[indent] Ну, пиздец.

[indent] Амикус стоял посреди лавки старого пердуна Глемпи и чувствовал себя мухой, которую только что заботливо накрыли стеклянной банкой и выставили на июльское солнце — дышать нечем, выхода нет, и единственное, что остается, это бессмысленно жужжать и биться о стенки, пока не сдохнешь от собственного бессилия. Снаружи, за мутными стеклами витрин, сыпал этот долбаный мокрый снег — липкий, гадкий, промозглый, какой в Лондоне бывает только в самые поганые дни, когда природа словно издевается над человечеством, напоминая, что ты всего лишь маленький говнюк в огромном равнодушном мире. Внутри пахло старой бумагой, пылью, которая копилась здесь, кажется, еще со времен Мерлина, и, магия ему в задницу, разочарованием — последнее, судя по всему, источал сам интерьер, пропитавшийся им за долгие годы существования этой богадельни. А первые два запаха, по всей видимости, источал старик, за которым ассистентка должна была ходить с веником и совочком, потому что он сам рассыпался быстрее, чем труха от его драгоценных книг.

[indent] Отец, сука, сделал это снова.
[indent] Вчера вечером Никлаус позвал сына в кабинет — тот самый, где Кэрроу-старший принимал важные решения, ругал домовиков и иногда, по пьяни, пытался учить Амикуса жизни. «Амикус, — обратился он тоном, каким обычно сообщают, что семейный гоблин наложил на себя руки и теперь три поколения Кэрроу будут расплачиваться с Гринготтсом до второго пришествия, — я нашел тебе работу. Настоящую. У мистера Глемпи, моего старого знакомого. Он великий артефактолог. Будешь учиться ремеслу.» Амикус тогда сидел в кресле, развалившись так, будто специально пытался занять больше места, чем ему полагалось, и чуть не поперхнулся чаем, который лениво потягивал, слушая отцовскую нотацию. Великий артефактолог? Этот высохший хрен, которого, если поставить рядом с метлой, ни за что не отличишь, - великий? Да он, блядь, на великого только тем и тянет, что в гроб давно просится — руки сложил, глазки прикрыл, и прощай, Финиус, мы тебя не забудем, хотя, скорее всего, забудем уже через полчаса. Отец был непреклонен. Пришлось идти. В который уже раз за последние два года.

[indent] Старик — тощий, сморщенный, с бегающими глазками и таким видом, будто его только что вытащили из склепа и забыли положить обратно — представил его какой-то Шарлотте. «Это Шарлотта, мой старший ассистент, — прошамкал Глемпи, даже не потрудившись запомнить, что ассистент у него всего один, потому что нормальные люди здесь не задерживаются дольше недели. — Введет вас в курс дела, обучит всему, покажет, как у нас устроено.» Амикус вяло кивнул на короткое «Привет», которое девушка бросила в его сторону, даже не потрудившись изобразить подобие улыбки, и отметил про себя: рыжая, мелкая, и глаза у нее такие... серьезные. Смотрит так, будто он уже насрал ей в тапки и вдобавок поджег любимую книжку, хотя даже руки не успел толком размять, не то, что до тапок добраться. Оценивающе смотрит, будто бы сверху вниз, хотя сама едва достает ему до подбородка.
[indent] Забавно.
[indent] Старик что-то там еще прожужжал — про сквозные зеркала, про какой-то заказ к пяти вечера, и сделал ноги. Буквально испарился, даже не попрощавшись нормально. Амикус даже зауважал его на долю секунды: умеет человек делать эффектный выход, точнее вход... Или уход? Короче, свалил красиво, оставив их вдвоем в этой пыльной богадельне. Оставил его, Амикуса Кэрроу, человека, который за последние два года умудрился схлопотать увольнения с десятков мест, причем с, как минимум, пяти — еще до обеда в первый же день, на попечение какой-то рыжей ведьмы, которая явно не горела желанием с ним нянчиться.

[indent] И теперь эта «Шарлиии» стояла перед ним, зарывая пальцы в свои кудри — нервничает, что ли? Или привлекает внимание? — и явно пыталась придумать, как бы побыстрее от него избавиться, или хотя бы минимизировать ущерб, который он неизбежно нанесет ее унылому существованию. Амикус такие взгляды чуял за версту, у него нюх на них был обострен, как у пса на мясо. Еще бы, уже множество начальников смотрело на него именно так — со смесью обреченности, легкого отвращения и тихой надежды на то, что он сам сдохнет где-нибудь в углу, притворится ветошью и не придется парня увольнять, разговаривать с Кэрроу-старшим, объяснять, почему очередной отпрыск древнего рода не справился с обязанностями, которые и обязанностями-то назвать было сложно.

[indent] — Так, давай тогда все покажу для начала, — сказала она, и голос у нее оказался низковатый, с хрипотцой, которая резанула по его внутренностям как-то совсем неожиданно. Приятный, блядь, голос. Не визгливый, как у тех дурех, что бегали за ним в Хогвартсе и после с надеждой пристроиться к чистокровному мальчику из хорошей семьи, втереться в доверие, а там, глядишь, и под венец. Эта не побежит. Эта уже смотрит как на обузу, как на дерьмо дракона, которое кто-то оставил у порога двери. Амикус такие вещи уважал. Честность — она в глазах видна, даже если в них читается «Какого хера ты сюда приперся, придурок?»

[indent] Она повела его по залу, показывая стеллажи, разложенные товары, и говорила — говорила таким тоном, будто сама плевалась от того, чем занималась. Амикус проследил за ее рукой, скользнул взглядом по полкам. Какие-то громовещатели, рассчитанные на то, чтобы орать громче, чем твоя жена, когда ты забыл про годовщину свадьбы. Херовины для напоминаний, которые, судя по внешнему виду, сдохнут быстрее, чем напомнят. Дешевые побрякушки для не слишком обеспеченных магов, которые приходят в Косой переулок поглазеть, почесать кошелек и уйти с чувством выполненного долга и пустым карманом. Он зевнул. Честно, от души, даже не прикрывая рта — растянул челюсть так, что та хрустнула, и шумно выдохнул. Ну а что? Скука смертная, мать ее. Она говорит, он стоит, кивает для приличия, но в голове у него совершенно другие картинки, яркие, сочные, гораздо интереснее этой пыльной реальности. Например, как было бы забавно переставить все эти полки местами, пока старик не видит, перемешать стеллажи так, чтобы завтра утром Глемпи охренел, схватился за сердце и, может быть, даже сдох от разрыва — чисто от неожиданности, когда вместо громовещателей увидит на первом стеллаже какую-нибудь дрянь поопаснее. Или наложить простенькое заклинание на эти зеркала, чтобы они вместо лиц показывали задницы — клиентские, разумеется, потому что свою задницу Кэрроу предпочитал не афишировать. Вот это был бы перфоманс! Клиенты заходят, смотрятся в зеркало, а там — сюрприз. Восторг, слезы, вызов авроров — все, как он любит.

[indent] Он перевел взгляд на Шарлотту. Она тем временем остановилась рядом, подняла на него глаза — видимо, проверяла, слушает ли он. Конечно, не слушаю, детка. Но глазки у тебя красивые. Амикус отметил это как факт, без лишних сантиментов. Наверное, книжки умные читаешь, и сидишь тут, пылишься, мечтаешь о великих открытиях. А вместо этого разбираешь коробки с дребеденью и слушаешь старого пердуна, который давно забыл, зачем вообще связался со столь сложным разделом магии. Амикус таких девах, как Шарлотта, навидался — они только поначалу кажутся недоступными, колючими, как ежи, а потом, если дают себе волю — вообще огонь, полыхают так, что пепла не остается. Или не дают. С этой, судя по взгляду, которым она его одарила, надо долго воевать, осаду держать, подкопы рыть, чтобы она хоть улыбнулась, не то, что расслабилась. А Амикус воевать любил. Особенно когда трофей того стоил, а эта рыжая, при всей ее нарочитой серьезности, стоила — он уже это понял, за менее чем полчаса в ее компании.

[indent] Кэрроу окинул девчонку взглядом — быстро, но цепко, как опытный игрок оценивает карты перед тем, как сделать ставку. Фигура хороша, хоть и замотана в строгую скучную мантию, под которой угадываются линии, заслуживающие гораздо более интересного обрамления. Рыжие волосы — непослушные, вьются, выбиваются из тщательно продуманной прически, будто специально дразнят. Он такие любил — когда целуешься, их можно наматывать на кулак, чувствуя, как они скользят между пальцев. Пальцы, к слову, у нее тонкие, но видно, что работать ими умеет — не из тех беспомощных аристократок, которые без эльфа сумку поднять не могут, не то что артефакт создать.
[indent] Забавно.
[indent] Чем дольше он на нее смотрел, чем больше впитывал детали — как хмурит брови, как поджимает губы, как поправляет выбившуюся прядь, — тем больше ему хотелось узнать, что будет, если эту идеальную картинку немножко... смазать. В хорошем смысле, конечно. Встряхнуть. Выбить из колеи. Чтобы она перестала смотреть на него как на пустое место, как на очередную головную боль, которую надо перетерпеть, и начала видеть в нем… его. Живого, наглого, опасного, который может либо все здесь разнести к чертям собачьим, либо, если повезет, сделать ее существование чуточку интереснее.

[indent] — Слушай, — Кэрроу перебил ее на полуслове, потому что, если бы она продолжала бубнить про эти гребаные стеллажи, про сектора и уровни, он бы точно уснул. Прямо так. Стоя. — А здесь всегда так... весело? — Он обвел рукой магазин, кривя губы в насмешливой ухмылке. — Или это у вас сезонное обострение тоски? Типа осенняя депрессия, только в начале года, чтобы сразу задать планку?

[indent] Голос у него был низкий, чуть ленивый, с той особенной интонацией человека, которому на все насрать с высокой колокольни, но который при этом находит ситуацию охренительно забавной и не собирается этого скрывать. Он прислонился плечом к боковой стенке очередного стеллажа, засунув большие пальцы в передние карманы брюк — поза, которая говорила: «Я здесь временно, я здесь случайно, и, если ты думаешь, что я буду напрягаться, ты глубоко ошибаешься, детка». И с любопытством уставился на нее — как кот смотрит на мышку, которая еще не поняла, что игра началась, что ее уже выбрали, оценили и приготовили к партии, правил которой не знает никто.

[indent] — Я серьезно спрашиваю, — добавил он, слегка склонив голову набок, изучая ее реакцию. — Просто если тут всегда так, я, наверное, повешусь на одной из этих звезд уже к обеду. Или, может быть, закопаюсь в коробки с этой вашей дребеденью и буду молить о скорой смерти, как те монахи в средневековье, которые хотели поскорее попасть в рай, потому что земная жизнь — сплошное мучение. Но перед этим, — он сделал паузу, давая ей возможность вставить слово, может быть, даже возразить или обидеться, но сразу продолжил, не дожидаясь, потому что ждать он не любил и не умел, — обязательно что-нибудь подожгу. Чисто чтобы разбавить атмосферу. Ну, знаешь, добавить красок. Чтобы не так тоскливо было доживать свой век в этом склепе.

[indent] Он улыбнулся — широко, нахально, с полным осознанием того, что сейчас она либо закатит глаза с таким видом, будто он сказал самую глупую вещь на свете, либо попытается его прибить чем-нибудь тяжелым с ближайшего стеллажа. И то, и другое его бы устроило. Потому что любая реакция — это уже интересно. Любая эмоция, любой всплеск — это жизнь, это игра, это не серая тоска, от которой у него самого внутри все скручивалось в тугой узел. А отсутствие реакции — это как раз то, от чего он всегда сбегал. С самого детства, с тех пор как понял: если на тебя не орут, с твоих шуток не смеются, или, на худой конец, не пытаются убить — значит, тебя не замечают. А быть незаметным для Амикуса Кэрроу было хуже смерти, хуже любого проклятия, хуже отцовского разочарования, которое он чувствовал кожей каждый раз, когда переступал порог родного дома.

[indent] — Ладно, не ссы, — добавил он примирительно, хотя в его тоне не было ни капли раскаяния. — Я буду паинькой. Обещаю. Ну, может, не сегодня. Может, даже не завтра. Но когда-нибудь обязательно. Давай, рассказывай дальше про свои полочки, про эти, как их, сектора. Я весь во внимании!

[indent] Он даже выпрямился для убедительности, изображая примерного ученика, который только что получил от родителей наставление хорошо себя вести и теперь старается изо всех сил. На лице застыло выражение предельной искренности и кротости, которое у любого, кто знал Амикуса больше пяти минут, вызвало бы желание немедленно проверить карманы, кошельки и не пропало ли чего ценного. Но Шарлотта же его не знала. Пока. И в этом «пока» крылась вся соль, весь кайф, и та причина, по которой он вообще согласился сюда притащиться. Новое лицо, новая игра, новая возможность доказать самому себе, что он еще жив, что он еще может вывести кого-то из себя, зацепить, заставить реагировать.

[indent] — Закончил? — Спросила Шарлотта, и в ее голосе прозвучало что-то такое... Не раздражение даже — так, легкое, едва уловимое желание прихлопнуть тапком надоедливую муху. И даже это было уже интересно. Амикус даже выпрямился, чтобы не пропустить ни одного нюанса. А девчонка в то время говорила. Про звезду, которая его не выдержит. Про балку, на которой можно повеситься. Про коробки, которые «уже заняты». Кэрроу слушал, и с каждой ее фразой внутри у него разгоралось что-то вроде охотничьего азарта, того самого чувства, которое он испытывал, когда находил игрушку, способную огрызаться. Не этих кисейных барышень, которые при виде его фамилии начинали хлопать ресницами и мечтательно вздыхать, надеясь прибиться к деньгам и связям его отца. А кого-то настоящего: с характером, с острым языком и взглядом, который выдержит не каждый.

[indent] Она даже не улыбнулась, когда предлагала ему выбрать место для петли. Ни тени юмора в голосе, одни только ледяные, выверенные интонации, которые должны были дать ему понять: я тут главная, ты никто, слушайся и не рыпайся. Амикус внутренне заржал так, что чуть не захлебнулся собственным восторгом. Ну надо же. Мелкая, рыжая, даже до его плеча не достает, а туда же — командирские замашки. И смотрит так, будто он уже испортил ей всю жизнь, хотя Мик еще даже не начал, и единственным его преступлением было желание хоть немного разбавить тоску этого склепа.

[indent] Эмоции били через край. По всей видимости жарко стало настолько, что девичья мантия пошла нахуй. Амикус, даже не собираясь этого скрывать, окинул свою новоиспеченную командиршу взглядом — откровенно, оценивающе, с тем самым выражением, за которое его пару раз в Лютном переулке пытались учить хорошим манерам, но безуспешно. Темно-синее платье, почти черное в пыльном полумраке лавки, облегало фигуру так, что у внутри что-то коротко и остро щелкнуло. Не то чтобы Амикус был голодным до женского внимания — проблем с этим никогда не возникало, Кэрроу - есть Кэрроу: деньги, имя, внешность. Но эта пигалица... было в ней что-то такое, что цепляло. Не личико даже — хотя и оно тоже было ничего, что греха таить. А то, как она держалась. Как будто вокруг нее был воздвигнут невидимый частокол, чтобы никто не подходил ближе, чем на расстояние вытянутой палочки. И чем выше этот забор, тем больше Амикусу хотелось его перелезть. Или просто пнуть ногой и посмотреть, с каким грохотом он рухнет.

[indent] Она вздохнула, и этот вздох был таким тяжелым, будто она тащила на себе, по меньшей мере, весь мир, подобно древним Атлантам. Амикус заметил, как девчонка на секунду замялась, подбирая слова, и это его почему-то развеселило еще больше. Стараешься не обидеть? Серьезно? Детка, ты вообще видела, с кем разговариваешь? Меня папаша такими словами воспитывал, от которых у домовых эльфов уши сворачивались в трубочку, а ты тут дипломатию разводишь.

[indent] — Амикус, давай сразу все уясним, — начала она, и ее голос стал мягким, вкрадчивым, почти ласковым. Амикус внутренне напрягся, но не подал виду. Такая ласковость обычно предвещала либо что-то очень неприятное, либо попытку втереться в доверие, а эта девица, судя по всему, не из тех, кто будет втираться. Она из тех, кто бьет наверняка, когда жертва расслабилась. Он даже немного зауважал ее за это. — Мне... — она сделала паузу, и он мысленно закончил за нее: «похуй». Не потому, что угадал, а потому что читалось это в ее глазах, в том, как она сжала мантию в кулаке, в едва заметном движении челюсти. Она хотела сказать «похуй», но передумала в последний момент. Потому что она хорошая девочка из хорошей семьи, которая не должна так выражаться. По крайней мере, вслух. Амикус мысленно поставил ей плюс за порыв и минус за трусость.

[indent] Дальше она разродилась тирадой про то, что ей все равно, кем он будет, и что она ответственно относится к работе, и что он должен делать, что она скажет, а если не нравится — дверь там. Смотрела при этом прямо в глаза, не отводя взгляда, и в ее голосе не было ни капли сомнения. В этот момент Амикус понял две вещи. Первая: эта девчонка действительно верит в то, что говорит. Не играет, не притворяется, не пытается казаться строгой начальницей. Она реально считает, что имеет право указывать ему, что делать, потому что она здесь старше по должности. Вторая: она даже не представляет, с кем связалась. Никакого понятия.

[indent] Он выдержал паузу. Специально. Долгую, тяжелую, такую, чтобы повисла в воздухе, как туча перед грозой. Потом медленно, очень медленно, выпрямился, отклеиваясь от стеллажа, и сделал шаг к ней. Один шаг. Не больше. Но такой, что расстояние между ними сократилось настолько, что она, наверное, могла чувствовать его дыхание. И запах — он знал, что от него всегда пахнет чем-то резким, табачным, что мать с гордостью называла «неприлично мужским».

[indent] — Знаешь, Шарлотта, — произнес он, намеренно растягивая ее имя, пробуя его на вкус, как пробуют новое вино — не глотая, а держа на языке, чтобы прочувствовать все оттенки. — А ведь ты права. Насчет работы, я имею в виду. Я, наверное, правда должен делать то, что ты скажешь. Ты же тут старшая. Опытная. Мудрая не по годам. - Он наклонил голову набок, и на его губах заиграла та самая ухмылка — наглая, расслабленная, от которой у предыдущих начальников дергался глаз уже спустя пять секунд. Насмешка была в каждой интонации, в каждом слоге, в том, как он смотрел на нее сверху вниз. — Только есть одна маленькая проблемка, — он сделал еще полшага к ней, не спрашивая разрешения, потому что не спрашивать разрешения у кого-либо было для него примерно так же естественно, как дышать серой в аду, — я, видишь ли, сюда не хотел. - Его голос становился все мягче, все вкрадчивее, и это было страшнее, чем если бы он орал. Потому что орущий Амикус — это предсказуемо. Он просто выпустит пар и забудет обо всем. А тихий Амикус — это тот, который что-то задумал.

[indent] — Ты знаешь, что я понял, пока ты тут рассказывала про свои стеллажи и сектора? — Он наклонился чуть ниже, так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и в его глазах плясали веселые чертики, такие же наглые и неудержимые, как и он сам. — Что это все — полная хуйня. И не потому, что я ленивый, а потому, что ты сама это ненавидишь. Ты тут, — он повторил ее жест, обводя рукой полки, — сидишь и скучаешь. Вытираешь задницу Глемпи. Мечтаешь о чем-то, но делаешь вид, что это не важно, потому что так надо. Потому что ты хорошая девочка, которой надо, чтобы папа похвалил, да?

Он заметил, как она чуть заметно дернулась на слове «папа». Или показалось? В этом тусклом свете, трудно было сказать наверняка. Но что-то такое мелькнуло в ее глазах — какая-то быстрая, неуловимая тень, которую она тут же задавила обратно, заперла на три замка и сделала вид, что ничего не было. Интересно. Очень интересно. У каждого есть свои скелеты в шкафу, и Амикус обожал вскрывать чужие, вытряхивать оттуда все содержимое на пол и смотреть, что из этого можно использовать для развлечения. Скелеты, надо сказать, имели привычку подтанцовывать под его музыку, если правильно к ним подойти.

[indent] Он выпрямился и, прежде чем она успела ответить, развернулся и направился к ближайшему стеллажу. Не торопясь, с видом человека, который гуляет по картинной галерее, а не по рабочему месту. Провел пальцем по гладкой поверхности какого-то артефакта — маленькой стеклянной сферы, внутри которой лениво кружились искры. Взял ее, покрутил в руках, посмотрел на просвет.

[indent] — Скажи, — обернулся через плечо, и в его голосе зазвучало искреннее, почти детское любопытство, — а если я сейчас это разобью, ты взбесишься? Хотя бы потому, что придется объяснять старому пердуну, почему на полке не хватает одной безделушки? Или тебе вообще все равно?

[indent] Он поставил сферу на место, внимательно наблюдая за девчонкой. Ничего даже не разбил. Пока что. Потому что разбить — это слишком просто и слишком быстро, а ему нравилось растягивать удовольствие. Как кошке, которая играет с мышкой: не убивать сразу, а отпускать, давать чуть-чуть надежды, а потом снова хватать лапой.

[indent] — Ты, наверное, думаешь, что я мудак, — продолжил он, возвращаясь к ней, но не останавливаясь на том же месте, а проходя мимо, почти вплотную, слегка задевая ее локтем. — И ты права. Мудак, каких мало. Но я хотя бы честный мудак. Я здесь, потому что меня заставили. А ты? Ты здесь, потому что... ну, потому что - что? Мечтаешь стать великим артефактологом? Спасаешь мир от некачественных громкоговорителей? Или, может быть, — он обошел ее кругом вместе со стеллажом, который она подпирала, остановился прямо перед ней и уставился в ее глаза с такой пристальностью, будто пытался прочитать там ответы на все вопросы сразу, — у тебя есть какая-то другая причина? Что-то такое, ради чего ты готова терпеть эту богадельню, этого старого хрыча и даже меня?

[indent] Он скрестил руки на груди, и ждал. Ему было интересно, что она скажет. Ему было интересно, как она отреагирует. Ему было интересно, будет ли она продолжать играть в строгую начальницу или сорвется, наорет, выгонит его вон, и тогда он с чистой совестью вернется домой и скажет отцу, что он пытался, но эта истеричка не дала ему шанса проявить себя. А, может быть, она сделает что-то совсем другое, что-то, чего он не ожидает. И это «может быть» сейчас было самым интересным во всем этом дне.

[indent] — А коробки, — добавил он небрежно, как будто вспомнил о чем-то совершенно неважном, — подождут. Они же у тебя, кажется, уже заняты. Лично тобой. Не буду мешать, — он вновь широко, нагло улыбнулся, и в этой улыбке было все: и вызов, и веселье, и обещание того, что он не отстанет, даже если она сейчас выставит его за дверь. Потому что Амикус Кэрроу никогда не отставал. Это было, пожалуй, единственным, чему его научила жизнь. Если тебе что-то интересно — лезь туда, даже если там крокодилы. Если кто-то тебя заинтересовал — не уходи, даже если тебя выгоняют. И если какая-то рыжая девчонка смотрит на тебя так, будто ты — дерьмо на ее любимых туфлях, значит, она уже проиграла.

[indent] — Удивил, — сказала Фоули. И улыбнулась. Легко, открыто, просто.

[indent] Амикус смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри пускает корни что-то теплое и едкое одновременно — будто кто-то плеснул огневиски в стакан с утренним кофе. Ну надо же. Рыжая не только огрызалась, но еще и умела признавать поражение в мелочах, чтобы выиграть в чем-то большем. Это было уже не просто забавно. Это было, блядь, интересно. Потому что люди, которые никогда не сдаются — были скучными. Предсказуемыми, как расписание поездов на центральном вокзале: всегда знаешь, что они скажут, знаешь, как ответят, знаешь, что в конце концов они устанут и либо сломаются, либо уйдут в глухую оборону, из которой их уже не выкурить. А эта девчонка была другой. Она могла признать, что ее оппонент прав — хотя бы в чем-то, — но при этом не складывала оружие. Она перегруппировывалась. И это, черт возьми, вызывало уважение.

[indent] Кэрроу слушал, как Шарлотта называет его «избалованным родителями мальчиком», наблюдал, с какой явной насмешкой она скользит взглядом по его фигуре, как заботливо вкладывает яд в слова о его силе и уверенности, и осознавал: это чертовски заводит. Она била наугад, старалась задеть, но лишь подогревала в Кэрроу интерес. Какая классика, детка. Это же прием из учебника «Как задеть высокомерного парня за пять простых шагов», шаг третий: «Уколоть его гордость, намекнув, что он ничего не добился сам». Фоули даже не подозревала, что Амикус мог бы написать к этой книге предисловие, потому что за двадцать лет он слышал оттуда все. Что он избалованный. Что он ни на что не годный. Что он позорит фамилию. Что он разочарование семьи. И каждое из этих слов когда-то было сказано человеком, чье мнение для него что-то значило. Но эта рыжая? Она — никто. Пока что. Новая игрушка, новый вызов. Обижаться на слова зазнавшейся глупышки — было уделом тех, кто не понимал правил. А Амикус понимал их прекрасно: либо ты смеешься, либо ты плачешь. Он всегда выбирал первое.

[indent] Она подошла близко — очень близко, и на секунду в голове у него пронеслась шальная мысль: «Не боится. Вообще ни капли. Или боится, но виду не подает». Второе было даже круче первого. Потому что бесконтрольный страх — это жалко. А страх под контролем — это сила. Это то, что заставляет тебя делать глупости, но не позволяет отступать. И когда ее горячее дыхание обожгло его мочку, когда она шепотом признала, что он ее задел — Амикус почувствовал, как по позвоночнику пробежал короткий, острый импульс. Не от слов. От близости. От того, КАК она признала свою слабость. От того, что рискнула. И это было, блядь, восхитительно.

[indent] Он даже не шелохнулся. Стоял, как вкопанный, наблюдая за тем, как она отстранилась, как улыбка сползла с ее лица, а во взгляд плеснули раскаленной стали. И когда она обошла его, когда бросила напоследок про Глемпи и про то, что ей «похуй» — Амикус наконец-то рассмеялся. Негромко, хрипловато, с той ноткой искреннего веселья, которая появляется, когда ты понимаешь, что нашел что-то стоящее в этом сером, пыльном, беспросветном тлене.

[indent] — Шарлотта, — позвал он, не повышая голоса, но так, чтобы она точно услышала. В его тоне не было ни капли злости или обиды — только то самое ленивое любопытство, которое обычно предшествовало чему-то не очень хорошему. Исключительно для окружающих. Для него самого — просто очередному забавному приключению, заканчивающемуся обычно порцией пиздюлей со всех сторон.

[indent] Кэрроу не спешил. Он вообще никогда никуда не спешил, если только за ним не гнались разъяренные служители правопорядка или подпитые защитники чести прекрасных дам. Амикус вытащил из кармана пачку «Gauloises», небрежно щелкнул по дну, выбивая сигарету, и зажал ее между губ, пока не закуривая. Ему нравился этот жест. Он отточил его до уровня мастерства. Потому что это бесило отца. И потому что это выглядело круто — особенно в полумраке старой лавки, где пылинки танцевали в лучах магических звезд, а на полках в посмертном саване расположилась тоска, которую можно было разогнать только правильным отношением к жизни.

[indent] — Ты, конечно, богиня слова, — продолжил свою речь парень, поворачиваясь к Фоули лицом и прислоняясь бедром к прилавку. — Серьезно. Я прямо прослезился. Такая проникновенная речь, столько боли... — Он коснулся пальцами груди, после изобразив, что вытирает слезу, но в его глазах по-прежнему плясали черти. — Только вот что, милая. Я когда папеньку твоего упомянул, у тебя глаз дернулся. Вот тут, — он указал пальцем на собственную скулу. — А потом ты быстро взяла себя в руки, улыбнулась и пошла в атаку. Красиво, кстати, сделано. Браво! Но я заметил.

[indent] Похлопав себя по карманам брюк, Кэрроу обнаружил пропажу довольно привычной вещи, с которой обычно не расставался: обычной магловской зажигалки. Пришлось выкручиваться. Он щелкнул пальцами, и на кончике указательного вспыхнул язычок пламени, которым он прикурил сигарету — демонстративно, нарочито небрежно. Затянулся, выпустил струю дыма в сторону потолка, наблюдая, как она растворяется среди блядских звезд, и только потом вновь перевел взгляд на Шарлотту.

[indent] — Так что не надо пытаться ужалить меня побольнее, ладно? — В его голосе зазвучала мягкая, ленивая насмешка. — У тебя не выйдет и ты расстроишься. Потому что я, знаешь ли, не скрываю, что я мудак, хоть ты так и не считаешь, как ты говоришь. А ты — хорошая девочка, правильная, ответственная. По своей воле работаешь с Глемпи, да, - он снова усмехнулся, будто бы все, что он сказал – один сплошной каламбур, - и по своей же воле ненавидишь все, что тебя окружает. Я сделаю вид, что я верю, если тебе так будет проще.

[indent] Амикус сделал еще одну затяжку, наслаждаясь терпким вкусом табака, смешивающимся с запахом пыли и старых книг. Он оттолкнулся от прилавка и начал медленно расхаживать по залу, не глядя на Шарлотту — специально, чтобы создать иллюзию, что ему все абсолютно равно, но в то же время не позволяя ей выдохнуть. Кэрроу остановился у окна, глядя на мокрый снег за стеклом, и усмехнулся чему-то своему. На улице было мерзко, сыро, серо — как в душе у каждого, кто застревал в Лондоне дольше, чем было нужно. Амикус вдруг подумал, что ему, в общем-то, всегда было срать на погоду. Он умел найти способ развлечься независимо от того, светило солнце или лил дождь. Вопрос был в другом — захочет ли эта рыжая развлекаться с ним. Или продолжит играть в строгую начальницу, пока не выгорит изнутри окончательно?

[indent] — Знаешь, что я предлагаю? — Он повернулся к девчонке, туша сигарету о подоконник и даже не думая извиняться за пепел. — Давай сбежим. — В его голосе зазвучали веселые нотки, опасные, как лезвие бритвы, которую протянули по горлу. — Нет, я серьезно. К хуям эту богадельню. У тебя уже глаз дергается, когда ты на эти коробки смотришь. Еще пара часов — и ты либо взбесишься, либо впадешь в кому от скуки. Я предлагаю третий вариант.

[indent] Он усмехнулся и щелчком отправил окурок в урну, даже не глядя. Попал, конечно. Он всегда попадал. Это был один из немногих талантов Кэрроу младшего, не связанных с магией: точный глазомер и полное отсутствие уважения к правилам.

[indent] — Пойдем выпьем чего-нибудь. Кофе. Пива. Или чего покрепче, если ты не боишься испортить репутацию правильной девочки. — Он слегка склонил голову набок, пытаясь предугадать реакцию Шарлотты. — Тут недалеко есть одно интересное местечко. Час-другой — и вернемся. Глемпи даже не заметит.

Отредактировано Amycus Carrow (2026-04-05 00:03:49)