утра.
— Я буду на связи, — сказал он. — Зеркало держу при себе.
Лестен прижал её к себе — осторожно, но крепко, вдавливая ладонь в её спину, запоминая, как бьётся её сердце, как пахнут её волосы, как она вздрагивает от его прикосновения. Где-то под ложечкой у него шевельнулось то самое, неуютное, что не оставляло с ночи: предчувствие, лишённое лица и имени, но от этого только более липкое.
— Мне пора, — выдохнул он в её макушку, и слова вышли тяжелее, чем должны были.
Он вышел под дождь. Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком, и Селестен на мгновение замер на крыльце, глядя на мокрую, размокшую лужайку, на серое небо, на дорогу, уходящую в туман. Капли падали ему на лицо, стекали за воротник. Он стряхнул их резким движением и аппарировал, оставив за спиной дом, который вдруг показался ему не просто домом, а единственным местом на свете, где ему следовало бы сейчас остаться.

В аврорате пахло сыростью, старой бумагой и той особенной, ни с чем не сравнимой смесью усталости и дешёвого кофе, которая въелась в эти коридоры за десятилетия. Селестен шёл по знакомым переходам, кивал сослуживцам, отвечал на утренние «как дела» короткими, ничего не значащими словами, а сам то и дело ловил себя на том, что мыслями он всё ещё там — в доме у лестницы, рядом с ней, в её тревоге. Утреннее совещание прошло мимо него, как дождь за окном: ровно, шумно, без следа. Он сидел в пол-уха, слушал сводки, перебирал пальцами угол пергамента, а перед глазами стояло её лицо — то, каким оно было вечером, когда она согнулась над столом, и то, каким — утром, когда она просила его не задерживаться. Два лица, два страха, и оба — её.

После совещания он кое-как отгородился от окружавшего его монотонного шума и попытался работать. Разложил перед собой пергаменты, пробежал глазами сводки, но буквы расплывались, не желали складываться в смысл. В голове вместо протоколов и рапортов крутилось одно: как она стояла у лестницы в его свитере, как дрогнул её голос, когда она просила не задерживаться. Это было не про каприз. Это было про страх. И этот страх Селестен узнавал безошибочно — он сам носил такой же под рёбрами всё утро, глухой и навязчивый, как зубная боль, которую глушат работой, но не вылечивают. Он заставил себя подняться, прошёлся между столами, где авроры корпели над бумагами. Кто-то перешучивался вполголоса, кто-то дымил над заварочным чайником. Обычная рутина. Лест цеплялся за неё, как за поручень: пусть всё будет обычным, пусть день идёт по накатанной, пусть к вечеру он вернётся домой и застанет её на кухне, смеющуюся над ворчанием Келлаха.

Обед он проигнорировал. Желудок стянуло с утра, и мысль о еде вызывала почти тошноту. Вместо этого он вышел в коридор, прислонился к холодной стене у окна и несколько минут смотрел, как дождь хлещет по стеклу, как струи воды стекают по подоконнику. Зеркало в нагрудном кармане молчало. Он пару раз вынимал его, поворачивал в ладони, проверяя, не погасла ли связь, но оно лишь отражало его собственное лицо — осунувшееся, с тёмными кругами, которых он утром за собой не помнил.
— Одли!
Он обернулся. По коридору шёл Бейли — широкоплечий, с вечно расстёгнутой мантией и той неприятной ухмылкой, которая появлялась у него всякий раз, когда он находил повод подчеркнуть своё превосходство над остальными. Селестен не питал к нему ни вражды, ни симпатии — просто старался держаться подальше, как держатся от человека, который находит удовольствие в том, чтобы наступать другим на мозоли.
— Слышал, ты вчера вытянул из того типа признание? — Бейли остановился напротив, загораживая собой половину коридора. — А мне казалось, ты после свадьбы стал мягче. Говорят, семейная жизнь аврорам не на пользу. Распускает.
Селестен посмотрел на него. В другое утро он бы отшутился или прошёл мимо, не удостоив ответом. Но сегодня внутри всё было натянуто до предела, и подколка задела не туда, куда метил Бейли.
— Тебе-то откуда знать что-то о семейной жизни, — сухо бросил он.
Ухмылка Бейли сделалась шире, но глаза остались холодными.
— Осторожнее, Одли. Нервы, говорят, тоже не на пользу. Особенно когда дома ждёт не пустая кровать, а женщина в положении. Волнуешься, небось?
Селестен почувствовал, как кровь прилила к лицу. Это было сказано вроде бы безобидно, даже с показным участием, но в самой формулировке, в том, как Бейли растянул слово «в положении», было что-то липкое, чужое, за что хотелось ухватиться и встряхнуть как следует. Он сжал челюсти, медленно выдохнул и отлепился от стены.
— Займись делом, Бейли, — проговорил он тихо, но так, что в голосе зазвенело. — А то у тебя от безделья язык слишком свободно болтается.
Бейли хмыкнул, поднял руки в притворной капитуляции и пошёл дальше, насвистывая что-то фальшивое. Селестен остался стоять в коридоре, чувствуя, как колотится сердце. Не из-за Бейли. Из-за слов, которые тот бросил как случайность, а они упали прямо в незажившее: «женщина в положении», «волнуешься». Да, волнуюсь. До одури. До холодных ладоней и комка в горле, до того, что каждые полчаса достаю зеркало и молю, чтобы оно осталось тёмным.
Он вернулся в отдел, заставил себя сесть за стол и разложить перед собой рапорты, но работа не шла. Дождь за окном всё так же лил, ровный и безнадёжный, и Селестен ловил себя на том, что слушает не тишину помещения, а тишину внутри собственной головы — ту, в которой на краю сознания всё время что-то зудело, как незакрытая дверь, бьющаяся о косяк на сквозняке.

Он не знал, сколько просидел так. Время в аврорате текло по своим законам: то тянулось, как смола, то проваливалось куда-то, оставляя после себя только ощущение, что из дня выпал кусок. За окном потемнело, хотя до вечера было ещё далеко, — тучи висели низко, цепляясь за крыши зданий, и свет в кабинете казался серым, как вода в жестяной кружке.

Вызов пришёл, когда он в очередной раз переворачивал страницу, не читая. Сначала — резкий, протяжный вой магического оповестителя в дальнем конце коридора, тот самый звук, от которого у любого аврора внутри всё подбиралось, как перед ударом. Потом — топот ног, голоса, хлопанье дверей. Селестен поднял голову, прислушался. Сердце пропустило удар, но ещё по инерции, ещё как у всякого, кто слышит тревогу и готовится действовать. Он встал, подошел чуть ближе к эпицентру. Там уже кипело: кто-то набрасывал мантию, кто-то выкрикивал адрес, кто-то уточнял состав группы. Одли прошёл сквозь толпу, высматривая знакомое лицо, чтобы спросить, что случилось, — и не сразу услышал.

А когда услышал, у него остановилось всё.

— …срочный вызов, домашний адрес. Сигнал о магической активности с адреса, числящегося за Одли. Есть пострадавшие...

Сначала он подумал, что ослышался. Что бывает в этом здании особая, душная глухота, в которой чужая беда всегда доносится до ушей искажённой, и что названная фамилия — просто эхо, ошибка, совпадение, каких в реестрах министерства случается по десять на день. Что это другой Одли. Что в Лондоне тысяча домов, тысяча адресов, тысяча перепутанных строк, и его дом — лишь один из тысячи, и уж точно не тот, куда сейчас снаряжают авроров. Но назвали улицу. И номер. И фамилию. И голос, произнёсший это, был деловым, ровным, тем самым, каким зачитывают сводки, — а у него внутри в эту секунду рухнуло что-то огромное, как небо, которое он всё утро носил над головой, не замечая его тяжести. Всё схлопнулось в одну холодную точку — не в груди даже, а где-то ниже, в самом основании, где до этого билась слепая, безымянная надежда на то, что день всё-таки обойдётся. Потом эта точка взорвалась. Беззвучно. Разлетелась осколками по телу — в пальцы, которые вмиг онемели, в виски, где застучало гулко и рвано, в колени, вдруг сделавшиеся ватными, будто из них разом вынули кость. Селестен не сразу понял, что всё ещё стоит. Что всё ещё дышит. Что ноги держат его лишь по инерции, по той самой отточенной годами привычке не падать, когда мир уходит из-под ног.

Дом. Его дом. Там, где Ева.

Он не помнил, как оказался у выхода. Не помнил лестниц, поворотов, коридоров — только как рванул с вешалки мантию, не застегнув, как тяжёлая ткань зацепилась за чью-то чужую руку, как он вывернулся, оттолкнул кого-то плечом, не извинившись, не оглянувшись. Голоса долетали до него сквозь вату: «Одли, погоди», «Лест, ты куда», «дай ему идти». Он не разбирал слов. В ушах стоял ровный, нарастающий гул, как тогда, на пожаре, когда огонь сжирал дом Келлаха, а он стоял на холодной траве и не мог вдохнуть, не мог закричать, не мог сделать ничего, кроме как смотреть, как горит всё, что было ему дорого.

Но тот пожар был вещью. Домом из дерева и камня. Сейчас горело не дерево. Сейчас горел он сам — изнутри, медленно, не оставляя после себя ничего, кроме пепла.

— Это мой адрес, — выдохнул он, не зная, кому. Голос прозвучал как чужой. — Там моя жена.

Он аппарировал прямо с порога, не думая о том, что трансгрессия в таком состоянии — плохая идея, что трясущиеся руки могут ошибиться, что сознание, расщеплённое ужасом, может не собраться обратно. Мир сжался в точку, провернулся вокруг оси, выжал из него весь воздух, и Леста выбросило на размокшую землю у ворот собственного дома — в дождь, в холод, в серый свет, от которого некуда было спрятаться. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, стекал за воротник, и он несколько секунд просто стоял, не в силах двинуться, будто трансгрессия оставила от него одну оболочку, а всё остальное осталось где-то позади, в коридоре министерства, у той самой вешалки. Перед ним был дом. Его дом. Обычный, тёмный, с мокрыми стенами и чёрными окнами, из которых не пробивалось ни одного тёплого огонька. А вокруг уже сновали люди. Он видел их как сквозь пелену — фигуры в ярких мантиях целителей, вспышки диагностических чар, тонкие лучи палочек, высвечивающие контуры, очертания, следы. Колдомедики. И его коллеги, которых он знал в лицо и по именам, но сейчас не узнавал ни одного.

Он стоял на лужайке под проливным дождём и боялся зайти внутрь.

Боялся не дома. Дом был всего лишь стенами. Боялся того, что там, за дверью. Боялся увидеть её — бледную, бездыханную, сломанную, ту, что ещё утром обнимала его и просила не задерживаться. Боялся услышать тишину, в которой не будет её голоса, её дыхания, её смеха. Боялся, что за эти часы, пока он сидел над никому не нужными бумагами, пока считал минуты до вечера, пока глушил тревогу работой, — мир перевернулся и выплюнул его обратно на эту лужайку совсем другим человеком. Тем, кто не успел. Тем, кто был не там, где должен был быть. Капли барабанили по плечам, по голове, затекали за шиворот, и Лестен не чувствовал холода. Не чувствовал, как намокла мантия, как по лицу стекает вода, смешиваясь с чем-то горячим, чего он не позволял себе назвать. В груди, где должно было биться сердце, разверзлась чёрная, бездонная пустота, и она засасывала в себя всё — воздух, звуки, остатки самообладания. Он стоял посреди этой пустоты, как стоит человек на краю колодца, в который упало всё, что он любил, и понимал: чтобы узнать, что там, на дне, придётся шагнуть.

И он шагнул.

Сначала один шаг. Потом ещё. Ноги не слушались, будто шёл он по колено в ледяной воде, и каждый шаг давался с усилием, на которое уходили последние силы. Вокруг кто-то окликал его — он видел раскрывающиеся рты, видел протянутые к нему руки, но голоса не пробивались сквозь шум дождя и тот, второй, внутренний гул, что заполнял голову до краёв. Ему казалось, он оглох. Или, наоборот, впервые услышал тишину так близко, что она стала невыносимой.

У порога он снова остановился.

Входная дверь была приоткрыта. Из неё лился слабый, тёплый свет — живой, домашний, совсем непохожий на свет трагедии. Так светят лампы в доме, где ждут ужина, где остывает чай на столе, где кто-то снимает мантию и вздыхает с облегчением: ну вот, я дома. Селестен смотрел на этот свет и не мог заставить себя подняться на крыльцо. Стоял на лужайке, под дождём, и смотрел, как целители снуют туда-сюда, как мелькают в проёме тени, как кто-то кричит что-то, чего он не слышит. И ждал. Ждал, сам не зная чего. Знака. Слова. Голоса. Того, что разрешит ему войти и не сломаться.

Разрешения не было. И тогда он просто переступил порог.

В доме пахло не так, как должно пахнуть в доме, где ждут ребёнка. Не травами с кухни, не влажным деревом, не её тёплым, домашним теплом, которым ещё утром была пропитана каждая половица. Пахло кровью. Этот запах он знал слишком хорошо — тот, что въедается в ноздри и остаётся там навсегда, тот, что за годы службы стал для него такой же обыденностью, как запах старых пергаментов в кабинете. Но одно дело — чужая кровь на чужом полу, в подворотне, на месте преступления, куда он приходил как чужой. И совсем другое — здесь. В его доме. На полу его кухни. Там, где ещё утром она стояла в его свитере, пахнущем дымом камина, и улыбалась ему, и просила не задерживаться.

Селестен замер на пороге, вцепившись в косяк так, что побелели пальцы.

Ева лежала на полу. Под ней расплывалась тёмная лужа — не та, что остаётся от разбитой чашки или опрокинутого бокала, а глубокая, живая, всё ещё растекающаяся по доскам, впитывающаяся в щели, тёмная, как вечерняя вода. В полумраке, разбавленном вспышками чужих заклинаний, кровь казалась почти чёрной. Он видел, как она блестит на полу, на краю свитера, на чьей-то руке в белой перчатке, что прижимала к её шее ком ткани, уже насквозь пропитавшийся.

Всё, что было в нём живого, рванулось вперёд.

— Ева!
Он упал рядом с ней на колени, не почувствовав, как холодная жижа впиталась в брюки. Протянул руки — и не знал, куда положить. На лицо? На плечи? На ту рану, которую уже зажимали чужие пальцы? Он боялся дотронуться. Боялся сделать хуже. Боялся, что одно неверное движение оборвёт ту тонкую нить, на которой она ещё держалась — держалась только потому, что он не смел в неё поверить.
— Ева, — повторил он, и голос сорвался в шёпот, в хрип, в ту самую беззащитность, которую он всю жизнь прятал за прямой спиной и ровным тоном. — Я здесь. Я вернулся. Слышишь меня?

Она не ответила.

И в этой тишине — не той, что бывает, когда человек собирается с силами, а той, что наступает, когда сил уже нет, — Селестен впервые по-настоящему понял, что может её потерять. Не «когда-нибудь», не в какой-то далёкой, расплывчатой перспективе, которую все гонят от себя, потому что иначе нечем дышать, — а здесь. Сейчас. На этом полу, в этой луже, под этими вспышками чужих заклинаний, среди людей, которые что-то делали, что-то говорили, что-то прижимали к её шее, а он сидел рядом на коленях и не мог сделать ничего. Он гладил её по щеке. Осторожно, как гладят спящего, которого боятся разбудить, — хотя на самом деле молил, чтобы она открыла глаза. Пальцы дрожали так, что он едва удерживал их на её коже, и эта дрожь шла не от холода, не от дождя, которым он был пропитан насквозь. От страха. От той самой чёрной, бездонной пустоты, что разверзлась в груди ещё на лужайке и теперь заполняла его целиком, вытесняя всё, чем он был до этого утра.

— Ева, — позвал он снова, уже почти беззвучно, одними губами, будто имя её могло удержать её здесь, зацепить за этот пол, за этот дом, за него самого. — Открой глаза. Пожалуйста. Ну пожалуйста.

Ресницы её не дрогнули. Грудь поднималась так слабо, так редко, что Селестен считал эти подъёмы, как считают удары сердца умирающего, боясь пропустить последний. Каждый вдох был теперь не дыханием, а чудом. Маленьким, хрупким, невероятным чудом, за которое он мысленно цеплялся, как утопающий цепляется за обломок. Он поднял глаза на колдомедика — того самого, молодого, бледного, с мокрым лицом, — и в этом взгляде не было уже ни аврора, ни мужчины, ни человека, который всегда знает, как надо. Был только муж, у которого на руках, на этом холодном полу, истекала кровью женщина, носившая под сердцем их детей.
— Сделай что-нибудь, — выдохнул он. — Скажи, что с ней. Скажи, что она будет жить. Скажи мне правду.
Колдомедик опустился рядом, и Селестен впервые разглядел его как следует: совсем мальчишка, с обветренными губами и тёмными кругами под глазами, из тех, кто ещё верит, что правильные слова могут что-то исправить. Но сейчас у него не было правильных слов. Он открыл рот, закрыл, сглотнул, и Селестен увидел, как дёрнулся его кадык.
— Одли, — заговорил он быстро, глотая окончания, — Одли, слушай меня. Её надо срочно в Мунго. Прямо сейчас, нельзя ждать. Кровопотеря слишком большая. Слишком большая, ты понимаешь? И… у неё начались роды.
Последнее слово упало на Селестена, как камень в колодец, — и пошло ко дну, и не долетело до конца, потому что у этого колодца, кажется, не было дна.
— Роды, — повторил он одними губами, и звук вышел чужой, деревянный, будто не из его горла.
Он посмотрел на её живот — большой, тёплый, живой, тот самый, который ещё вчера прижимался к нему ночью, который он обнимал ладонями, разговаривая с теми, кто ещё не родился. Сын и дочь. Двое. Они были там, внутри, в темноте, в тепле, в безопасности, которую он им обещал и которую не сумел уберечь. Теперь это тепло вытекало из неё вместе с кровью, расползалось по полу тёмной лужей, и Лесту казалось, что вместе с ним вытекает всё, ради чего он жил.

Вспышка.

Он не помнил, как её подняли с пола. Осталось только это — вспышки. Синие, белые, холодные, рвущиеся от палочек, от чужих рук, которые оттеснили его в сторону и накрыли Еву прозрачным пологом заклинаний, будто саваном. Он стоял в дверях собственной кухни и смотрел, как её — его Еву, его дом, его жизнь — зачаровывают, как чья-то рука всё ещё прижимает к её шее насквозь тёмную ткань, как её голова безвольно откатывается набок, и волосы, мокрые от крови, свешиваются с края, почти касаясь пола.
— Я с ней, — сказал он тогда. Или ему показалось, что сказал. Голос был не его — чужой, севший, разломанный на слоги, которые не хотели складываться в слова. Его никто не остановил. Может, поняли, что бесполезно. Может, просто не решились тронуть человека, у которого на лице уже не было ничего человеческого — только ужас, чистый, голый, как разверстая рана.
Аппарация. Мир сжался в точку, провернулся, выплюнул его в длинный коридор, залитый ровным, безжалостным светом. Белые стены. Белый потолок. Слишком яркие мантии, снующие туда-сюда с той особенной, страшной деловитостью, какая бывает только в местах, где решается, жить человеку или нет. Запах — резкий, лекарственный, холодный, въедающийся в ноздри и не имеющий ничего общего с запахом дома, который ещё утром пах травами и жарким.

Еву понесли вперёд, и Лест пошёл следом, не отставая, не видя дороги, натыкаясь на людей, на углы, на закрывающиеся двери. Перед одной из них его остановили — встали поперёк, выставив ладонь, и чей-то голос, спокойный, как ледяная вода, произнёс что-то про то, что дальше нельзя.
— Пустите, — выдохнул он.
— Мистер Одли, вы не можете туда. Там работают целители.
— Пустите меня к ней!
Он не узнал собственного голоса. Это был не крик — рёв, вырвавшийся из самого нутра, из той чёрной пустоты, что разверзлась в нём ещё на лужайке. Он рванулся вперёд, схватил кого-то за отворот мантии, и не сразу понял, что перед ним — всего лишь пацан, молодой, перепуганный, с белым как мел лицом. Чьи-то руки легли ему на плечи, попытались оттащить, и Селестен вывернулся с той слепой, звериной силой, которую раньше умел в себе находить. Когда был проклят.
— Она умирает! Вы слышите?! Она умирает, а вы меня не пускаете! Спасайте её! Сделайте хоть что-нибудь!
Собствнные слова резанули его, как чужой клинок. "Она умирает". Он впервые произнёс это вслух — и в ту же секунду всё, что держалось внутри, рухнуло разом, как подломленная стена. Селестен покачнулся, отступил, упёрся спиной в холодную стену и сполз по ней вниз, не чувствуя, как больно колени ударились о каменный пол.

***
Вспышка.

Он сидел на полу в коридоре Мунго, в луже от собственной мокрой мантии, и не мог вдохнуть. Грудь сжимало так, будто на неё положили камень, и с каждым вдохом камень становился тяжелее. Слёзы — он не заметил, когда они пошли, текли по щекам, горячие и солёные, смешиваясь с дождевой водой, что ещё не успела высохнуть на лице. Он не вытирал их. Не стыдился. Впервые в жизни ему было всё равно, как он выглядит, кто его видит, что подумают. Мир сузился до одной двери, за которой уносили Еву, и до одного вопроса, который бился в висках, как пульс: жива ли она ещё.
— Господи, — выдохнул он в пустоту, и это было не имя, а мольба, обращённая к кому-то, в кого он не умел верить, но к кому сейчас взывал всем своим существом. — Пожалуйста. Не забирай её. Не забирай их.
Кто-то опустился рядом. Селестен не сразу поднял голову — не было сил. Перед глазами плыло, и только через несколько секунд из мутного пятна проступило знакомое лицо: Эллиот Рид, его напарник, с которым они вытащили друг друга не из одной передряги. Рид сидел на корточках, смотрел на него не с жалостью — с той сосредоточенной, трезвой тревогой, с какой смотрят на человека, готового сорваться в пропасть.
— Лест, — тихо позвал он. — Лест, посмотри на меня. Она в руках целителей. Это лучшее отделение в городе. Держись.
Селестен качнул головой. Слова доносились как сквозь толщу воды — он слышал их, но не мог удержать. Он смотрел на Рида и видел не его, а Еву на полу кухни, тёмную лужу, растекающуюся по доскам, и её руку, которая ещё утром тянулась к нему.
— Я должен был остаться, — прошептал он. — Она просила меня не задерживаться. Она боялась. А я ушёл.
Элиот сжал его плечо, но ничего не сказал — не стал врать, что всё будет хорошо. И за это короткое, честное молчание Селестен был ему сейчас благодарен больше, чем за любые слова. Он сидел на полу, привалившись спиной к холодной стене, и не мог заставить себя подняться. Пол был каменный, ледяной, мокрый от натекшей с его мантии воды, но Лест не чувствовал холода. Всё тело онемело, будто кто-то вынул из него способность ощущать, оставив только одну, острую, как игла, точку где-то под сердцем — ту самую, где бился страх. Эллиот не уходил. Сидел рядом, молчал, и это молчание было крепче любых слов. Только когда Селестен перестал дрожать, Рид заговорил снова — тихо, негромко, тем тоном, каким говорят с человеком, стоящим на самом краю.
— Лест, я должен тебе сказать. Пока ты был… там. Мы проверили дом.
Селестен медленно поднял голову. Взгляд у него был тяжёлый, стеклянный, но в нём всё же мелькнуло что-то живое — аврор, который даже в полуобмороке от горя не мог не услышать слово "дом".
— Защитные чары, — продолжал Элл, глядя ему прямо в глаза. — Они не взломаны. Ни одно заклинание не пробивало контур. Я сам проверял, дважды. Понимаешь, что это значит?
Одли не отвечал. Он смотрел на Рида и не понимал. Или не хотел понимать.
— Это значит, что его впустили, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Того, кто это сделал, впустили в дом. Сам. Добровольно. Через дверь. Понимаешь? Кто-то, кого Ева знала. Кого впустила сама.
Тишина повисла такая, что Селестен услышал собственное сердце.
— Нет, — выдохнул он. — Этого не может быть. Она бы не стала…
— Она впустила, — перебил Эллиот, и в его голосе не было ни сомнения, ни злорадства — только усталая, выстраданная правда человека, который не имеет права щадить. — Следы магии на пороге. Контур цел. Если бы его ломали — мы бы увидели. А так… либо она знала его, либо он был кем-то, кому она доверяла.
Селестен отвёл взгляд. Перед глазами встало её лицо — то, утреннее, встревоженное, и то, вечернее, когда она согнулась над столом. Он вспомнил, как она спрашивала про имена, как смеялась, как обнимала его. И мысль о том, что в этот самый день кто-то стоял на пороге их дома, а она открыла дверь — эта мысль была невыносимой. Она жгла изнутри, как кислота, разъедая последние остатки самообладания.
— Я найду его, — сказал он одними губами. — Клянусь, я найду.
Элиот ничего не ответил. Только сжал его плечо крепче.

***
Вспышка.

Дверь в конце коридора распахнулась. Селестен не помнил, как оказался на ногах, — просто в следующую секунду уже стоял, вцепившись в руку Эллиота, не отрывая глаз от человека, который вышел из-за неё. Это был пожилой колдомедик в длинной белой мантии, с усталым, ничего не выражающим лицом. Он остановился в нескольких шагах, и Селестен увидел его глаза — ровные, холодные, как простая печать на рецептурном листе: строгие, внимательные, без тени лишней жалости.
— Мистер Одли, — произнёс целитель медленно, и звук его голоса разнёсся по коридору, как приговор. — Я обязан предупредить: по уставу мы обязаны предпринять всё возможное, чтобы сохранить жизнь матери, если только ближайшие родственники не распорядятся иначе.
В коридоре повисла тяжёлая пауза. Будто само время замерло, давая Селестену возможность выбрать между женой и своими детьми. Он не сразу понял. Стоял, смотрел на старика, и слова не доходили до него, как не доходят до утопающего звуки с берега. Сохранить жизнь матери. Если только родственники не распорядятся иначе. Выбрать. Между Евой и детьми.
— Что… — голос его оборвался. — Что вы такое говорите?
Целитель не отвёл взгляда.
— Состояние вашей жены крайне тяжёлое. Кровопотеря критическая, роды начались преждевременно. Ресурсов, чтобы одновременно стабилизировать и мать, и обоих детей, может не хватить. Вам придётся принять решение, кого спасать в первую очередь.

Вспышка.

Селестен почувствовал, как пол уходит из-под ног. Не образно — по-настоящему, будто весь мир накренился и поплыл. Он схватился за стену, но стена тоже была холодной и чужой, как всё вокруг. Внутри него что-то кричало — громко, отчаянно, по-звериному, — но наружу не выходило ни звука. Только горло сжимало судорогой, и воздух не шёл. Дети. Их дети. Сын и дочь, которые ещё утром были тёплыми толчками под его ладонью, которые он так и не успел назвать, которых представлял в двух деревянных кроватках, в маленьких свитерах, в его руках. И Ева. Его Ева, которая была для него всем — началом, серединой и концом, домом, воздухом, причиной, по которой он вообще вставал по утрам и возвращался вечером.

Как выбирают между сердцем и лёгкими? Между вдохом и ударом крови?
— Нет, — выдохнул он. — Нет, вы не понимаете. Нельзя так. Нельзя заставлять меня…
— У нас мало времени, мистер Одли, — голос целителя оставался ровным, но в нём впервые прозвучало что-то похожее на усталость. — Решение нужно сейчас.
Лест закрыл глаза. И увидел её — не такую, как на полу, в крови, а живую, тёплую, со смехом, который она прятала в его груди, с ладонями, которые тянулись к нему через всё их общее прошлое. Он увидел, как она стоит у лестницы в его свитере и просит не задерживаться. Как шепчет, что любит его. Как смотрит на него — так, как не смотрел никто и никогда. И понял, что не сможет. Что каким бы чудовищным ни был этот выбор, в нём уже есть ответ. Потому что, если её не станет, — он не сможет жить. А если не станет детей — он сможет жить ради неё. Сможет держать её, сможет дышать рядом, сможет заново, со временем, найти в себе силы. Но без неё — нет. Без неё не будет ничего.

— Еву, — сказал он. И не узнал собственного голоса. — Спасайте Еву.

Слово повисло в воздухе, как что-то огромное и постыдное. Он сказал это. Сказал вслух. И в ту же секунду внутри него что-то умерло — тихо, беззвучно, как гаснет последний огонёк в промёрзшем доме. Он выбрал. Он предал их — двух крошечных, ещё не родившихся, ещё не сделавших первого вдоха. Предал до того, как успел стать им отцом.
— Вы уверены? — спросил целитель.
— Спасайте Еву, — повторил Селестен, и голос его не дрогнул, потому что дрожать уже было нечему. — Делайте всё. Я подпишу всё, что нужно. Только спасите её.
Целитель коротко кивнул и исчез за дверью. А Селестен остался стоять в коридоре, один, на подламывающихся ногах, и смотрел на закрытую дверь, за которой решалась судьба всего, что у него было. Слёзы текли по его лицу, но он не замечал их. Он не чувствовал ничего — только бездонную, разверстую пустоту в том месте, где только что, навсегда, похоронил своих детей.

Он не знал, сколько еще прошло времени. В коридоре не было окон, и дневной свет, тот самый, серый, дождливый, что ещё утром стоял у него за спиной, здесь не существовал. Только лампы. Белые, ровные, гудящие чуть слышно, как мухи, бьющиеся о стекло. Они не гасли и не разгорались, и от этого время остановилось вовсе — превратилось в одну сплошную, вязкую минуту, которая длилась и длилась, не двигаясь с места. Лестен сидел на скамье у стены. Не помнил, как сел. Наверное, ноги подогнулись, и кто-то — Элиот — удержал его под локоть, помог опуститься. Теперь Рид сидел рядом, молчал, и это молчание было единственным, что ещё удерживало Селестена здесь, а не утаскивало в ту чёрную пустоту, что разверзлась в груди. Он подписал какие-то бумаги. Ему подносили их, он водил пером, не читая, не видя строк, — только одна мысль билась в голове, как птица о стекло: "Спасайте Еву. Спасайте Еву. Спасайте Еву". Он повторял её про себя, как молитву, как заклинание, способное удержать её на этом свете, и не замечал, что губы его шевелятся беззвучно.

***
Вспышка.

Дверь распахнулась снова. На этот раз Селестен поднялся сам — резко, всем телом, не дожидаясь помощи. Из-за двери вышел другой целитель, моложе, в забрызганной чем-то тёмным мантии, и по его лицу Одли попытался прочитать ответ раньше, чем тот успел заговорить. Но лица не было. Была только усталость — глубокая, страшная, въевшаяся в каждую черту.
— Мистер Одли, — сказал целитель, и Селестен услышал в его голосе ту самую осторожность, с какой говорят, когда хороших новостей мало. — Ваша жена жива. Мы остановили кровотечение. Сейчас она в тяжёлом, но стабильном состоянии.
Селестен выдохнул. Или попытался. Воздух вырвался из него с хрипом, как из проткнутого меха, и он покачнулся, схватившись за стену. Жива. Ева жива. Он повторял эти слова, как слепой ощупывает лицо любимой, боясь поверить.
— А дети? — спросил он, и голос был чужой, тихий, как из-под земли.
Целитель помедлил. Опустил глаза. И в этой секунде Селестен уже всё понял.
— Мальчик жив, — произнёс он наконец. — Ему удалось… он крепче оказался. Сейчас он в отделении, за ним смотрят. Но девочка… — он сглотнул, поднял взгляд, и Лест увидел в его глазах то, что нельзя было смягчить никакими словами. — Мне очень жаль. Мы сделали всё, что могли. Но девочку спасти не удалось.

Вспышка.

Мир не рухнул. Он просто выцвел. В один миг стал белым, как стены этого коридора, как лампы под потолком, как мантии людей, что сновали мимо, не замечая человека, у которого только что отняли половину души. Звуки исчезли. Остался только ровный, высокий звон в ушах и одна мысль, простая и страшная: дочь. Его дочь. Та самая, которой он ещё вчера обещал, что всё будет хорошо, которую представлял с рыжими волосами и её улыбкой, которую так и не успел назвать. У него подкосились колени. Он не упал — Эллиот успел подхватить, но Селестен этого почти не почувствовал. Он стоял, вцепившись в чужую руку, и смотрел на целителя, а из глаз его текли слёзы — беззвучно, неудержимо, как дождь, что всё ещё шёл где-то там, за стенами, по его пустому дому.
— Сын, — выговорил он наконец, и слово это прозвучало так, будто он впервые учился говорить. — Мой сын жив.
— Да, — тихо ответил целитель. — Он слабенький, родился раньше срока, но жив. Мы делаем всё возможное.
Селестен закрыл глаза. Грудь сжимало так, что не вдохнуть. В нём одновременно жили два чувства, и оба разрывали его на части: облегчение, острое, как лезвие, от того, что Ева жива и что сын, их мальчик, выжил, — и горе, бездонное, чёрное, от того, что девочки больше нет. Что из двоих, которых он обещал беречь, остался один. Что когда Ева откроет глаза, он должен будет сказать ей это. Должен будет смотреть в её лицо и произносить слова, после которых она уже никогда не будет прежней.
— Когда я могу её увидеть? — спросил он, и голос сломался на последнем слове.
— Скоро, — сказал целитель. — Ей сейчас нужен покой. И… мистер Одли, — он запнулся, — когда она очнётся, кто-то должен будет сообщить ей о дочери. Врачи не имеют права скрывать. Но, возможно, будет лучше, если это сделаете вы. Родной голос. Ей так будет легче.
Лестен кивнул, не понимая, как вообще можно кивать, когда внутри всё умерло. Он опустился обратно на скамью, уронил голову в ладони и впервые за весь этот день позволил себе то, на что не имел права, пока она была между жизнью и смертью: он заплакал. Тихо, сдавленно, всем телом, как плачут мужчины, у которых больше не осталось сил держать себя. Эллиот не утешал. Просто сидел рядом, положив руку ему на спину, и молчал. И в этом молчании было всё, что Селестену было нужно сейчас: не слова, не обещания, а простое, человеческое "я здесь".

Время в этом белом коридоре не шло — оно сочилось, как кровь из раны, которую никто не умел остановить. Потом Элл тронул его за плечо, и Селестен поднял лицо, не стыдясь ни красных глаз, ни мокрых щёк.
— Идём, — негромко сказал Рид. — Я договорился. Тебя пустят к сыну.
Сын. Слово это прошло сквозь него, как тёплый сквозняк в промёрзшем доме, — и впервые за долгие часы в груди, где всё было мёртво, шевельнулось что-то живое. Он поднялся, ноги держали плохо, но он шёл — сначала за другом, потом впереди, потом почти бегом, не видя поворотов, не слыша собственных шагов.

***
Вспышка.

Отделение для новорождённых встретило его тишиной — не мёртвой, а особенной, зыбкой, как поверхность воды, под которой бьётся что-то хрупкое. Тёплый полумрак. Ряды прозрачных колыбелей под мягкими магическими лампами. И запах — молока, чистых пелёнок, сухих трав, — от которого у Селестена перехватило горло, потому что именно так, он вдруг понял, должно было пахнуть в их доме. Ему показали куда идти. Он подошёл к крайней колыбели, замер, боясь взглянуть, боясь увидеть слишком мало, слишком слабое, слишком маленькое. А потом посмотрел — и всё внутри него остановилось. Он был крошечный. Совсем крошечный, меньше, чем Селестен мог представить, с тонкими, как прутики, ручками и сморщенным, красноватым личиком, на котором ещё не проступило ни одной черты — ни его, ни её. Он лежал под согревающим пологом, опутанный какими-то чарами и трубочками, и дышал. Дышал — часто, неровно, с усилием, но дышал. И это движение груди, едва заметное, было самым прекрасным и самым страшным, что Лест видел в жизни.
— Мой сын, — выдохнул он одними губами, и слёзы снова хлынули, уже не спрашивая.
Он не решился дотронуться. Просто стоял, прижавшись лбом к прохладному барьеру, и смотрел, смотрел, запоминая каждую чёрточку, каждый вздох, каждое едва заметное движение крошечных пальцев. Где-то рядом в такой же колыбели лежал бы другой ребёнок — девочка. Его дочь. Но соседнее место было пустым, и Селестен не мог заставить себя посмотреть в ту сторону.
— Прости меня, — прошептал он, не зная, к кому обращается — к сыну, к нерождённой дочери, к жене, которая ещё не знала. — Прости, что не уберёг.
Сколько он простоял так, он не помнил. Очнулся оттого, что кто-то осторожно взял его под локоть — целительница, молодая, с усталыми глазами, и сказала, что к жене уже можно. Что она приходит в себя. И что лучше, если он будет рядом.

***
Вспышка.

Палата была белая, как всё здесь. Селестен вошёл тихо, боясь разбудить, боясь спугнуть это хрупкое возвращение. Сел на стул у кровати, взял её руку — холодную, тонкую, с побелевшими пальцами — в обе свои и поднёс к губам.
— Ева, — позвал он, и голос его, ещё сорванный от слёз, прозвучал в тишине, как молитва. — Ева, я здесь. Я рядом.
Она дышала ровнее, чем он боялся. Грудь поднималась и опускалась, и это было чудо, за которое он не уставал благодарить всех богов, в которых не верил. Он сидел, гладил её пальцы, запоминая тепло, возвращавшееся в них, и готовил слова. Те самые, которые должен будет сказать. Пытался собрать их, но они рассыпались в пыль, потому что не было таких слов — не бывает слов, которыми говорят матери, что одного из её детей больше нет.

А потом она открыла глаза.

Сначала — резко, распахнув их, как человек, которого выдернули из страшного сна. В них полыхнул ужас, чистый, животный, и Ева заметалась на кровати, пытаясь сесть, цепляясь побелевшими пальцами за одеяло. Селестен подался к ней, придержал за плечи, и только когда её безумный, невидящий взгляд наткнулся на его лицо, в нём мелькнуло узнавание.
— Тише, тише, — шептал он, хотя у самого внутри всё рвалось. — Ты в Мунго. Ты в безопасности. Я с тобой.
Но она его не слышала. Её ладони уже легли на живот — туда, где долгие месяцы жило их тепло, их ожидание, их будущее. Она водила руками по телу, всё быстрее, всё отчаяннее, пытаясь найти то, чего там больше не было.

Нет.

Он смотрел в её глаза — огромные, лихорадочно блестящие, полные ужаса и надежды, — и не мог произнести ни слова. Потому что следующее слово должно было разбить её сердце. И его вместе с ним. Слова, которые он должен был сказать, были такими, после которых мир, только что вернувший её из небытия, снова рухнет — уже навсегда, уже по-другому. Он смотрел в её лицо и боялся не того, что она спросит. Боялся того, что ответить придётся ему.
— Сын жив, — выговорил он наконец, и голос его не дрогнул, но это было не от силы. От того, что дрожать уже было нечему. — Наш мальчик жив, Ева. Он родился раньше срока, он слабенький, но он дышит. Он борется. Он там, под присмотром целителей. Ему помогают.
Собственные слова показались ему чужими, будто их произнёс кто-то другой, а он только смотрел, как они повисают в воздухе между ним и её бледным, заострившимся лицом. Он понимал, что сказал только половину. Что вторая половина ещё сидит у него в горле, тяжёлая, как ртуть, и он не знает, как вытолкнуть её наружу. А потом он понял, что должен сказать и остальное. Сейчас. Немедленно. Пока страх не сожрал последние остатки воли.

Он открыл рот. И закрыл. Слова не шли.

Он смотрел на неё — на то, как она лежит, маленькая и хрупкая под белой простынёй, как едва заметно вздымается её грудь, как темнеют на висках мокрые от испарины волосы, — и думал о том, что та женщина, которая утром стояла у лестницы и просила его не задерживаться, которая смеялась на кухне и спрашивала про имена, ещё не знает. Ещё цела. Ещё жива в своём незнании. И он сейчас убьёт её — словом. Одно его слово, и она уже никогда не будет прежней.
— Ева, — выдохнул он, и губы его не слушались. — Ева, послушай меня. Прошу тебя, послушай.
Он замолчал. В палате было тихо, только где-то за стеной гудели заклинания да капала вода по стеклу, по которому всё ещё хлестал дождь. Селестен держал её руку в обеих своих, как держат то, что вот-вот рассыплется, и не мог отвести глаз от её лица, потому что знал: как только он произнесёт следующее слово, это лицо изменится навсегда.

И всё же произнёс.

— Её больше нет, — сказал он, и голос его сломался на этом, на последнем, на самом страшном. — Они не смогли её спасти. Наша дочь… её не стало.
Слова упали в тишину, как камни в чёрную воду, и пошли ко дну, не оставив кругов.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что не уберёг.
Всё, что он держал в себе с той минуты, как вышел из аврората, с той минуты, как услышал адрес, с той минуты, как увидел её на полу, — всё это рухнуло разом, как плотина, не выдержавшая напора. Из глаз его хлынули слёзы, и он уже не пытался их сдержать. Он плакал и говорил, говорил и плакал, и не понимал, где кончаются слова и начинается тот рваный, животный звук, что рвался у него из груди.
— Я должен был остаться, — хрипел он. — Ты просила меня. А я ушёл. Я ушёл, и теперь наша дочь…

Он не договорил. Не смог.
Он опустился на колени у её кровати, прижался лбом к её руке и заплакал — впервые за всё это время не сдерживаясь, громко, всем телом, с тем воем, который глушил в себе ещё с лужайки, потому что нужно было держаться. Держаться за неё, за сына, за остатки рассудка.

Теперь держаться было больше незачем.

Он стоял на коленях на холодном полу, вжимаясь лицом в её ладонь, и сквозь собственные слёзы не видел ничего — только белую простыню, только смутный свет лампы, только тень собственной мантии на полу. Внутри было пусто. Так пусто, как не бывало никогда, даже на том пожарище, где он стоял на холодной траве и смотрел, как горит дом. Тогда горело дерево. Сейчас горело всё, из чего он был сделан.
— Сын, — выдохнул он в её руку, будто цепляясь за это слово, как за последнее, что ещё держало его на краю. — Наш сын жив. Мы должны жить ради него. Слышишь? Ради него.
Он сам не знал, кому это говорит — ей, себе, темноте, что уже стояла за окнами и за краем его сознания. Но слово "сын" было единственным, что ещё имело вес. Единственным, за что можно было ухватиться, чтобы не сорваться окончательно в ту чёрную, бездонную пустоту, что ждала его внутри с тех самых пор, как он услышал свой адрес. Он поднял голову, посмотрел на неё сквозь пелену слёз и сжал её руку крепче — так, будто мог этим удержать и её, и себя, и весь мир, разваливающийся на части.
— Я найду того, кто это сделал, — сказал он, и голос его, сорванный, хриплый, прозвучал в тишине палаты, как клятва. — Клянусь тебе. Клянусь нашей дочерью. Я найду его. И он ответит за всё.

Клятва повисла в воздухе, как дым, и не рассеялась. Селестен сам не понял, откуда взялись эти слова — они вышли из него, как выходит воздух из пробитой груди, сами, без его воли, без раздумий. Он произнёс их в тишину палаты, в белый свет, в её бледное, запрокинутое лицо, и впервые за долгие часы почувствовал под собой что-то твёрдое. Ненависть. Она была не новой — она жила в нём с той минуты, как он увидел тёмную лужу на полу собственной кухни, — но только теперь обрела имя, лицо, контур. Теперь у неё было, за что зацепиться.

Он смотрел на Еву и не узнавал её. Нет, он узнавал, конечно, — каждую чёрточку, каждую родинку, каждый излом бровей, всё, что за годы изучил до слепоты, до памяти собственных пальцев. Но то, что лежало сейчас на белой простыне, было не его женой, а её оболочкой, из которой вынули жизнь. Глаза — открытые, невидящие, смотрели в потолок, как в пустоту, и в них не было ничего, за что можно было бы ухватиться. Она молчала. И это молчание было страшнее любого крика. Внутри у него всё сжалось. Он поймал себя на том, что не может дышать ровно — вдох застревал где-то на полпути, будто воздух в палате сделался густым, как вода. Он хотел сказать ей что-то — то самое, что она должна была услышать, то, что могло бы удержать её здесь, не дать провалиться в ту бездну, куда она сейчас смотрела. Но слова не шли. Потому что все слова, которые он мог сказать, были либо ложью, либо правдой, которую он не имел права произнести.

Правда была у него под рёбрами. Она сидела там, как заноза, как раскалённый уголь, и жгла при каждом ударе сердца. Он подписал. Он, Селестен Одли, аврор, мужчина, клявшийся защищать, — поставил своё имя под документом, в котором значилось: спасать её. Её, а не их. Он выбрал. Он расписался. И теперь, глядя на неё, он понимал, что эта подпись навсегда останется между ними, даже если она никогда о ней не узнает.

— Ты не виноват, Лест.

Её голос донёсся до него, как звук сквозь толщу воды. Он вздрогнул, будто она прочла его мысли, будто заглянула в то самое чёрное, что он прятал за сжатыми челюстями. Она говорила — хрипло, сдавленно, через силу, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она выталкивала его из раненого горла, — а он слышал в этом не прощение. Приговор. Он не был невиновен. Он был виновен так, как только может быть виновен человек, который выбрал одну жизнь ценой другой. И то, что она, не зная, снимала с него вину, делало её только невыносимее.

— Слышишь? — снова донеслось до него, и Селестен почувствовал, как её холодные пальцы касаются его волос, виска, щеки. Движение было слабым, дрожащим, но он ощутил его всем телом, как ожог. Она трогала его так, как трогают того, кого боятся потерять — нежно, осторожно, поверх боли, поверх разверстой раны, и от этой нежности у него внутри всё перевернулось. Он не заслуживал этого. Не заслуживал её пальцев, её прощения, её «ты не виноват». Он должен был сказать ей правду. Должен был разжать губы и вытолкнуть из себя те слова, что гнили внутри: «Это я. Я выбрал. Я подписал бумагу, по которой спасали тебя, а не их». Но язык не поворачивался. Горло перехватывало спазмом, и он понимал: если он скажет это сейчас, когда она лежит перед ним, распятая горем, — он убьёт в ней последнее. Он отнимет у неё право ненавидеть его. А он так хотел, чтобы она ненавидела. Чтобы кричала, била, проклинала. Тогда ему было бы легче. Тогда наказание было бы заслуженным.

Но она не кричала. Она смотрела на него сквозь слёзы, и в её глазах, на самом дне, ещё тлело то, что он меньше всего ожидал увидеть: любовь. Она любила его даже сейчас. Даже после всего. И от этого Селестену хотелось выть. Он поймал её руку, прижал к губам, к мокрой от слёз щеке, и замер так, не зная, что сказать. Все его «я здесь», «я рядом», «всё будет хорошо» казались сейчас пустыми, как выдох в холодную воду. Не будет хорошо. Уже не будет. У них отняли дочь, а он — он был тем, кто поставил под этим подпись.
— Ева, — выдохнул он. — Перестань. Ты не должна…
Она не ответила. Только смотрела на него, и слёзы катились по её щекам, падали на белую простыню, оставляя тёмные круги. И тогда она сказала то, чего он не ждал. Имя. То самое имя, которое он уже готов был вырвать из неё, из стен, из воздуха, из собственной памяти.

— Бейли, Лест. Я сама впустила его в наш дом.

Мир остановился. Имя ударило его, как заклинание в грудь.

Бейли. Всё, что он слышал в коридоре, всё, что говорил ему Эллиот про нетронутый контур и впущенного в дом, — всё это разом сложилось в одну картинку, чёткую, как проявленная фотография. Бейли стоял сегодня в коридоре аврората и ухмылялся. Бейли растягивал слово «в положении», пока у Леста под кожей разгоралась злость. Бейли насвистывал фальшивое, уходя, — а в это время, может, уже репетировал, как постучит в его дверь. Селестен почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно — горячая, колючая, заполняя виски гулом. Не страх. Не горе. Ненависть. Та самая, что только что нашла имя, — теперь у неё было и лицо, и ухмылка, и походка, и голос, который он готов был стереть с лица земли.
— Бейли, — повторил он, и слово прозвучало не вопросом. Приговором.
Он не узнал собственного голоса. Он вообще перестал узнавать себя в этой белой палате, в этой мокрой мантии, в этих руках, что всё ещё держали её ладонь, хотя внутри уже закипало то, что не умело ждать. Его трясло. Мелкой, злой дрожью, от которой дёргался мускул под глазом и пальцы сжимались в кулак, сминая её ладонь, пока он не заставил себя ослабить хватку.
— Ты ни в чём не виновата, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим. — Слышишь меня? Это он виноват. Он пришёл. Он поднял на тебя палочку. Ты не обязана была отбиваться. Ты должна была жить.
Лестен сам не верил своим словам. Вернее, верил — той своей половиной, что смотрела на неё и понимала: она открыла дверь человеку, которого знала, которому, может, улыбнулась, которому, может, предложила зайти с дороги. И эта мысль жгла его изнутри, но он глушил её, потому что сейчас было не время. Сейчас было время ненавидеть не её — его.

— За что он так? Почему он… почему он забрал её, а меня оставил?

Селестен закрыл глаза. Он знал ответ на этот вопрос. Знал его так точно, как не знал ничего в жизни. Он, а не Бейли, оставил её. Он, а не Бейли, выбрал, кого спасать. И то, что Ева сейчас спрашивала небо о причине, было самой страшной насмешкой: небо тут было ни при чём. Тут был он.
— Не смей, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Не смей так говорить.
Он подался к ней, обхватил её лицо ладонями, заставил посмотреть на себя — хотя она сопротивлялась, хотя слёзы заливали ей глаза, хотя она почти не видела его. Он держал её, как держат самое дорогое, что есть, и чувствовал, как сквозь кожу в него перетекает её боль, её страх, её последний, рваный вдох.
— Ты жива, — сказал он, и голос его ломался. — Ты жива, слышишь? И я сделаю всё, чтобы ты жила. Чтобы наш сын жил. Чтобы эта тварь ответила за всё, что он сделал с тобой. С ней.
Он не сказал ей главного. Не сказал, что «сделаю всё» — это уже было. Уже свершилось там, в коридоре, когда он подписал бумагу. Не сказал, что её жизнь куплена ценой, которую он будет выплачивать до последнего вздоха. Что она жива, потому что он выбрал её. И что эта выбор навсегда лёг между ними, даже если она никогда о нём не узнает.
— Бейли, — снова проговорил он, и имя это осело на языке горечью. — Он стоял сегодня в коридоре и улыбался мне в лицо. Он знал, где ты. Знал, что я на службе. Он ждал.
Селестен замолчал, переваривая эту мысль, и с каждой секундой ненависть в нём становилась плотнее, тяжелее, острее. Она больше не пульсировала — она застывала, как расплавленный металл, остывая в форму, которую он узнавал: это была решимость. Та самая, с которой он шёл на опасные задания, с которой стоял против тёмных магов, с которой выживал там, где выжить было нельзя.
— Я найду его, — сказал он, и на этот раз голос его был ровным. Ледяным. — Я найду его и заставлю ответить. За тебя. За неё. За всё.

Он посмотрел на Еву — на её мокрое, измученное лицо, на распухшие губы, на глаза, в которых ещё плескалась боль, — и внутри него что-то сломалось окончательно. Не ярость, не решимость. Что-то глубже, под ними, в том месте, где он всегда держал себя собранным. Он понял, что сейчас не может уйти. Что Бейли никуда не денется — он найдёт его, обязательно найдёт, вывернет весь Лондон наизнанку, если понадобится, — но потом. Позже. Когда Ева перестанет смотреть в потолок невидящими глазами, когда у неё хватит сил не вцепляться в простыню, когда он сможет оставить её не одну в этой белой, выстуженной палате.

Сейчас он был нужен здесь. И сам нуждался в ней не меньше, чем она в нём.

Он не поднялся. Остался сидеть у кровати, только подался ближе, убирая со лба Евы прилипшие от испарины волосы — осторожно, как убирают пряди со лба больного, боясь причинить лишнюю боль. Слёзы её всё текли, но уже беззвучно, без всхлипов, будто тело вычерпало весь крик до дна и оставило только это — тихое, беспрерывное. Селестен не вытирал их. Он накрыл её руку своей, переплёл пальцы, чтобы чувствовать, что она здесь, что пульс ещё бьётся под кожей, что смерть, стоявшая в коридоре, так и не забрала её до конца.
— Я останусь, — сказал он. Не ей даже — себе, как человек, который закрепляет решение, не давая себе отступить. — Я никуда не уйду. Бейли ответит за всё. Но потом. А сейчас я здесь. С тобой. И я не оставлю тебя одну.
Он прижался губами к её холодным пальцам и закрыл глаза. Впервые за эти часы он позволил себе не бежать, не действовать, не выдумывать следующий шаг. Просто быть рядом. Просто держать её за руку и дышать с ней в один такт — рвано, тяжело, но вместе.

Где-то за окнами всё ещё лил дождь. Он бился в стекло, стекал мутными дорожками, и в палате от этого было почти по-домашнему — будто весь мир снаружи остался прежним, мокрым, серым, живым, а сюда, в это белое безмолвие, горе пришло без стука и осталось ночевать. Селестен слушал этот дождь и не мог отделаться от мысли, что ещё утром он стоял на крыльце их дома под таким же дождём и не хотел уходить. Что утреннее предчувствие, липкое, безымянное, вцепившееся в него под ложечку, — оно не обмануло. Оно знало. Знал он сам. Он не прогонял эту мысль. Напротив, взял её, как берут зазубренный нож, — и позволил ей войти до конца. Пусть. Пусть болит. Пусть будет с ним всегда, как расписка в том, что он не уберёг. Он больше не станет прятаться от вины. Не зальёт её работой, не заглушит ненавистью, не сожжёт в погоне за Бейли. Сначала — она. Ева. Та, что лежала перед ним с разорванным горлом и разорванным сердцем, та, что потеряла дочь и ещё не знала, кто поставил под этим подпись. Он знал. И он останется, чтобы однажды, если хватит сил, сказать ей правду. А если не хватит — то хотя бы остаться, пока она учится заново дышать.
— Мы справимся, — произнёс он тихо, в её волосы, в её мокрую щёку, в запах лекарств и дождя, что въелся в них обоих. — Ради сына. Ради неё. Ради нас. Мы справимся.
Он не знал, правда ли это. Не верил до конца. Но слова эти были нужны сейчас не как обещание, а как плот, за который можно держаться, пока не вернётся дыхание. И он держался. Держал её. И не уходил.