Селестен Одли замер на пороге полицейского участка, позволяя себе короткую паузу — всего пару секунд, чтобы уловить атмосферу места. Дождь стучал по козырьку над входом, капли стекали по стёклам, размывая очертания улицы. Внутри пахло не только табаком и старым кофе, но ещё и чем‑то неуловимо тревожным: смесью пота, страха и затаённой лжи. Он чуть повернул голову, уловив движение за спиной — это Муди, как всегда, проверял, нет ли слежки. Селестен не стал оборачиваться: он и так знал, что напарник сейчас хмурится, поправляет проклятый галстук и мысленно раскладывает план действий по полочкам. Вместо этого он сосредоточился на деталях: тлен, сквозивший из каждого уголка, трещины в плитке у входа, словно порталы в преисподнюю, следы от обуви на полу — маггловские ботинки, не сапоги авроров. Всё это складывалось в картину, которую он привык читать как открытую книгу.

Лестен был человеком системы. Порядок, точность, контроль — вот что составляло основу его характера. Он не верил в интуицию так, как верил Муди; его оружием были логика, опыт и отточенные навыки. Хладнокровие не было маской — оно было сутью. В самых опасных ситуациях, когда другие теряли голову, он оставался спокоен, потому что знал: паника — первый враг. Когда Аластор бросил ему короткое: «Запомни: ты — Эндрюс. Я — детектив-сержант Морган», Селестен едва заметно кивнул и ответил ровным, бесстрастным голосом:

— Понял. Криминалист Эндрюс. Из комиссии. Вежливый, но настойчивый. — Он на мгновение задержал взгляд на лице Муди. — И никаких лишних вопросов, пока не допросим всех троих. Верно? - Селестен знал: напарник ценит его исполнительность и не любит пустых слов. В глубине души он даже испытывал что‑то вроде уважения к этой манере Муди — чуть резкой, чуть параноидальной, но неизменно эффективной. Сам Селестен действовал иначе: без лишних эмоций, без театральных жестов. Его сила была в выдержке.

Они вошли в холл. Селестен сразу отметил, что маггловские полицейские - это что-то о типичном. Сколько бы раз он не видел их, все смотрелись одинаково устало, будто это состояние передавалось воздушно-капельным путем среди всех представителей этой гордой профессии. Он мысленно усмехнулся: «Они даже не догадываются, что перед ними авроры. И хорошо. Меньше вопросов — меньше проблем». Подойдя к стойке дежурного, Селестен действовал чётко, без суеты. Достал удостоверение — блестящую металлическую пластинку с гравировкой, которая на самом деле была зачарованной подделкой, — и положил его на стойку рядом с предписанием.

— Криминалист Эндрюс, — произнёс он, глядя прямо в глаза дежурному. — Сопровождаю детектива Моргана. У нас чёткие инструкции: допросить всех задержанных по делу о поджогах в Брикстоне. Без исключений. - Его голос звучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась стальная уверенность — та самая, что не раз спасала его от неудобных и глупых вопросов. Селестен молчал, не отводя взгляда. Он знал: в таких ситуациях молчание работает лучше любых угроз. В этот момент он вспомнил свой первый допрос — в те самые далекие времена, когда наставник заставил его часами сидеть напротив манекена, тренируя выдержку. «Ты должен стать стеной, — говорил тогда старый аврор. — Стеной, которую не пробить ни криком, ни мольбой, ни ложью». Тогда это казалось абсурдом. Теперь он понимал: это и есть суть их работы.

Когда они оказались в коридоре, Муди тихо отдал распоряжения насчёт чар. Селестен коротко ответил:
— Будет сделано. Отвод глаз, шумоизоляция и сигнальные чары на дверь. Как только введут подозреваемых.
Он не стал уточнять детали — зачем? Движения были отточены до автоматизма, три простых правила, три истины, что были для обычного служащего аврората не в новинку.
Оказавшись в комнате для допросов, Селестен окинул помещение взглядом. Голые стены, скудная обстановка, зеркало на стене — наверняка с наблюдательной комнатой за ним. Всё было призвано вселить в душу допрашиваемых страх, посадить их на неудобном стуле, чтобы каждая минута на нём показалась пыткой. Он подошёл к этому зеркальному окошку, склонив голову к плечу, с лёгким прищуром вгляделся в темноту за ним. Призрачную, поддельную. А затем проговорил чары отвода глаз, хотя сложно было бы представить тех смельчаков, что отважились бы за ним посидеть.

Он занял место напротив того, где сел Муди, проверил расположение волшебной палочки в кобуре, методично поправил её — так, чтобы в любой момент можно было её схватить. Взгляд скользнул по часам на запястье: пятнадцать минут до появления первого задержанного. Время тянулось медленно, но Селестен привык к этому. Ожидание — часть работы. Иногда оно было хуже самого допроса, потому что заставляло думать. А думать о чём‑то, кроме задания, было опасно. В голове всплыли слова Муди о легилименции. «Несчастные магглы или марионетки?» Селестен мысленно усмехнулся. Для него не было разницы. Он умел читать людей — не только с помощью магии, но и по мимике, жестам, интонациям. Годы тренировок научили его замечать мельчайшие детали: подрагивание век, непроизвольное движение пальцев, слишком долгую паузу перед ответом. «Ложь всегда оставляет следы, — размышлял он. — Как магия оставляет следы на стенах. Нужно только уметь их видеть».

Шаги в коридоре заставили его сосредоточиться. Лязг засова, скрип двери — скоро всё начнётся. Селестен глубоко вдохнул, выравнивая дыхание. Он был готов. Готов к любым неожиданностям, к любым уловкам, к любой лжи. Готов поддержать Муди — молча, эффективно, без лишних слов. Когда дверь приоткрылась, он слегка наклонил голову, словно подчёркивая формальность момента. Лицо оставалось каменным, но глаза — холодные, проницательные — уже изучали ... вошедших. В них не было ни осуждения, ни сочувствия, только чистый расчёт. Вопреки распоряжению Муди в допросную завели сразу всех троих. Селестен предпочел не комментировать это ровным счётом никак, всё и так было ясно без разбора полётов - маглы, распознав в незваных гостях скрытую угрозу решили поставить их в заведомо проигрышное положение. Допрос одного не равен допросу толпы, ведь еще неизвестно, как они себя поведут, заручившись негласной, а быть может, и вполне откровенной поддержкой друг друга. Лест бросил короткий взгляд на Муди, максимально незаметно дернул рукой под столом, выуживая древко, и прошептал короткую формулу чар.  Магия потекла плавно, почти незаметно, окутывая дверь невидимой пеленой. Чары отвода глаз. Чары шумоизоляции и чары обнаружения. «Что ж, — мысленно повторил Селестен, —  Только не лгите. Мы всё равно узнаем правду. А если не узнаем сразу — найдём способ заставить вас сказать её»

Отредактировано Selesten Audley (2026-06-04 23:12:34)

Каменная кладка стены влажно холодила макушку, которой темноволосый мужчина едва заметно бился, покачивая головой, то ли медитировал, то ли пытался упорядочить собственные мысли. В обглоданную временем и отсутствием нормальной уборки бывшебелую фаянсовую крошечную раковину в клетке билась каплями холодная вода.
Джэк пытался сосредоточиться на этом звуке, чтоб окружающий гомон перестал доноситься до него, мешая думать. Раз, два, три, четвертая капля вылетает с какой-то задержкой, от того особенно звонко бьется о металлическое сито слива, вынуждая мужчину поморщиться.

Раз.

Он закрывает дверь своей конторы, опускает гремящую металлическую решетку, делает два оборота ключа в нижнем замке, а потом не может понять, забрал ли он ключи с собой или нет. Действия, отработанные до автоматизма мозг просто перестает фиксировать, внушая [иллюзию] того, что ты все делаешь, как положено, не допуская ошибок. И это самое страшное, потому что в какой-то момент ты совершишь промашку, и она останется незамеченной, пока ты не хватишься того, что действительно важно. Проверить, [правда] ли он забрал ключи тогда, двенадцатого апреля, Грэм не мог, потому что все его личные вещи сейчас хранились в прозрачном целлофановом пакете, заклеенном стикером с его именем на нем. И это беспокоило. В какой-то степени даже больше, чем его нахождение в участке. Потому что с ним он поделать в данный момент ничего не мог,  а вот вспомнить, оставил ли он ключи в замке или вытащил их, мог хотя бы попытаться.

Два.

Он слышит шум человеческой толпы с параллельной улицы. Шум приближается, слышны полицейские сирены, но внутри него нет никакой тревоги, будто бы он знает, что надо подождать еще пару минут, и ощущение присутствия станет полным. Долговязый брюнет поднимается во весь свой рост (достал он ключи из замка или нет, черт побери) и видит, как приближается толпа. А в голове разве только [шепот] раздается, максимально похожий на его собственный, вопрошающий, почему он все еще стоит здесь.
Разборки в Брикстоне были делом куда более обычным, чем бесплатные [напитки] в баре за углом, но Грэм никогда не испытывал особого к ним интереса. Отец так воспитал - заниматься нужно своим делом, оставляя перекрой существующей действительности тем, кто хочет получить главную [силу] этого мира. Он же в воде не тонет и волну не гонит, но не в этот раз.

Три.

В его ладони бутылка темного зеленого стекла, из которой торчит максимально до влажности промасленная тряпка. Чья-то рука подносит к тряпке зажигалку. Не это пластмассовое дерьмо из ближайшего супермаркета, а какую-то необычную, пламя от нее появляется на секунду, после чего раздается громкий крик, и Джэк бросает бутыль в сторону приближающегося полицейского кордона. Его темно-синий костюм безбожно испачкан, а потому он бросает пиджак на одну из припаркованных и максимально разбитых машин, и закатывает рукава несвежей рубашки. (может, эти клятые ключи остались в пиджаке, и теперь он никогда их не найдет, а запасной комплект остался в закрытом офисе).
Мужчина смеется, закрывая лицо ладонями. На запястье непривычно пусто. Часы, подаренные еще дедом на совершеннолетие, теперь тикают оглушительно в том же пакете, который возвращать в ближайшее время ему никто не собирался.

Четыре.

Лязганье капли, приходящейся на металлический ободок слива в раковине, гаснет в грохоте дверного замка двери его камеры.
- На выход, - раздается безликий голос. Щелкнули в суставах от долгого сидения колени, когда Грэм поднялся на ноги и инстинктивно потянулся, схлопотав тут же толчок в бок, явно демонстрирующий, что ждать его никто не будет.
Он выходит в коридор первым, но боковым зрением замечает, как следом за ним вытаскивают двух женщин - одна помоложе, смотрит волчонком вокруг, вторая постарше, и в ее взгляде читается даже какая-то надменность - которых задержали вместе с ним. Их лица ему совершенно незнакомы, впрочем, может, он знаком им, в конце концов, владелец юридической лавки в его районе может быть известен в определенных кругах, потому Грэм едва заметно кивает обеим, после чего оказывается в крошечной каморке, в которой уже через минуту становится нечем дышать.
- Грэм, - бросает он в сторону первого заговорившего с ним. - Моя фамилия Грэм, а не Уильямс, - с грохотом в допросную затаскивают еще стулья, а следом и женщин. Они усаживаются тесно друг к другу, после чего Джэк ловит свое отражение в зеркале напротив и изо всех сил удерживается от того, чтоб приветственно не взмахнуть рукой тем, кто, наверняка, сидит с той стороны.
- Про погоду, знаете ли, сказать ничего не могу, несколько дней не бывал на улице, а газету с метеорологической сводкой в камеры не заносят. Политику не обсуждаю принципиально, в нашем районе за такое можно и в челюсть схлопотать. А в прошлые выходные, я закрыл свою нотариальную контору, а потом каким-то образом оказался в самой гуще протестных событий, вмешиваться в которые не имел ровным счетом никаких планов.
Взгляд его голубых глаз сосредоточен и внимателен. Просто очень хочется помыться и гладко побриться.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-06-05 11:30:42)

Яркий розовый лак на коротких девичьих ногтях облупился еще пару дней назад, говорила Клоди, что не стоило брать эту ядовитую жижу на заправке, качество будет все равно, что жвачку на ногтевую пластину приклеить, отвалится через пару часов. Но цвет в пузырьке был такой манящий, буквально электрический, что хотелось верить, что и на ногтях он устроит такое же безумное действо.

Однако, на выходе Хлоя получила барби маникюр, совершенно не сочетающийся с ее внешним видом. Ну, где вы видели такую нежнятину, когда хозяйка этих рук густо мажет глаза черным, причесывается раз в два-три дня, предпочитает черные балахоны и расхлябанные кеды нормальной одежде.

- Видела бы тебя твоя мать, она бы все глаза выплакала, - говорила ей нана каждое утро, провожая внучку на работу в магазин товаров для охоты и рыбалки. Но мать не могла видеть свою дочь уже три года, после того, как умудрилась покончить с собой после ухода своего третьего мужа. К слову сказать, пыталась она исправно. Каждый развод неизменно заканчивался попыткой суицида, но в первые два раза Хло успевала вызвать скорую и заматывать матери распоротые руки кухонными полотенцами, пока та вяло шептала что-то извинительное, а на третий раз пришла домой слишком поздно и застала ту уже окоченевшей.

Смерть матери не сломала ее. Хлоя была поломана задолго до того, как та сумела сделать то, что так долго планировала.
Бабушка, тут же перебравшаяся после смерти дочери к внучке в дом, пыталась как-то спасти девушку от падения глубокую яму, но старушке не хватало ни сил, ни характера. Хло исправно приносила домой деньги, целовала бабушку в сухую напудренную щеку, но уходила из дома почти каждую ночь.

Как ее, такую беляночку, приняли в чернокожую общину. до сих пор оставалось загадкой для многих чужаков, но свои знали: блондинистая истеричка - девушка Дарнелла с Колдхарбор-лейн, известного уличного бойца и одного из лидеров движения против полицейского беспредела. Он с легкостью мог посадить ее к себе в карман, до того велика была их разница в росте и прочих параметрах, но даже этот детина замолкал, как только его девушка распалялась и принималась планировать очередные бунтовские акции, всем видом демонстрируя, что ей терять нечего.

Потому, вероятно, сейчас она с самым спокойным на свете лицом сидела на жесткой лавке в своей клетке и грызла оставшиеся на руках ноги, попутно сплевывая хлопья розового лака для ногтей себе под ноги. Тот отдирался так легко, будто бы и не держался ни на чем, и сыпался на темный казенный пол словно лепестки вишневого дерева в расцвет цветения.

Она знала, за что ее взяли, почему еще не кормили, сколько продержат, когда вынесут очередное предупреждение, нагрузят общественными работами и прочтут лекцию о том, как важно быть ответственным членом общества.
Чего уж греха таить, это был не первый ее привод в участок. Но никогда ничего криминального, кроме неповиновения за ней не наблюдалось, потому что ловкость рук позволяла быстренько прикинуться бедной овечкой в гуще событий, так будет и в этот раз, уверяла себя блондинка.
Нана уже, наверняка, в курсе новостей, поэтому волноваться о ее отсутствии не станет. Да и Дарнелл обязательно навестит ее, принесет что-то из продуктов. У них своих не бросают.

Волновало другое. Часть воспоминаний последних беспорядков у нее были словно в тумане. А ведь в этот раз она выходила абсолютно трезвой. Даже от таблетки, предложенной Тришей отказалась, до того ее переполняла ненависть к произволу и власти, что дополнительные допинги не требовались. Но сколько она не пыталась восстановить хронологию событий того дня, снова и снова утыкалась в какую-то стену невозможности вспомнить. Аж голова заболела. Но и сидела в этот раз она слишком долго, а значит, что-то было непростое, раз с ними решили повозиться, а не раздать пинков, как обычно, и распустить по домам.
Завтрак все еще не давали, значит, вместо завтрака будет допрос. Слабовато, усмехнулась девушка собственным мыслям, будто бы голодные задержанные будут охотнее идти навстречу. За казенные помои из миски она продаваться не собиралась.

Но ждать долго не пришлось. Конвоир указал на выход, заложив пальцы в задние карманы джинсов, Хлоя картинно развязно двинулась в сторону указанного направления душной допросной, в которую их решили запихать массово. Усевшись между уставшим джентльменом и истерично дергающейся дамочкой, Хло откинулась на спинку неудобного стула, скрестила руки на груди и приготовилась молчать.
Нет. адвоката требовать она не собиралась. На хорошего денег нет, а государственный защитник здесь ни к чему, сами разберутся.

Мужчина заговорил, Хлоя, глядя прямо перед собой в мутное зеркало отметила, что тот вел себя довольно спокойно, как ведут себя только невиновные люди, попавшие в неприятности и истово верящие, что все это недоразумение. Женщина же напротив вела себя иначе, как только она открыла рот, на лице у девушки сложилась сама собой гримаса отвращения.
- Да, блять, - тихо, но четко проговорила она, - к чему вообще все эти разговоры? Поплачьте еще, - бросила она через плечо в сторону дамочки. - нас выпустят ровно тогда, когда эти конторские крысы составят кучу своих супер-мега-важных отчетов, повесят на нас весь урон от случившихся погромов, а потом пойдут набивать свои животы элем и сосисками, пока чернокожие дети будут безнаказанно погибать в нашем районе, не так ли, господа?

Отредактировано Alecto Carrow (2026-07-01 16:07:58)

Увидев, как в комнату вместо одного подозреваемого по очереди – один за другим – ввели троих, а затем внесли три дополнительных стула, Аластор нахмурился, раздраженно постукивая пальцами по столешнице. Он подумывал рявкнуть что-то вроде «Эй, там, я сказал по-одному!» - подражая своей обычной рабочей манере, знакомой каждому аврору и новичку в штаб-квартире, однако черный костюм магловского инспектора, неуютно сдавливающий грудь и плечи, неприятно сокращал сегодняшний список доступных Муди полномочий. И мужчина промолчал: бесполезно. Если кто-то в магловском участке решил подгадить им с Селестеном, саботируя официальный допрос, подкреплённый пусть и фальшивыми, но довольно добротными корочками – не ему с этим спорить. В условия чужих владений, все что оставалось – работать с тем, что есть; так даже лучше – посмотреть, кто из задержанных сломается на старте. И старший аврор задал свой первый вопрос, не распаляясь на приветствия. Задал, и тут же получил цепочку типичных для ситуации ответов, плотно завязанных на простом человеческом раздражении; ответов, заставивших старшего аврора лениво хмыкнуть, в уме пересчитывая схему разговора.

Допросная заполнилась людьми, дверь в нее благополучно закрылась, отсекая внешний мир от внутреннего, и виновники бунта заняли свои места, досадно вздыхая. «Морган» поднял взгляд на маглов, ненадолго задерживаясь глазами на каждом. Грэм, усевшийся на правый крайний стул, ближе к двери, держался ровно, почти спокойно – слишком спокойно для человека, проведшего три дня в камере и только что мимоходом поправившего дознавателя тоном, не терпящим правок. Женщина постарше сидела на стуле слева, ближе к стене, обеспокоенно бегая вокруг себя глазами – ее речь про мать не вызывала у Муди сочувствия, ведь он не имел привычки к излишней сентиментальности, однако непонимание ее было вполне себе искренним, и за это стоило зацепиться. Девица же помоложе, занявшая стул посередине и тут же вставившая свои пять кнатов ругани в общий разговор, смотрела теперь на Аластора с тем вызывающим раздражением, которые не спрятать ни за улыбкой, ни за мягкостью черт, ни за нежным розовым платьишком, в которое наряжают маминых принцессок – у девчонки было выражение лица низзла, готового цапнуть за нос любого, кто сунется к нему с неправильным вопросом. Тем не менее, Аластор и Селестен были не из пугливых.

Старший дознаватель выждал несколько секунд после своего первого вопроса и цепочки ответа на него, позволяя заключенным прочувствовать тяжесть собственного внимательного взгляда, готового прожечь в них дыру похлеще дырки от бублика, а затем заговорил – негромко, но отчётливо, так, чтобы каждое слово в этой душной и тесной допросной прозвучало отдельно. Взгляд волшебника при этом скользил от лица к лицу маглов, фиксируя не только мимику подозреваемых, но их отчётливую нервозность, смешанную с показательным раздражением и усталость.

- Я – детектив-сержант Морган. Это мой коллега, криминалист-эксперт Эндрюс. Мы из специальной следственной комиссии, занятой расследованием брикстонских беспорядков, - демонстрация корочки была неуместна и Аластор лишь кратко похлопал ладонью по нагрудному карману пиджака, поднимаясь на ноги и медленно прогуливаясь по небольшой допросной.

Меряя шагами помещение, маг остановился у дальней стены, почти у самого зеркала, и развернулся лицом к подозреваемым, глядя на троицу сверху вниз – даже такая незначительная разница в высоте давала ему дополнительное преимущество, и Аластор пользовался им без зазрения совести. В черепной коробке мага тем временем происходил тщательный мыслительно-аналитический процесс. И главным объектов этих размышлений была дерзкая девица, занявшая место на среднем стула.

- Пересядьте на этот стул, мисс, - Муди поймал в поле зрения защитницу чернокожих, ненадолго скрещиваясь с ней взглядами и, приблизившись к единственному в комнате столу вплотную, как можно спокойнее указал на стоящий напротив Селестен стул. Свои допросы Аластор предпочитал начинать с повышенных тонов, не распаляясь на сопли, однако с маглами в магловском полицейскому участке – правила была немного другие. Дракл бы побрал Скримджера с его «гениальными идеями»! – Вот сюда. К мистеру Эндрюсу. Пошустрее, пожалуйста, - волшебник смотрел на девчонку и видел: она не боится – она зла. А злость – плохой советчик, заставляющий ошибаться. Ко всему прочему, шатен гиппогрифа съел на таком типе людей, как эта юная бунтарка; знал, что такие девицы не ломаются под давлением, - они начинают давить в ответ, и если продолжать в том же духе, допрос превратится в перепалку, из которой никто не выйдет победителем. Значит, её нужно было отдать тому, кто умеет работать иначе. Потому как Муди иначе не умел – давление было его рычагом, и чрезмерно-большого терпения требовало не меняться в лице, приглашая маглу усесть напротив Одли.

Дождавшись пока самая младшая из потенциальных зачинщиков таки пересядет – с крайней степенью неохоты, исказившей юное лицо, - Аластор отодвинул от стола третий свободный стул, со скрежетом скользя ножками по полу, и установил его напротив двух оставшихся заключенных, тяжело опускаясь на жесткую сидушку. Швы черного пиджака и белой рубкшки напряглись, в очередной раз сдавливая мышцы рук и груди, и старший аврор нахмурился, откидываясь на деревянную спинку. Придавая всему своему виду скучающее, но ниразу не расслабленное положение – цепкий взгляд его без устали скользил с лица на лицо, остановившись с конечном счета на мужчине.

- Мистер Грэм, - произнес маг достаточно громко, чтобы все внимание обратилось именно на него, а не на девицу с Селестеном, скрытых за его широкими плечами. Голос Муди, звучал ровно, но от этой ровности становилось только тревожнее, потому что в ней не было ни капли человеческого тепла, типичного быть может для магловских констеблей. – Вы сказали, что закрыли контору. Во сколько? И что было дальше? Ваше последнее воспоминание, когда ключ повернулся в дверном замке.

А пока Грэм думал, формулируя свой развернутый ответ, «Морган» перевёл взгляд на женщину постарше, и голос его стал чуть тише. Аластор знал и пользовался этим знанием довольно часто; знал, что тишина, из которой нет выхода, тишина, которая не возразишь и которую не перебьешь – давит на перегруженную психику сильнее любого крика. А эмоциональное состояние женщины было как минимум за пределами нормальной границы – она волновалась, искренне, целенаправленно и глубоко. И ее волнение играло аврорам на руку.   

- Ваше имя? - «Морган» сделал паузу, оставляя женщине простор для ответа, а затем продолжил. – Вы сказали – вышли из аптеки и пошли домой. Какой дорогой вы обычно ходите? Подробно, пожалуйста, - быстрым движение руки извлек из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и шариковую ручку с кнопочным механизмом. Нарушив духоту комнату кратким щелчком, коснулся бумаги стержнем, возвращая взгляд к к каждому из маглов поочередно. Пользоваться ручкой в противовес привычному перу было странно, но аврорская служба и не на такой героизм толкала своих сотрудников, - я все запишу.

Шаги ее нарочито медленны и становятся буквально по-старушечьи шаркающими, когда со стороны ее принимаются еще и подгонять. Она уже за решеткой, ничего страшнее в этих стенах с ней не сделают. Изобьют? Однажды она переживала и такое. По лицу не били, а вот жопа и бедра были аж иссиня-черные к тому моменту, как она отдала долг своему городу и выполнила трудовые работы, на которые была отправлена в качестве наказания. Такое себе наказание. честно говоря, сделать свой район чуть более чистым. Бояться здесь ей было совершенно нечего. Ведь из всех погромщиков взяли только их троих, видимо. Да и кажется, нынешние господа для подобных методов слишком интеллигентны, а даже если и нет, Хлоя готова дать руку на отсечение, что дамочка поднимет вопль, а слишком спокойный джентльмен примется заступаться.

Таких она знала. Живут свою лучшую скучнейшую размеренную жизнь, верят, что пока поступают правильно, ходят правильно, думают правильно, по всем законам общества, членами которого являются, то и в жизни у них будет все хорошо. Сюрпрайз-сюрпрайз, ни хера хорошего в такой жизни нет. Останется только в старости оглянуться и увидеть, что жил, как амеба на стеклянной пластине под микроскопом сильных мира сего. А для себя не сделал ровным счетом ничего. Ровный пульс - это не для нее.

Иногда складывалось ощущение, что со смертью матери в девушке включился режим самоуничтожения, и оставалось только догадываться, что именно поставит точку в ее жизни, однако, в одном она была уверена точно, Хлоя Гордон не откинется в собственном доме, ни от старости, ни от чего бы там ни было. Она сгорит, как факел, желательно оставив о себе парочку городских легенд. Хотя бы на улицах своего родного района.

На стул она не села, а шмякнулась от души, покривившись от скрипа, что издали ножки об выщербленный видавший виды пол в допросной. Руки снова скрещены на груди. Кто-то слишком умный будет говорить о том, что этот жест в рамках психологических исследований говорит о том, что человек старается максимально закрыться и не идет на контакт. На контакт блондинка, разумеется, идти не собиралась, но ее жест обозначал лишь то, что излишню свою нервозность она предпочитала прятать именно так, чтоб не ковырять пальцы, не грызть ногти и не обдирать остатки лака на них, напрочь сдавая внутреннее смятение и усталость. А еще есть так хотелось, просто ужас.

Она просто цокает языком, трясет головой, а после, прищурив левый глаз внимательно смотрит на мужчину перед собой.
- А есть кому-то какое-то дело, те вы, за кого я вас принимаю или нет? Мое мнение в этих стенах, в принципе, кого-то интересует? Вот-вот. И я о том.
Девушка откидывается на спинку стула, чувствуя, как упирается лопатками в нее, почти болезненно и даже отрезвляюще. В этой духоте соображать сложновато, вот и приходится искать дополнительные точки, чтоб хоть как-то взбодриться. А он не унимается. сыплет и сыплет вопросами, как факир на местной ярмарке блестками из своей драной шляпы, кроликом в которой уже давно и не пахнет, потому что цирк доживает последние дни, и ушастого очароваху уже давно поди сварили на обед для труппы.

Больше она не скажет ни слова. В конце концов, она имеет полное право не свидетельствовать против себя, а доказать, что она принимала участие во всем этом прошедшем бедламе по собственной воле, еще надо будет попытаться. В конце концов, эти двое вон сидят, включили дураков, не знаю они, что за наваждение накрыло, домой собирались, мама больная. Вот и Хло примерит на себя пиджачок незнания и верного следования идеалам, не иначе как бес попутал. Фыркнув вслух собственным мыслям, девушка попыталась вернуть своему лицу привычное агрессивное выражение, но в этот момент встретилась взглядом с тем, кто был представлен как Эндрюс. Что за имя такое пасторское?

Простите меня, отец Эндрюс, ибо я согрешила.

В повисшей тишине комнаты, разрезаемой разве что дыханием скопища людей, Гордон почувствовала что-то странное, как будто кто-то погладил ее мягкой ладонью по макушке, а следом по спине вдоль позвоночника. Кончиками пальцев, как обычно делала…мама. Глаза будто бы увлажнились моментом, чего не было уже слишком давно, ведь она даже на ее похоронах не позволила себе расплакаться. А сейчас так хотелось позвать ее, обнять, рассказать все то, что так тревожит ее изнутри.
Хло закрыла лицо ладонями и громко шмыгнула носом, и тут же почуяла запах казенщины, мигом прогнавшее лирическое состояние, смешанное с какой-то утробной так неотпущенной болью. Ресницы чуть намокли, да пухлые губы поджаты в тонкую полоску, когда ее взгляд возвращается к инспектору перед ней.

- Имя виноватого? Пожалуй, что так, - Элизабет Александра Мэри Виндзор. Знаете такую? Работает здесь недалеко. Полчаса на велике. В Букингемском дворце.
Хлоя чуть подается вперед и перенимает тон и манеру говора мужчины перед ней.
- А какая разница, сколько времени это займет? Оплата же у вас почасовая, наверное, да?
Ее голова поворачивается чуть в сторону, таким образом, чтоб ухом было удобнее уловить разговоры со стороны тех, от кого ее так решительно отсадили. Оставалось только понять, насколько хорошо они осведомлены о действиях каждого из них в прошедших беспорядков.
- И чья правда выйдет наружу? - Заинтересованно возвращается она взглядом к собеседнику? - Моя? Так я ее не скрываю, а всего лишь переживаю за свой район и кварталы, в которых выросла. Разве это преступление?

Отредактировано Alecto Carrow (2026-07-01 16:07:16)

Одли едва заметно задержал дыхание — не от напряжения, а чтобы уловить тот самый миг, когда маска Хлои Гордон дала трещину. Он видел всё: как её плечи чуть опустились, как взгляд на секунду утратил колючую остроту, как она закрыла лицо ладонями и шмыгнула носом, будто прогоняя что-то слишком личное, слишком болезненное. И как уже через мгновение вернула себе привычную броню — дерзкую, колючую, почти вызывающую. "Агрессия как защита, — отметил он про себя, и в груди шевельнулось странное, едва уловимое чувство — не жалость, нет, скорее горькое узнавание. — И эта вспышка уязвимости… Она не про беспомощность. Она про что-то очень личное. Про ту самую точку, куда лучше не давить напрямую, но вокруг которой можно выстроить целую сеть". Он чуть наклонил голову, словно в лёгком, почти уважительном кивке, и позволил себе короткую паузу — не для драматизма, а чтобы дать её словам осесть в комнате, пропитанной магией и напряжением. Внутри него, под маской невозмутимости, шевелилось нетерпение — сдержанное, как пламя под слоем золы: ему хотелось сорвать эту игру, заставить её говорить прямо, без уловок. Но он знал: резкий рывок спугнёт её, и тогда она замкнётся окончательно.

— Элизабет Александра Мэри Виндзор, — повторил он спокойно, чуть растягивая слоги, будто пробуя имя на вкус, как дегустируют редкий сорт вина, заведомо зная, что оно окажется кислым. — В Букингемском дворце. Полчаса на велосипеде.

Уголок его губ едва дрогнул — не в улыбке, а в намёке на неё, и в этом движении проскользнула тень усталой иронии: сколько раз он уже видел, как люди прячутся за абсурдом, лишь бы не смотреть в лицо правде.

— Знаете, мисс Гордон, в моей практике встречались самые разные способы уйти от прямого ответа. Кто-то начинает рассказывать о погоде, кто-то — о школьных учителях, кто-то вдруг вспоминает, как в детстве боялся темноты. Но обвинение британской короны в организации беспорядков — это, пожалуй, новый уровень, - он не стал повышать голос. Наоборот, сделал его ещё тише, мягче, почти доверительным — и в этой мягкости таилась стальная уверенность: он не отступит, не устанет ждать, не потеряет нить. — И знаете, что самое интересное? Вы сказали это не с насмешливой интонацией человека, которому всё равно. Вы сказали это как человек, который хочет, чтобы над этим посмеялись. Чтобы мы махнули рукой и перешли к чему-то другому. Чтобы перестали смотреть туда, куда смотреть не хочется, - Лестен чуть подался вперёд, но не резко — плавно, как кошка, которая не хочет спугнуть добычу, — А я не хочу смеяться, мисс Гордон. Я хочу понять, - он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже, чем любые чары. В висках чуть пульсировала кровь — тихий, ровный ритм, который помогал ему держаться в этом напряжении, не позволяя эмоциям прорваться наружу.

— Вы говорили, что переживаете за свой район. Что хотите, чтобы он стал чище. Что не хотите, чтобы дети погибали. Это звучит искренне. И вот что меня тревожит: если вы действительно так переживаете, зачем прикрываться абсурдом? Зачем прятать настоящие имена за именем, которое заведомо не вызовет у нас интереса?

Его взгляд скользнул не на неё, а чуть в сторону — туда, где сидели двое других задержанных. Женщина у стены снова теребила край юбки, а мужчина у двери едва заметно поправил воротник, будто ему вдруг стало тесно в собственной коже. "Они все связаны, — подумал Селестен, и в сознании вспыхнула холодная, чёткая уверенность, от которой по спине пробежал лёгкий холодок: он наконец-то ухватил узор, связывающий их воедино. — Не просто знакомые. Не просто случайные попутчики в этой истории. Между ними есть связь — тонкая, но прочная, как паутина. И Хлоя — либо её центр, либо один из самых крепких узлов".

— Скажите, — продолжил он, снова обращаясь к Хлое, но так, чтобы остальные тоже слышали, — когда вы говорили о том, что ваш район должен стать чище… вы ведь не только про мусор говорили, верно? Вы говорили про что-то большее. Про людей, которые решают, кому здесь жить, кому работать, кому оставаться в тени. Про тех, кто управляет всем этим из‑за кулисы. - он снова сделал паузу, позволяя тишине стать его союзником. В груди разливалось странное, почти болезненное сочувствие — не к самой Хлое, а к той девочке, которой она когда-то была и которая, возможно, до сих пор жила где-то внутри неё, прячась за грубостью и насмешками. — Я не прошу вас выдать кого-то, кто вам дорог. Я прошу назвать того, кто стоит за беспорядками. Не ради обвинения. Ради того, чтобы остановить то, что уже вышло из-под контроля.

В комнате повисло напряжение — густое, почти осязаемое. Селестен чувствовал, как магия, окутывающая помещение, чутко реагирует на эмоции: она впитывала их, усиливала, но не давала вырваться наружу. Это было пространство, где правда должна была родиться — или погибнуть под тяжестью молчания. И тогда Селестен позволил себе чуть больше откровенности — не как аврор, а как человек, который видел слишком много несправедливости и потому научился чувствовать чужую боль, даже когда её прячут за руганью.

— Знаете, я тоже когда-то верил, что система сломается, если достаточно громко кричать. Что если стучать в двери, то кто-то обязательно откроет. Но потом понял: иногда двери открывают не потому, что ты стучишь, а потому, что кто-то внутри решает, что пора. И сейчас мне кажется, что в вашем районе именно такой момент. Что кто-то решил, что пора менять правила игры. И вы — одна из тех, кто оказался в центре этого вихря.

Он чуть склонил голову, будто признавая её право на молчание, но при этом не давая ей возможности спрятаться за ним. В душе шевельнулась тихая, упрямая надежда: может быть, именно сейчас она услышит не следователя, а человека, который понимает, каково это — чувствовать себя загнанным в угол.

— Если вы скажете, что не знаете, кто стоит за всем этим, — я поверю. Но только если вы скажете это без иронии. Без шуток про королевскую семью. Просто: "Я не знаю". И тогда мы будем искать другие пути. Но если вы знаете хоть что-то… хоть имя, хоть намёк, хоть случайную фразу, которую кто-то бросил вскользь… пожалуйста, скажите. Потому что, если мы не остановим того, кто поджёг этот фитиль, следующий пожар будет гораздо страшнее.

Он посмотрел ей прямо в глаза — не с нажимом, а с тем спокойствием, которое приходит к тем, кто видел слишком много и потому больше не верит в лёгкие решения. В этом взгляде было и понимание, и предупреждение: он не оставит её в покое, пока не докопается до истины.

— Я не пытаюсь загнать вас в угол, мисс Гордон. Я пытаюсь вытащить вас оттуда, где вы сейчас стоите. Потому что я вижу: вы не хотите быть частью этого. Вы хотели сделать свой район лучше. И я хочу помочь вам в этом. Даже если для этого придётся начать с одного-единственного имени, - в его голосе не было ни упрёка, ни угрозы — только искреннее желание понять. И в этой искренности, возможно, была его самая сильная магия.

Грэм попросил воды, но Муди даже не поднял глаз от блокнота, быстро чертя стержнем по бумаге. Аврор интересовали детали, а не желания; факты – а не жалостливые сопли, каплями пота размазанные по бледным щекам. Маг или магл, виновен или нет – вода не то, что имеет значение внутри рамок допроса; и распаляться на сюсюканье с незнакомцами Аластор не намеревался. Он дал минутной тишине заполнить собой тяжелый от духоты воздух комнаты: здесь не подают, здесь отвечают, и если у человека хватило сил швырять коктейли Молотова в полицейские кордоны, то перетерпеть сухость в горле он как-нибудь сможет.

Поставив в конце предложения жирную точку и дернув уголками губ, Муди поднял взгляд на парочку простаков, сидящих напротив. Мужчина и женщина всё время говорили один за другим, не перебивая, не противореча друг другу, но и не стыкуясь. От их микроскопических ответов было мало толку, и это невольно раздражало. Однако Аластор не был бы самим собой, если бы срывался по щелчку; если бы отвешивал подзатыльники всякий раз, когда ответ допрашиваемого не соответствует его ожиданиям. Он мог, бесспорно – со стажерами или болванами из Лютного переулка по-другому работать не приходилось, но маглы – другое дело. Их не заткнуть прямыми чарами, не прижать к стенке угрозой Азкабана и не угостить на десерт поцелуем дементоров; они – сложны в своей наивности, простоте, неверии – и это создавало внутри черепной коробки шатена, привыкшего продумывать стратегию наперед и не тянуть низзла за проблемное место, некоторые проблемы. Аластор молчаливо выслушал каждого из допрашиваемых, фиксируя их показания в блокноте, и лишь затем вернулся к вопросам, сначала обращаясь к мужчине, а затем к женщине – по порядку, который сам же и выстроил.

- С ключом и подарками разберемся позднее – у нас нет времени на розыск иголки в стоге вещдоков, тем более, если дело касается детских игрушек, - в голосе старшего аврора сквозила равнодушная сталь, обернутая в вынужденную вежливость. Он откинулся на спинку стула, с острым вниманием вглядываясь в лицо Грэма. – Восстановим события: предположим – шесть часов вечера, вы закрыли контору, сунули ключ в карман брюк, и дернули для перестраховки за ручку двери, проверяя замок на надежность. И лишь затем направились домой. Но, как мы знаем – до дома вы не дошли. Что вы чувствовали перед тем, как всё началось, мистер Грэм? Головную боль? Давление? Чувство, что вы не управляете собой? Вы, как и мисс Хамильтон, ведь не просто так взяли в руки биту, не так ли? Так не бывает, - про биту в контексте Грэма разговора не шло, но это было не важно. Триггерные слова могли стимулировать разум, вышвыривая из недр его подходящие воспоминания. Вообще, если бы у Аластора был в кармане Веритасерум, он бы влил его в глотку магла не размениваясь по мелочам, но зелья не было и это, признаться, было печальным. – А вы, мисс… Ребекка, - острый, как шкура дикобраза, взгляд старшего аврора переметнулся к женщине. Пальцы Муди зацепились за узел галстука, слегка растягивая широкую ткань, и находиться в тесном официальном костюме лондонского клерка стало как будто чуть удобнее. Наклоняясь вперед – ближе к допрашиваемой, - сжимая в руке пластик ручки и касаясь стержнем плотного блокнотного листа, Аластор продолжил говорить, не сводя взгляда с медсестры: - Мистер Тикет, - повторил мужчина, задерживая внимание на фамилии аптекаря, а затем поднял в памяти карту лондонских улиц, висящую на перегородке между рабочими столами в штаб-квартир; ту самую карту с обведенным кругом Брикстоном, которую они с Селестеном едва ли не вызубрили перед операцией внедрения. – Грейт-Уэст-роуд, насколько я помню, находится довольно далеко от Брикстон-стрит. Вы срезали путь по пути к остановке общественного транспорта или я чего-то не понимаю? Смотрите, как это вижу я: вы пошли за лекарствами в другую часть города, - в голосе не было не намека на крик – лишь ровный, спокойный тон, заставляющий не просто слушать себя, но прислушиваться к каждой букве. – Вы изменили маршрут и оказались в эпицентре беспорядков. И вы не помните, как взяли в руки биту. К слову – вы подняли биту с земли или она была ваша? Я бы предпочел топор или горячительную смесь, но все это вкусовщина, - замолчал, буравя взглядом Ребекку, краем глаза отмечая реакцию сидящего рядом с ней мужчины.

А пока трое из пяти играли в терпеливые гляделки, кардинально отличающееся от допросов в стенах ДОМП, Одли, гордо примеривший на себя личину криминалиста-эксперт Эндрюса, пошел ва-банк, доводя дерзкую светловолосую девчонку до крика. Не имея привычки оборачиваться тогда, когда велась чужая работа, Аластор не мог не услышать сломавшийся голос блондинки за своей спиной. Она что-то говорила – торопливо, сбивчиво, будто прорываясь сквозь стену, о существовании которой ранее не подозревала. Ее надрывное:

- …мне больно. Больно, остановите, – и последовавший за этим скрежет ножек стула по полу и звук падения тела, отразился на лице Муди полетом бровей и коротким хмыканьем. Он поднял перед собой правую ладонь, заведомо сжав блокнот с ручкой в левой руке, и звонко щелкнул пальцами – переключая внимание Грэма и Ребекки с светловолосой девчонки на себя. Затем – оттопырил на руке большой палец и ткнул себе за спину, спокойно качнув головой; так спокойно, словно ничгео не произошло и данный инцидент с истерикой – обыденность, не требующая к себе должного внимания. Да и кто вообще сказала, что девица не имитируем паническую атаку? В своей фантазии маглы недалеко ушли от магов.

- Вы слышали? Она говорит о человеке, которой отдал ей приказ. Она говорит об огне, который не гас. И она говорит, что ей больно вспоминать. Любопытно, не так ли? Похоже на какую-то магию… - сарказм или шутка – пусть думают, как хотят – Аластор у было плевать. Он сюда не в игры играть пришел, а выяснить имя мерзавца, посмевшего бросить вызов магической Британии через маглов. И так как легиллименция не была, к сожалению, сильной стороной старшего аврора – в отличии от списка непростительных, пару из которых он изредка применял - Муди закинул нога на ног, оперев блокнот от колено, и сделал на бумаге несколько свежих пометок. Психологическое давление - вот его методы и глубокое равнодушие ко всему, что касалось самочувствия задержанных. Сами попали в дерьмо взрывопотама, сами пусть и выкарабкиваются – Теперь скажите мне мистер Грэм и мисс Хамильтон: у вас есть такие же провалы? Та же боль? Или вы просто делаете вид, что ничего не было? Быть может, один из вас сидел другого в толпе, в гуще забастовки? Помните – помощь, оказанная полиции, благотворно влияет на длину срока наказания.

Расти жизнью Хлои Гордон - значит, рассчитывать только на себя, не верить никому вокруг себя, ждать только удара, не надеяться на благополучный исход. Вокруг ее нежной девичьей кожи закалилась прочная скорлупа, внутрь которой она не пускала никого и никогда. Даже Дарнелл не смог забраться глубже, чем она была готова пустить ее. А сейчас казалось, что в самой мягкой сердцевине ее души разрасталось чернильное ядовитое пятно, пускавшее свои щупальца в каждую даже самую отдаленную от сердца клетку тела. Оно застило все вокруг своей гнетущей темнотой, будто бы заливало даже зрачки, оставляя только тонкое туннельное зрение, будто бы дразнящее и показывающее, что ты еще жива, но дальше будет только хуже. В голове у нее разрастается тот же огонь, который она видела на улице. Будто снова слышала вкрадчивый голос, объясняющий, что нужно просто представить форму пламени и обратить ее на того, кто сейчас, по ее мнению, должен понести заслуженное наказание. Девушка слышала тон, слышала тембр, но никак не могла понять, мужской это голос или женский, будто не ухватить за хвост воспоминание и осязание. Снова начиналась внутренняя паника, от которой ее даром что трясти еще не начало. Подкатывала к горлу тошнота, словно легкие, обожженные теми же воспоминаниями, были готовы покинуть ее высокую грудь, хотелось спрятаться в темноту, чтоб все просто закончилось, пусть и с ее жизнью.
И вот в этот момент, Хло услышала сквозь зарево криков в ее голове мужской голос, который вел к себе, и замерла.

- Детектив Эндрюс, - выдыхает она едва слышно. Не обращаясь к нему, но умоляя, чтоб он не бросил ее сейчас на съедение всем тем кошмарам, что раздирают ее на клочки, - помогите…помогите мне, - шепот становится пронзительным, будто она продолжает кричать, но делает это на несколько тонов ниже. - Пусть он уйдет из моей головы.

Гордон зажмуривается, но становится только хуже, будто в ее виски с обеих сторон загоняют тончайшие хрустальные иглы в попытках выудить все то, что скрыто в ее памяти болезненным туманом. Она слышит сквозь этот туман все убеждения детектива, пытается дышать вместе с ним, чувствует на своем теле его крепкие руки, но не может довериться ему, потому что, в принципе, не умеет никому доверять, но чувствует на уровне подсознания, что этот мужчина, который держит ее так крепко, не хочет сделать ей еще больнее, значит, надо сделать то, что она не умеет от природы - довериться.

И тогда Хло распахивает через боль свои цвета небесной лазури глаза, упираясь взглядом в яркую радужку взгляда детектива, не отводящего от нее своего лица. И проваливается. Голова начинает кружиться неимоверно, как будто ей лет пять, и ее забыли на карусели, пока мама решала свои душевные драмы, оставляя ребенка на попечении цветной деревянной лошадки желтого цвета в малиновые горошки. Комната вращается вокруг, а потом и вовсе исчезает в круговерти пережитых эмоций. Она жадно целует Дарнелла, тот хлопает ее по заднице и говорит что…он говорит что…

Пухлые девичьи губы с остатками алой помады в сухих трещинках размыкаются:
- Нелл зовет меня, он называет меня малышка, говорит, что это его новый друг.
Хрупкие девичьи пальцы смыкаются на мужских крепких плечах, впиваются в них добела, будто бы сейчас в этом прикосновении сосредоточена вся ее жизнь, как будто, если она потеряет их зрительный контакт, струна, держащая ее вертикально, будет разрезана, и все ее тело рассыплется в прах.
- Нелл целует меня и больше я его не вижу, почему я не вижу его, где он?

Хлоя лихорадочно скользит по лицу детектива, будто пытается там и на свои вопросы ответы найти, но не выходит, тот вряд ли понимает или знает что-то.
- Они забрали его с собой. Их трое…- сердцебиение девушки, утихнувшее на несколько минут, снова учащается разительно.
- Я пытаюсь понять, куда они уводят его, но тут снова подходит…- между светлых бровей на покатом девичьем лбу появляется тонкая морщина, индикатор попытки вспомнить, но и грядущей боли, ожидание которой причиняет боль еще большую. Хлоя пытается перестать вспоминать то, от чего больно. Она даже выдыхает, остается сидеть на полу, но держится крепко за детектива, опустившегося к ней. Совсем по-детски Гордон утыкается лбом в его плечо, втягивает запах носом, пытаясь поймать ту волну спокойствия, что он пытается распространить вокруг нее, которую нельзя не заметить, потому что воздух в окружающем пространстве будто бы пружинит или волнами идет. Это сложно объяснить, но чувство именно такое.

- Бутылку передал мне не Нелл…- пальцы рук снова напрягаются, когда девушка поднимает голову и смотрит прямо в глаза детективу, - она уже горела, но пламя не обжигало мне руки, только лицу было жарко, так жарко, как будто это не фитиль горел, а воздух вокруг него горел, я вытянула руку, и представила, как огненная лавина сметает на своем пути все заграждения, и в этот момент…

Разгоряченные ладони Хлои ложатся на лицо детектива, она не понимает почему, но ей хочется верить, что он все поймет и увидит, потому что приближается новая волна боли.

Огромная волна пламени, похожая на настоящую лавину, только обжигающую, а не снежную, срывается с ее руки куда быстрее, чем она даже успела выбросить бутылку с зажигательной смесью. “Держи крепче” только и слышится в ее голове чужой голос, и снова приходит боль, когда она пытается повернуться в сторону говорившего, замечая, что порыв воздуха сорвал его капюшон. Лицо незнакомо, но Хлоя видит его до мельчайших черт лица.
- Я могу…я могу нарисовать, - шепчет она, обмякая в руках мужчины, - найдите Дарнелла, они куда-то забрали Дарнелла.

Старая, как этот мир, мудрость, недаром гласит “Не бей чужой дом, когда сам живешь в стеклянном”. Грэм с легкостью пользовался этим принципом на протяжении всей своей жизни. Он никогда не судил других, не делал скоропалительных выводов, и уж тем более никогда не стремился наказывать кого-то, пользуясь исключительно своим мерилом “правильности”. С собеседником ему сегодня максимально не повезло. Детектив, что вел его допрос, выглядел слишком категоричным и, более того, непримиримым с тем, что в нормальном обществе считалось чужим мнением и презумпцией невиновности. Значило ли это, что детектив-сержант Морган был уверен в крепости своих стеклянных стен, или же он был настолько безразличен к их сохранности, что продолжал переть вперед, как танк, выбирающийся из грязевого окопа.

Нервная женщина, сидевшая неподалеку от Джэка внезапно обмякла, будто богу душу отдала, но дыхание ее считывалось по трепещущим острым ноздрям, а врача здесь вызывать никому и не собирались. Этот постулат был усвоен уже во время приступа молодой девушки, потому нотариус Грэм не пытался сейчас даже начинать качать свои какие-то административные права, но не без какого-то спокойствия осознал, что второй детектив оказался участливее первого, и девушка в его руках уже приходила в себя, более того, кажется, была готова сотрудничать. И что-то даже рисовать.

В то время как сам Джэк лишь нервно поводит плечом, когда его касается рука детектива. Ни к чему ему эти игрушечки в попытки воспроизведения событий того вечера. Да, Грэм не дурак, он понимал, что случилось какое-то воздействие на голову. Гипноз, отрава в водопроводе, галлюциноген в воде - вариантов была масса, но только вот трогать его не надо, как будто кто-то здесь действительно хочет помочь.

- Я помню лишь факт хлопка по плечу, но развернуться на прикосновение я не успел. - мужчина уже привычно потирает переносицу, но даже не хмурится. Он перестал сопротивляться, но не спешит сотрудничать. Будто бы крысу по лабиринту за сыром, он пытается провести свои воспоминания того дня от пламени в камине до вычищенного до блеска дымохода. Но выходит крайне плохо.

- Был чужой запах, несвойственный нашему району, - внезапно приподнимает голову нотариус, а лицо его будто бы проясняется. - Очень дорогой. Кожа, как на изящных выделанных перчатках, табак, будто бы не простой, в папиросах, а коллекционный, трубочный, от него не желтеют пальцы, но он въедается в кожу. Мне никто не сказал ни слова, но голова будто бы поворачивалась сама в ту сторону, в которую было нужно. А я уже будто и не думал ни о чем, потому что так было нужно.

На тонких губах мужчины промелькнула сухая и довольно болезненная ухмылка.

- Я не знаю, кто вас там учит вести допросы, детектив, но пугать меня сейчас длительным пребыванием в психиатрической лечебнице, совсем не в ваших интересах. Даже самый плохонький юрист расскажет вам о том, что ни одна комиссия не определит меня в тюремную психушку. Я не буйный, не опасный, не представляю угрозу для окружающих, поэтому, вместо того, чтоб снова начать играть в царя горы, пытаясь задавить меня, просто успокойтесь уже, и ведите себя хоть немного человечнее, как ваш коллега, например.

Грэм словно выдыхает последнюю фразу, выпрямляет спину и шумно выдыхает. Кажется, что именно в этот момент нотариус смог расслабиться, понимая, что вряд ли сейчас он что-то сможет изменить своими попытками поиграть в адвоката и правозащитника. Плечи его расправляются, высвобождая из тесного плена диафрагму.

- Да, я видел их. В ней не было и грамма страха. Она смеялась на всю улицу, запрокидывая голову и обнажая зубы, знаете, так открыто смеются только дети или абсолютно счастливые взрослые. Вы много встречали абсолютно счастливых взрослых? Вот и я нет. Значит, это вряд ли ее парень. А больше рядом с ней я никого не видел. Равно и не слышал никаких голосов в отличие от, - Грэм кивнул в сторону блондинки, - не хотите туда напугать психушкой?

Джэк расслабился окончательного. Ему нечего было предъявить кроме хулиганства, в его голове никто не сидел, пытки не совершал, оставалось только немножко подождать, пошутить, в общем, максимально хорошо провести время. Мужчина даже с некоторой легкостью простучал кончиками пальцев незамысловатую мелодию по краю стола. Один раз. Потом другой. Третий. Лицо его изменилось в момент, вместо расслабленности проступила напряженная гримаса.

- Я шел не за голосом. Он не говорил мне куда идти, но я будто видел его краем глаза, и слышал ритм. Знаете, самый простой, - взгляд голубых глаз Грэма метнулся обратно к детективу, который его допрашивал, и зацепился так плотно, словно пытался найти понимание в ответном взгляде. - контролирующий шаги. Будто он бил в барабан, хотя просто размахивал рукой, какой-то длинной как будто бы рукой с дирижерской палочкой, а я слышал лишь ритм, под который и шел. Я понимаю, может, это и звучит, как бред, но вдруг в этом ритме было еще что-то. Голос или имя, а я помню только стук. У вас есть гипнолог в штате? Я готов пустить его в свою голову, если это действительно поможет кому-то. Ну, хотя бы ей, - темноволосая голова Джэка кивает в сторону Хлои, которая еще не успела вернуть свой здоровый румянец, но выглядит сосредоточенной, хоть и очень тревожной.

Аврор крепче сжал плечи Хлои, удерживая её, когда мир вокруг неё рассыпался на осколки воспоминаний. Он не отпускал её ни на секунду — не только чтобы она не рухнула окончательно, но и чтобы не потерять ту тонкую ментальную нить, которая сейчас связывала их сознания. Легиллименция здесь работала не как грубое вторжение, а как осторожное сопровождение: он не тянул из неё воспоминания — он помогал им проступить сквозь пелену боли, не давая ей утонуть в этом кошмаре.
— Я здесь, — прошептал он, и в этом шёпоте не осталось ни следа от прежней интонации следователя — холодной, выверенной, рассчитанной до полутона. Теперь в голосе звучала простая, почти физическая необходимость удержать её в реальности, не дать унестись вихрем воспоминаний. — Вы не одни. И я не позволю этому голосу снова забрать вас.
В его сознании, словно в кривом зеркале, отражались её видения: пламя, что горело, не обжигая рук, но сжигая сам воздух; порыв ветра, сорвавший капюшон; лицо, мелькнувшее на долю мгновения и врезавшееся в память до мельчайших черт. И сквозь эти образы пробивалось леденящее понимание: перед ними не стихийный бунт, не вспышка уличного гнева. Это была магия — грубая, хищная, демонстративно нарушающая Статут о секретности. Тот, кто стоял за этим, не прятался — он бросал вызов. «Адское пламя… или что-то очень близкое к нему, — пронеслось в его голове, и профессиональная собранность, холодная и безжалостная, начала сплетаться с нарастающей тревогой. — И он использовал волшебную палочку среди маглов. Статут о секретности нарушен не просто грубо — демонстративно. Это не ошибка. Это вызов».

Он чувствовал, как внутри него борются два начала: аврор, который уже мысленно выстраивал цепочку доказательств, и человек, который видел перед собой не подозреваемую, а девушку, чью душу сейчас разрывали на части чужие чары. Муки совести царапали сознание, как острые осколки стекла: он знал, что использует её боль как инструмент. Но в то же время он понимал: если он сейчас отступит, если не вытянет из этого хаоса хоть крупицу истины, то тот, кто стоит за всем этим, нанесёт новый удар — и пострадают другие. Возможно, пострадает она сама. Селестен чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними не для давления, а чтобы стать единственной точкой опоры в этом вращающемся мире.
— Вы сказали, что можете нарисовать лицо, — произнёс он тихо, но твёрдо, вкладывая в слова всю серьёзность, какую только мог. — Это очень важно, Хлоя. Если вы сможете передать черты того человека, мы сможем найти его. И сможем найти Дарнелла.
При звуке этого имени её пальцы судорожно сжались на его плечах — так цепляются за край обрыва, когда земля уже уходит из‑под ног.
— Мы найдём его, — сказал он спокойно, и в этой уверенности не было ни обещания, ни утешения — только твёрдое намерение, выкованное годами службы. — Но для этого мне нужно знать всё. Даже то, что причиняет боль. Расскажите про бутылку. Кто её передал? Тот человек в капюшоне?
Он не торопил её. В комнате, окутанной защитными чарами, время будто застыло, и в этой тишине каждое слово приобретало вес. Лестен чувствовал, как магия помещения чутко отзывается на напряжение, впитывая эмоции, сгущая воздух, делая каждое движение чуть более тягучим. «Заклинание молчания, подкреплённое болью, — оценил Селестен. — Изощрённо. Очень изощрённо. Значит, он готовился к провалу. Значит, уверен в своей безнаказанности».

Он бережно, стараясь не спугнуть хрупкое доверие, помог ей подняться и усадил обратно за стол — не как подозреваемую, а как человека, которому нужно вернуть ощущение опоры, пусть даже это будет просто твёрдая поверхность столешницы. Затем он достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и карандаш — простые магловские предметы, которые сейчас казались почти неуместными в этом мире чар и проклятий, но были необходимы. Протянув их ей, он чуть наклонил голову, словно подчёркивая, что теперь инициатива — в её руках.
— Главное — передать то, что вы помните.
Хлоя медленно приняла блокнот и карандаш. Селестен не смотрел на бумагу — он смотрел на неё. На то, как напряжение постепенно уходит из её плеч, как она сосредотачивается на этом простом действии, словно сам процесс рисования помогает ей вернуть контроль над собственным сознанием. Краем глаза он заметил едва уловимый кивок Аластора — его подозреваемый тоже что-то вспомнил. Из-за приступа девчонки Селестен потерял нить его допроса, а потому сейчас едва ли мог оценить с высокой точностью - продвинулся ли Грэм дальше своего недовольства и угроз. Но судя по смиренному тону, что так или иначе проскользил вдоль и поперек его повествования, Муди был близок к разгадке.

Когда Хлоя закончила и протянула ему листок, Селестен взял его, стараясь не выдать, как сильно бьётся его сердце. На бумаге был грубый, но узнаваемый набросок. Бросив беглый взгляд на контур чужого лица, Лест сделал шаг к Аластору и молча протянул ему лист бумаги, а затем вернулся к Хлое.
— Это поможет, — спокойно произнёс он, — Мы найдём того, кто это сделал. И мы найдём Дарнелла.
Он остался стоять рядом, не отходя ни на шаг — не как следователь, а как тот, кто не оставит её одну в этой комнате, пропитанной чужой волей и чужой болью. В его душе всё ещё шевелилась та самая мука совести: он знал, что воспользовался её уязвимостью. Но он также знал, что иного пути не было.
— Всё будет хорошо, — повторил он чуть слышно, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней, пытаясь убедить в этом и её, и себя. — Мы знаем, кто он. И теперь мы его найдём.

Уголки губ Аластора дернулись, и он откинулся на спинку стула, окидывая Грэма внимательным взглядом. Магл относился к тому сорту людей, про которым на первый взгляд так и не скажешь: кремень или тряпка. Он с отвагой, достойно гриффиндорского льва, выдержал на себе взгляд Муди и ответил не менее жестко, впечатывая каждое из слов в спертый воздух допросной. Не имея ни желания ни стимула комментировать колкости простака, Аластор внес важные детали, озвученные нотариусом, в блокнот – барабанная дробь, волшебная палочка, запах дорогой кожи и трубочного табака, – и на секунду замер, прислушиваясь к тому, что происходило за спиной. Крики блондинки утихли, сменившись скрежетом карандаша по бумаге, и ненадолго – всего на минуту – в уши забрался белый шум, пробравший аврора до костей своим навязчивым гулом. Швы магловской костюма затрещали от натуги и Муди поднялся со стула, медленно оборачиваясь. Девчонка рисовала фоторобот и это было не просто хорошо – а наилучший прогресс из имеющихся.

Аластор перехватил лист с портретом из пальцев Селестена практических сразу после того, как тот выскочил из–под карандаша блондинки, а ладонь Одли опустилась на женское плечо, сопровождая жест поддержки словами пустых обещаний. Суровый взгляд старшего аврора скользнул по графитным линиям, вгрызаясь в черты лица мага, и тонкие губы Муди сами собой поджались, складываясь в плотную полосу, расчертившую гримасу старшего аврора на две неравные части. Лицо он не знал – даже мельком и незнание это злило. Орденец ожидал, что память подкинет имя или иные примеры, которые можно было бы подвязать к уликам; что–то, что заставит Скримдджера сухо кивнуть, подписывая лаконичную бумагу об аресте. Однако ничего этого не было и, глухо выдохнув, Аластор развернулся и, сделав два коротких шага в сторону Грэма, протянул рисунок нотариусу, удерживая блокнотный лист на уровне глаз последнего. Показал, но в руки не отдал. Аластор молчал, не отрывая взгляда от лица задержанного, фиксируя каждое движение – сужение зрачков, напряжение челюсти, микровспышку узнавания или её отсутствие.

– Узнаёте это лицо, мистер Грэм? — голос старшего аврора прозвучал столь же буднично, как и ранее. Без намека на агрессию или вызов, но дружелюбием он так же не пах. Скорее – сухим профессионализмом, достаточным  для данного места и в данных обстоятельствах. – Вы говорили о дирижёре, ритме, который задавал шаг, и о запахах. Может быть, вы видели и того, кому принадлежали эти запахи и дирижерская палочка? Например – вот этого человека. Присмотритесь внимательно.

Старший аврор не ждал немедленного ответа. Он просто дал Грэму время – и себе время, чтобы считать реакцию допрашиваемого. А пока секунды тикали, сменяя одна другую, Муди повернулся к Одли и кратко кивнул – всё, пора сворачиваться, они и так потратили в этом полицейском участке слишком много времени; и наложенные на комнату чары отвода глаза так или иначе могу начать сбоить, учитывая тонкости простаковской подозрительности. Ко всему прочему, прогресс миссии был достигнул – они вытянули из этих троих «зачинщиков» всё, что могли. Если тот, кто их обработал, заподозрит, что его инструменты заговорили, враг либо уйдёт в подполье, либо сменит тактику, а значит, у авроров сейчас есть узкое окно для опережения; окно, запрещающее нарушителю сорваться с опущенного в воду крючка. Портретный рисунок требовалось доставить в Аврорат и сверить не только с архивными данными, но с реестром все известных Министерству подозреваемых лиц. Подонок выплывет рано или поздно: и лучше, если живой – от мертвого толку мало.