Планировать что-то на день Святого Валентина - удел девочек, истово алчущих душевных признаний, сладеньких подарков и держаний за ручки, густо приправленных слюнявыми поцелуями. Нормальные люди, такие, как Алекто Кэрроу, предпочитали валяться в кровати, объедаться конфетами, подаренными братом, болтать ногами и упиваться красотой собственных щиколоток. Однако, Рори-Бешеный-Ураган-Селлоу предложил ей выбраться в свет. Ну, светом это можно было назвать с большой натяжкой, зная те круги, в которых он вращается. Однако, любопытство в Алекто было куда серьезнее, нежели нежелание показываться в каких-то местах, где можно было наступить носком сапога в чей-то сожратый пару часов назад, а следом эпично выблеванный под чужие ноги ужин. Рори обещал поход с весельем и танцами, если ей будет угодно. Для этого нужно было встретиться в Дырявом Котле, а после уже следовать туда, куда укажет его волоокое дворовое светлейшество.

С этим Алекто вполне себе могла согласиться, хотя не знать всего плана ее несколько не устраивало. Она по жизни предпочитала быть всегда подготовленной к провалу, чтоб понимать, откуда может прилететь, и как лучше отражать возможные неприятности. В случае с Селлоу, эти самые неприятности могли прилететь даже оттуда, откуда не ждали, но отпустить эту ситуацию было хоть и сложно, но возможно.

Посему вечер праздника всех влюбленных, влюбчивых и просто болванов Кэрроу проводить дома не собиралась. Вместо этого она добрых три часа проторчала перед зеркалом, пытаясь подобрать прическу, согласно желаемому образу, то собирая волосы наверх, то распуская по плечам, пока, даже уложенные простоблеском они не начали обратно пушиться и кудрявиться, будто требуя, чтоб нерадивая хозяйка оставила уже свою голову в покое. Было решено заплести тонкие косы от висков назад, заколоть их одним из крупных черепаховых гребней, а остальные распустить по плечам.

С платьем было еще сложнее. Куда они пойдут, как там будет одет люд. Выбрать что-то попроще, чтоб не жалко было испортить, или же наоборот выпендриться так, чтоб собрать пару десятков завистливых взглядов. Варианты отметались один за другим, как отрываются листки на забытом календаре, не пачкой, а аккуратно по одному, словно в попытках понять, вдруг там было пропущено что-то стоящее.

В конце концов, к назначенному времени на пороге Дырявого котла, Алекто Кэрроу стояла в одной из своих лучших мантий серого стального цвета, дивно оттенявшего ее серо-зеленые глаза, под которой скрывалось платье чуть ниже колена королевского синего цвета с глухим высоким воротником, но напрочь до самой задницы открытой спиной, которую холодила подкладка мантии, вынуждая то и дело ежиться.

Как бы там ни было, задерживаться в Котле надолго она не собиралась, тем более, что позволила себе двадцатиминутное опоздание, не могла лишить себя деланно недовольного лица Селлоу, закатывающего глаза к потолку и картинно надуваюшего губы, мол, он от скуки здесь уже успел сдохнуть и завонять.
Дырявый котел жил всегда своей жизнью, далекой от понимания и желания присоединиться самой Алекто. Для нее он был всего лишь перевалочным пунктом, а не тем местом, где хотелось бы посидеть и провести время. Казалось, что даже в клятой Белой Виверне публика была куда интереснее, нежели в этом пристанище сирых и убогих. Но выбирать сегодня не приходилось, и если таковы были правила игры, она их принимала. Тем более, что следовать правилам она умела с особым удовольствием, особенно, если в этих правилах находилась какая-нибудь лазейка для их нарушения. Кэрроу предвкушала веселый вечер, поэтому была готова смириться с любыми временным неудобствами.

Однако, к вящему удивлению ведьмы, Рори внутри не оказалось, и пришла ее очередь дуть губы и искать себе место за пустующим столиком, куда сразу же телепортировался странного вида официант, предложивший ей что-нибудь выпить. Алекто демонстративно провела ладонью по видавшему виды столу, явно чуя, как кожа к его поверхности начинает прилипать, и сказала, что ей хочется немножко пожить, и пить здесь она ничего не станет, а просто подождет своего друга.

Друга, блять, не слишком пунктуального.

А дальше, все прошло, как в классической сказке о плюшевом медведе и его лесных товарищах. Алекто посидела еще немножко. И еще немножко. А потом еще немножко. У кролика, наверняка, что-то еще оставалось, а вот ее терпение уже накалилось настолько, что проявлялось на ее начинающих пунцоветь от гнева щеках. Ждать она больше не намеревалась. Ножки тяжелого деревянного стула под ее задницей угрожающе загремели, когда ведьма резко поднялась из-за стола.

Возвращаться домой - означало признать собственное поражение этому вечеру, поэтому стоило хотя бы познакомиться с тем, что тут подают у бара.
Девушка, продолжая грохотать каблуками, словно пыталась всю свою обиду и негодование выстучать в старый дощатый пол, направлялась к барной стойке, вокруг которой сновали официанты, но, на удивление, не было никого из клиентов. Рассосались поди по столикам, напиваться и сосаться в более приятной компании, нежели безликий бармен. Ее мантия заняла свое место на раскидистой деревянной вешалке в углу от бара, позволив Лекто расправить плечи и обратить свои очи к источнику огненной воды.

Здесь было на порядок светлее, чем в том углу тлена за столиком, где она уселась в первый раз. И даже, кажется, не так липко и противно, поэтому на темное дерево стойки сначала ложится ее серая небольшая сумка, а после и девичьи скрещенные руки, когда ведьма, наконец, усаживается на высокий стул. По обнаженной спине проходит холодок, снова кто-то дверь входную плохо закрыл. Ведьма тяжело вздыхает и отбрасывает от лица выбившуюся из одной из косичек прядь волос.
- Надеюсь, что негрони в этой дыре подают куда приличнее, чем пивная пенка вон в том омерзительном стакане. - Взгляд ее глаз отрывается от забытой на стойке кружке недопитого пива, подернувшегося какой-то масляной пленкой, и только после этого, закусывая пухлую нижнюю губу Алекто вперивается взглядом в бармена, поворачивающегося на ее голос. - Да ну драный же ты лукотрус, - Наледь в ее голосе растворяется в остром смешке. - Петтигрю? Руки мытые? Знаешь, что такое негрони?
Наклоняя голову к левому плечу и чуть прищуриваясь, Кэрроу не без интереса разглядывает бывшего гриффиндорца, которого не видела довольно давно, и отмечает, что тот почти не изменился. Разве меньше похож на собаку сутулую, да и взгляд стал более решительным как будто.

Сказочный долбоеб, думает Алекто, когда явственно ощущает брызги воды на лицо и на платье. Его счастье, конечно, что дикий и плотный макияж ей абсолютно чужд, равно как и темная ткань платья не оставит памятью мокрые следы среди своих нитей. А вот то, как он протянул руку с салфеткой не осталось незамеченным, и смех ведьма сдержала еле-еле.

Что происходит, малыш Питер, ты не боишься больше, что я откушу тебе ручку?

Хогвартс был так ненавидим ею в пору обучения там, но семь лет жизни, даже если очень сильно захочется, из памяти не вымарать, как страшный сон. Да и времени прошло, по сути, не так и много. В пронзительности тревожного взгляда Петтигрю, Алекто видела, он узнал ее еще раньше, чем она его. И помнит он ее так же хорошо, как и она прекрасно помнит ту шайку-лейку, к которой он прилип, как банный лист на чужую распаренную задницу. Он всегда выбивался из этой четверки. Как будто солнце слепило их в рожи, а он - это просто дополнительная тень от яркого и светлого гало. Ложное солнце - ложная тень. Он всегда молчит, стоит чуть в стороне, втягивает голову в плечи, смотрит диким зверьком. Такого в пору дикому питону скармливать, тот даже не поперхнется и кости ему переломает в одно сокращение реберных мышц. Гриффиндорец храбрый. Пожалуй. занял после выпускного место, достойное его талантов.

Мысленно Алекто уже готовится к худшему коктейлю в своей жизни, потому и не вытирает со своего лица пренебрежительное выражение, мерцающее на ее вишневых насыщенных губах, срывающееся с кончиков длинных, выкрашенных черным ресниц, тонких морщинках на переносице, да постукивающих по столешнице аккуратных пальцах с короткими ногтями не тронутыми ярким лаком.

Но она наблюдает за парнем и видит, как тот будто меняется в считанные секунды, пока готовит ей коктейль.
Раз. Гремит в широком низком бокале лед, а его плечи будто расправляются.
Два. Разбиваются о льдинки капли пряного джина, распространяющего вокруг свой масляный аромат. А у Питера поднимается выше голова.
Три. Капает в стакан травяной алый вермут. Cловно капли красной крови текущие между ледяным крошевом, как будто между пальцами бармена, до того начищено стекло стакана, что можно даже и не разглядеть сразу. А у Петтигрю на лице словно разом все тревожные морщины разглаживаются. Кэрроу подается вперед, не в силах оторваться от этого странного зрелища.
Четыре. Багряный кампари рисует на уже имеющейся завязи настоящий завораживающий закат, вынуждая Алекто повести носом, как гончая в самом начале охоты. А у Питера в руках оказывается длинная металлическая ложка, практически как волшебная палочка, принимающаяся перемешивать аккуратно все то, что уже покачивается в бокале, даря жидкости многогранный глубокий цвет. Вспыхивает в затхлом воздухе паба яркий аромат масла с кожицы апельсина, а у ведьмы даже немного расширяются зрачки от созерцания подобной красоты.

Он добавляет какие-то блестки, и губы Алекто вздрагивают снова, но уже в каком-то тщательно скрываемом довольстве, показать которое сейчас, ну, никак нельзя, иначе у него же жопа от радости треснет, а лучше бы была подобрана, чтоб не расслаблялся.

Подставка даже, на нее стакан, и вот Кэрроу протягивает руку осторожно, будто бы все еще не доверяет тому, что могут подавать в этом занюханном пабе, но ей так нравится цвет, что отказать себе в дегустации уже не представляется возможным. И вот ведьма подносит стакан сначала к носу, делая первый вдох, от которого пронзительно щиплет апельсиновой корочкой, а только после этого делает первый небольшой глоток, чтобы через секунду прикрыть глаза. От макушки до пяток разом на нее опускается волна сладости вермута, чтоб уже через миг оказаться подавленной пряной свежестью джина, короткий вдох, и вот вступает горчинка кампари, будто возвращающая девушку обратно на землю, чтоб по достоинству оценить все то, что сегодня оказалось у нее в стакане. Но открывать глаза не хочется, потому что в груди у Алекто разливается какая-то настоящая дольче вита, потому она делает еще один глоток, чуть более жадный, что, конечно, противоречит всем принятым постулатам приличного общества. Но где сегодня все это приличное общество? Явно не где-то поблизости.

Однако, мироздание было бы слишком слабохарактерным, если бы позволяло людям вести себя так, как им хочется и без всяких последствий. Ведьма слышит вопросы незадачливого бармена, и через секунду давится глотком божественной жидкости. Давится неприятно, успев прикрыть рот тыльной стороной ладони, удержав содержимое во рту, проглотив его, продолжая давиться и чувствуя, как выступают в уголках глаз капли слез от обжигающего щеки изнутри алкоголя.
- Если кто-то когда-то из твоих друзей, Петтигрю, - стакан возвращается на подставку наполовину опустошенный, а пальцы Алекто изображают в воздухе кавычки на слове “друзей”, - сказал, что ты - потрясающий шпион, они нагло ссали тебе в уши. Ну, или не хотели, чтоб от расстройства вышел в окошко вашей башни, а их бы потом затаскали по попечительским советам с постоянными проверками. Попытка выяснить мое тут местонахождение не засчитана. Можешь попробовать чуть позже.

Она смотрит ему в глаза прямо, не отводя взгляда, и физически ощущая, как он хочет отвернуться или хотя бы моргнуть, а она буквально не дает ему этого сделать. Губы ее чуть размыкаются, по их краешку скользит ее алый язык, будто собирая остатки негрони, оставшегося на коже, Лекто видит, как дергается судорожно его кадык, потому что Питер тревожно сглатывает, а она не может удержаться, чуть запрокидывает голову, встряхивает волосами, распространяя вокруг себя привычный розовый аромат в легком танце с жасмином, и заливисто смеется. Пожалуй, что она тут задержится ненадолго. Ведьма усаживается боком к стойке, чтоб забросить ногу на ногу, упереться локтем в вековую столешницу, подперев пухлую щеку рукой и продолжить таращиться на Питера.
- Сделай, дружочек, - кивает она с гримасой тоски и печали на лице, которая совсем не вяжется с огоньком в ее глазах. - Сделай еще два. Один мне, один себе. Хочу, чтоб ты составил мне компанию.
Лед, покрошенный в мелкое стекло, тает стремительно в ее бокале, разбавляя все то, что так красиво и живописно покачивается из стороны в сторону. Алекто допивает залпом, морщится с наслаждением, щелкает языком и с громким стуком возвращает стакан на место.
- В свежую посуду, чоп-чоп, Питер, не заставляй меня и себя ждать.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-06-30 19:39:02)

Его движения дерганные и словно вороватые. Он озирается тревожно, и наполняет рюмку для себя. Без тостов и пространных речей Питер опрокидывает огненную воду в себя, жмурится крепко, выдыхает шумно. Это даже забавляет Алекто.

Змея никогда не играет с едой. Это удел бестолковых млекопитающих, предпочитающих сначала позабавиться, а потом прикрыть метушливой толкотней убийство ради еды. Змея принимает свою природу. Она наносит укус и ждет. Потом пробует воздух вокруг себя кончиком языка, обнаруживает жертву, нащупывает голову и начинает заглатывать. Медленно и спокойно, потому что торопиться уже некуда. Никакой суеты и волоебства. Обманчивое изящество пресмыкающегося рушится в щепки, когда челюсть раскрывается до максимально возможного объема. Так Уроборос готовится поглотить Вселенную. Так Алекто Кэрроу готовится сожрать остатки уверенности в себе, оставшиеся у Питера Петтигрю.
Жрать Петтигрю, конечно, никто не собирался, но он, кажется, не был в этом так сильно уверен, чем позабавил Алекто максимально.

- Заблудилась? - с удивлением спрашивает ведьма, чуть приподнимая свои аккуратные брови, и только через секунду до нее доходит, что он продолжает играть в угадайку ее появления на пороге этого занюханного паба. - И снова мимо. Сколько попыток тебе оставить, прежде чем мы признаем твое безоговорочное поражение, и я, как победитель викторины, смогу загадать желание? Не заблудилась, Петтигрю, напротив, нашлась.
В три глотка допивая содержимое второй порции негрони, Лекто ловко зарывается пальцами в содержимое своей сумочки и извлекает на свет тугой кошелек с именным вензелем, шмякая его поверх барной стойки. О количестве содержимого говорит не пронзительный звон, а довольно жирный такой “бум”. В глазах у нее начинают плясать черти, появление которых мало когда грозило чем-то хорошим для окружающих. Она, кажется, нашла себе развлечение, и упускать его не намерена.

Кэрроу слезает со стула, чуть подтягивает на бедрах свое платье, поворачивается к стойке спиной, укладывая на ее поверхность ладони, а после с легкостью запрыгивает задницей на нее. Но исключительно для того, чтоб развернувшись вокруг своей оси, свесить обутые в высокие сапоги ноги в царство бармена, скрытое от глаз простых обывателей, а еще через миг, приземлиться рядом с Петтигрю, явно такого фортеля не ожидавшего, а потом таращившегося сейчас на Лекто со смесью какого-то праведного ужаса и искреннего непонимания.

- Не трусь, Питер, я договорюсь, если что, с твоим начальником. В конце концов, как ты сказал? Я - босс?
Медленно поворачиваясь на каблуках вокруг своей оси, Алекто внимательно принялась изучать инвентарь и ингредиенты, находившиеся в пределах досягаемости и видимости. Не сказать, что она была изумлена или восхищена, но все оказывалось не так плохо, как она могла себе представить. Решительно ведьма достает два шота и гулко стучит ими о дерево столешницы. В руках у нее появляется волшебная палочка, и достаточно одного взмаха, чтоб стекло высоких тонких стопки покрылись ледяными узорами, способными поспорить с изяществом натуральных, тех, что остаются в зиму на окнах, стоит шагнуть по округе настоящим морозам, а не той сопливой смерди, что сейчас разливается в Лондоне.

Чуть расфокусированный, но все еще цепкий взгляд серо-зеленых глаз принимается изучать этикетки на бутылках, пухлые губы сами собой надуваются, потому что она никак не может найти то, что ей сейчас жизненно необходимо. Но за приоткрытой дверцей нижнего шкафчика мелькают еще бутылки, явно запылившиеся и не требующиеся не сильно избирательным клиентам Котла. Ведьма решительно присаживается на корточки, мало обращая внимание на то, как раскрывается вырез ее платья на спине, обнажая ямочки Венеры. Она учится принимать собственную сексуальность, привыкает ею пользоваться, но зачастую попросту забывает, какое впечатление может производить, ставя во главу угла собственный комфорт. Пол настолько старый, что ступнями можно ощутить вибрацию, когда кто-то оказывается в непосредственной близости или слишком решительно приближается. Эти шаги девушка чувствует чуть ли не позвоночником. Они медлительны, не шаркают, но зависают на мгновение, будто ищут опору для следующего хода. Два влево, один вправо, парочка вперед и три назад. Он идет уже долго, но жажда, очевидно, куда сильнее. Замирает, дошел.

- Ну, не стой истуканом, - бросает Питеру Лекто, - у тебя там кто-то пива дожидается у стойки, я прям чую, как воняет.
Лицо ведьмы озаряет ликование, она оказалась права и под слоем даром что не вековой пыли обнаружился австрийский пряный ром благородного янтарного оттенка и насыщенного плотного аромата. Водку она уже видела в руках у, тут Кэрроу фыркнула, бармена, а значит, оставалась текила и гранатовый сироп. Липкая бутылка с остатками гренадина так же покоилась под стойкой, а вот текила, прозрачная, как слеза младенца, играла гранями своей тяжелой бутылки уже значительно выше уровня глаз. Дождавшись, пока будет отпущен очередной пропойца, Алекто выставила бутылки друг за другом и с довольным видом обернулась на Питера.

- Я тоже кое-что могу. Гляди.
Ловко откручивая пробку с бутылки водки, а следом и с текилы, ведьма наливает в стопки оба напитка, наблюдая за тем, как они превращаются в легкое волновое течение, кристально чистое, ударяясь о замороженные стенки шотов. Затем по краю стопок она начинает капать гранатовый сироп, и в этот момент чуть сдвигается в сторону, чтобы показать Питеру настоящую красоту. Гранатовый сироп, густой и засахарившийся, опускается в крепчайшую алкогольную смесь изящными каплями, напоминающими кровь, что греха таить, Алекто и сама замирает, наблюдая эту картину. Гренадин всегда был одним из ее любимых сиропов, и поэтому ведьма не без удовольствия проводит кончиком указательного пальца по горлышку, собирая последние капли и незамедлительно облизывает тот, замирая на несколько мгновений. Но медлить нельзя. Чуть замешкавшись, девушка находит барную ложку и по ней вливает максимально аккуратно сверху тот самый ром. Он разливается ароматом пряной дубовой бочки, от которого немыслимо тут же хочется сладостно сглотнуть, до того ощутимо становится во рту от одного только запаха.

- Это называется “Река крови”, Питер, - елейно проговаривает Алекто, выпрямляясь и пододвигая один шот в сторону Петтигрю. - и одна порция этой кровавой жижи считается нормой, если ты хочешь сохранить мало-мальски приличный облик. Тебе не кажется, что это, - ее смешливый взгляд указывает на стопки, - достойно тоста?

За любовь - самый убогий на свете тост, который только можно представить себе. Его всегда произносят за столом, когда какие-то личные и подходящие варианты уже отваливаются. Какая любовь? К кому-то конкретному? К жизни? К деньгам? А если за столом те, кто вообще ничего не любит и не хочет? А если те, кого эта самая любовь так шмякнула ебалом о причал, что только и остается, как зализывать раны. И особенно смешно, когда тосты за любовь начинают поднимать мужчины типа Питера Петтигрю. За любовь к кому? К собственной матери?

Лекто силилась сейчас вспомнить, была ли у него в школе какая-нибудь барышня, но никак не могла. Поттер в одиночестве долго не оставался, по Блэку сохли и с ее факультета девицы, лучшей подружкой Люпина, судя по его вечно печальному лицу была безнадега вкупе с несварением желудка, а вот Питер…Нет, Алекто сколько бы не старалась, не смогла никого вспомнить, выходит, этот тот мечтательный. Ну, допустим.

- Эх, Питер, - смеется она, на его предложение, - ты хоть брудершафт предложил, так бы хоть что-то сегодня тебе перепало.
Ее пальцы смыкаются на стекле шота, начинающего подтаивать. Ведьма задерживает дыхание, потому что помнит прекрасно, какое пожарище сейчас ждет ее во рту, хорошо еще ром поджигать не стала, иначе унесло бы одномоментно. Последнее, о чем хотелось бы сейчас рассуждать, так это о почитаемом магглами Валентине, как покровителе влюбленных и иже с ними. Поэтому Алекто кивает в поддержку тоста и опрокидывает содержимое без малейшей заминки, чтоб через миг стукнуть плотным стеклянным донышком о поверхность барной стойки, шумно выдохнуть с чем-то вроде “ох, драккл все это задери”, а после рассмеяться, чувствуя, как немного онемели губы.

Беглым взглядом она замечает, что из поля зрения исчез ее кошелек. До содержимого ей дела не было, честно говоря, ибо считать деньги она так и не научилась, а вот сам кошелек с монограммой был дорог и весьма. С вопросительным взглядом она уставилась на Петтигрю, отдавая себе отчет в том, что вслух озвучивать интересующий ее момент, не придется. Тот словно окаменел, и этого было достаточно для Кэрроу, чтобы срастить два и два. Он не успел забрать причитающееся ему вознаграждение за начинающийся вечер, но подходил кто-то один к стойке за то время, что она была занята поисками нужных бутылок. Ее глаза скользят по посетителям паба так, словно она играет в детскую незамысловатую игру на поиск отличий.
Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, где картинка изменилась, потому что только за одним столиком, на котором стоит свежая кружка  с пивом, а сам он, развалившись вальяжно на стуле, пытается развязать зачарованный узел на кошельке.

Алекто отрицательно мотает головой и поджимает губы в кривой усмешке. Второй раз скакать через стойку она не намерена, потому выходит в зал сбоку, цепляя пальцами свою волшебную палочку и, не особенно торопясь, навстречу к тому, кто уже и не видит никого вокруг себя, пытаясь добраться до содержимого туго набитого кошелька.

- Здесь, кажется, что-то мое, - ведьма наклоняется к уху местного алкаша и практически шипит короткую фразу, от которой он отшатывается, и передние ножки стула чуть приподнимаются в воздух. Она не была бы собой, если бы не воспользовалась моментом, опрокидывая мужика вместе со стулом на спину.
Существует непреложная истина, проверенная уже не одним поколением. Звучит она просто “хорошо, что пьяный был, трезвый бы убился”. Вонючая пьянь с ловкостью циркового артиста переворачивается через голову, но подниматься с пола не спешит, так и лежит на липком полу, сжимая в пальцах заветный кошелек и хрипло хохоча. На него начинают обращать внимание окружающие, но никто пока не порывается сорваться с насиженного места, чтобы помочь тому подняться. Общество. Все одинаковые. Алекто приседает на корточки у мужской головы, зарывается пальцами в сальные и непромытые волосы, хватает покрепче. Со стороны кажется, что она придерживает пострадавшему голову, проверяя, нет ли каких-то слишком сильных ушибов, но на деле Кэрроу приподнимает эту тупую башку за волосы, чтоб потом гулко ударить об пол. Раз, потом другой.

- В третий раз будет еще сильнее, а в четвертый, местные уборщики будут убирать с пола твоим мозги, ну, или что там за желе у тебя в черепной коробке.
- Слышишь, ты, - раздается еще со смехом попытка угрозы. Зря. От мужских угроз у Алекто падает занавес, и лучше бы ему не продолжать, ведь на ней такое красивое платье. Ее волшебная палочка крепко держится в пальцах, и рука не дрогнет, она точно знает. Светящийся кончик акации устремляется точно в центр глазницы дурака, еще не понимающего с кем связался, и замирает ровно в пяти миллиметрах от роговицы.

Говорят, что детей нужно приучать делиться с самого детства. Несусветная глупость. Жизнь сама научит человека делиться, особенно с теми, кто потом может пригодиться. С молодых ногтей детишек нужно учить принимать свое, получать то, что хочется и не отдавать того, с чем расставаться совсем не блазит.
“Ах, Энни, - как бывало называла ее лет до пяти мама, рассчитывая, видимо, что мягкость имени сможет сделать ее грозноглядящую принцессу нежной и кроткой, - неужели ты не хочешь поделиться всем тем печеньем, которое напихала в карманы, с дочерью миссис Эйвери? “ Энни не хотела, Алекто и подавно, она несла это печенье брату - единственному человеку на планете, с которым была готова последнюю каплю своей крови разделить, а до остальных и дела не было.

- Здесь, кажется, что-то мое, - повторяет она все тем же спокойным и размеренным голосом, как под ноги ей падает кошелек в абсолютно гробовой тишине.
Ведьма убирает палочку, забирает деньги, поднимается на ноги, оправляет на бедрах платье. - Спасибо за внимание.

Той же неспешной походкой она возвращается обратно к барной стойке, даже не оглянувшись на своего собеседника. Ей прекрасно слышно, как грохочет стул и бурчание невнятное, наверняка, проклятия. Но разве может такая бесхребетная тварь даже проклясть как следует? Вряд ли.
Палочка и кошелек из ее пальцев скользят обратно в тонкую сумку, пока сама Алекто не сводит глаз с Питера, мол, ну, самые большие чаевые в твоей жизни ушли только что.
Извлекается на свет белый батистовый платок, которым ведьма тщательно вытирает свою ладонь, касавшуюся сальных патл, нового знакомца, да потом так и остается на стойке. Он ей больше не нужен.

- Так о чем мы? - Внимательно Кэрроу снова уставилась на Петтигрю. - Про любовь? Скучно. Расскажи мне, Питер, что-нибудь такое, от чего я смогла бы кардинально поменять о тебе мнение. Хочется, знаешь ли, изумиться в этот вечер.

Ее брови разве что изящно приподнимаются в ответ на вопрос, мол, неужели она не могла обойтись без этого. Не было желания уточнять, что же малыш Питер подразумевал под “этим” и почему его так шокировал тот факт, что она не пожелала прощать какому-то забулдыге бессовестную кражу. Наверняка, кровавая огненная водица из шота ударила ему в голову и на какое-то мгновение Петтигрю попутал берега и размыл границы. Можно было сворачивать тему, а не заострять на ней внимание. Ей напротив доставило некоторое удовольствие наблюдать за тем, как тот бывший гриффиндорец начал отчаянно суетиться, будто бы весь корабль его жизни сейчас в активной фазе идет ко дну, а спасения ждать совершенно не за что. Да еще и за счет заведения. Губы Лекто сложились в ухмылке, пока она сама пыталась прикинуть, какое жалование здесь мог платить хозяин, что его простой бармен, пусть и весьма талантливый, может позволить себе подобным образом разбазаривать живительную хлебную жижу. Пивом назвать местное пойло язык просто не поворачивался. Наверное, стоило убедиться, что потревоженный воришка не имеет к ней никаких претензий и удовлетворен подкупом от бара, вот только оглядываться было не в ее правилах, равно как и пытаться подстраховаться. Больше того, в его глазах она четко читала скорость отрезвления и возвращение мало-мальского интеллекта. Но переубеждать Петтигрю Кэрроу ни в чем не собиралась, она разве что махнула рукой и пустила на самотек желание бармена изобразить магию убеждения путем халявной алкашки.

- Можно подумать, за несколько пинт пива ты сможешь добавить ему мозгов, - Лекто поджимает губы, распределяя по ним остаток помады, и внимательно впивается взглядом в Питера.

- Стоять. - Голос ее меняется за одну сотую секунды. Тональность опускается на несколько герц, еще не до шипения, но до угрожающего гудения. Она выбрасывает руку вперед так стремительно, что неподготовленному взгляду, пожалуй, не уловить этого мгновения. Так отскакивает стрела, выпущенная с тугой тетивы четко в цель. Ты только слышишь гудение, а после резкий глухой удар, когда наконечник врезается в дерево, выкрашенное для отметки середины желтой краской. А следом еще одна и ровнехонько в то же место, расщепляя оперение первой стрелы пополам и доказывая окружающим, стрелок меток и хорошо знает свое дело. Тонкие и длинные ее пальцы цепляются крепко вокруг левого запястья Петтигрю, пригвождая то к дереву барной стойки таким образом, чтоб предплечье было обращено вверх, а сама ведьма, приподнимаясь с высокого барного стула, чуть ли не носом приблизилась к бледной коже руки Питера.
Она даром что воздух жадно не вдохнула, все еще не веря своим глазам. Большим пальцем свободной руки она ведет вдоль шрама, уже не такого яркого и сочного, почти растаявшего, но все еще прекрасно различимого. Верится в увиденное с трудом, потому она демонстративно облизывает подушечку пальца и принимается тереть узор в самой его середине. И ничего не происходит. Не стирается.

Ей уже доводилось видеть подобное. И у таких людей, характеры которых на голову превосходили все то, что она могла вспомнить об одном из гриффиндорской четверки. Куда с большим спокойствием и каким-то принятием ей пришла бы в голову мысль о том, что среди последователей Темного Лорда мог затесаться Сириус. Кровь, в конце концов, не водица, какой бы апельсинкой ты не родился от своей именитой осинки. Но здесь и сейчас, оставалось только диву даваться. Пожиратель смерти, да еще и при метке, той самой, на которую Амикус и Алекто решаться не собирались, оставляя себе хоть какое-то крошечное, но все же поле для маневра. Кто-то скажет, что это малодушие, сама же Кэрроу называла это рассудительностью.

Нет, не в ее стиле было размышлять о том, кто прав, а кто виноват в этой магической войне, больше того, чувствовать свою силу и некоторое превосходство, как оказалось совсем недавно, ей даже нравилось, однако. переступать определенную границу, за которой выглядывала точка невозврата в данный отрезок времени было для нее максимально неликвидно. Равно как и для ее брата.

Ведьма поднимает голову, все еще не выпуская мужскую руку из своих пальцев, и ловит взгляд Петтигрю, замечает в них какую-то тревогу, а следом и осознание того факта, который сейчас произошел. Серо-зеленые ее глаза даром что не искрятся, от их уголков разбегаются лучики морщинок, еще миг, и вот Кэрроу уже заливисто хохочет во весь голос. - Я поверить не могу! - Восклицает она, чувствуя, как растет сопротивление в руке Питера, явно старающегося освободиться от ее мертвой хватки. - Ай, да Петтигрю, вот тебе и борец, за добро и справедливость. А друзья-то знают? Уверена, им было бы так интересно. Как и мне было бы максимально интересно посмотреть в лицо того же Блэка, расскажи я ему за утренним кофе в Атриуме, чем подрабатывает на досуге его школьный приятель.

Она продолжает тащить руку Питера на себя настолько, что кончики его пальцев уже практически касаются ее груди, а Алекто будто все еще никак поверить не может, забавляется, как ребенок, первый раз в жизни увидевший настоящего фокусника в цирке, который без волшебных палочек и прочей атрибутики умудряется доставать у детей медные монетки из-за ушей и разноцветные платочки из кулака. И вроде знаешь, что обман, но истово в это веруешь, а тут еще и не обман, от чего только веселее становится.

- А из штанов можешь выпрыгнуть? - Наконец, перестав смеяться, проговаривает темноволосая ведьма, - там что-то сильно интереснее вот этого? Расскажи мне, Питер, как это, смотреть прямо Ему в глаза? Как это, находиться в обществе, в котором тебе места никогда бы не было, а теперь ты вроде как и даже попытался сравняться…с чистой кровью? - Она приподнимает руку парня и отпускает ее из своих пальцев, словно проверяет реакцию своего сегодняшнего собеседника, успеет напрячься и не отбить костяшки о стойку или же останется в таком ступоре, что рука его шмякнется с пронзительным стуком. - Наливай. Нам, кажется, есть что обсудить.

Он хамит и злится, Алекто понимает, что ударила точно, и на ее губах вместе с вишневой помадой начинает мерцать чрезмерно довольная улыбка. Будто бы в одну секунду ей удалось сорвать с него маску глупого барменского радушия, а вместе с ней и тупой гриффиндорской человеколюбивости. И картина искаженной его рожи начала ей нравиться. Будто бы в одночасье он действительно поверил в себя, свои силы и свою нужность в стане Темного Лорда и даже…кичился ей на фоне Алекто Кэрроу.

Интересно, малыш Питер, а ты уже знаешь, какова на вкус человеческая кровь? Лекто смотрит на него с возросшим интересом, не с таким, каким в недавнем январе она смотрела на Рори, но, безусловно, пытаясь представить Петтигрю там, в лавке ростовщика, пока тот страдальчески стонал под острием ее клинка, буквально снимающего кожу с его лица. Что бы ты делал там, Питер? Подставлял ладони под горячее зарево чужой жизни, ощущая в носу и на языке привкус соли и металла, или же картинно блевал в углу, прощаясь с сожратым нехитрым обедом, какой ты можешь себе позволить. Чем ты руководствовался, получая на свое предплечье метку контракта, расторжение которого случится лишь с твоей смертью?

Инстинктивно Алекто проводит ладонью по своей девственно чистой руке и ухмыляется. Наверняка, когда-то настанет день, когда и они с Амикусом получат свои метки. и лучше бы он настал позже, но вряд ли в их серо-зеленых глазах тогда отразится ликование или щенячье счастье. Скорее саван неизбежности очередного долга, навязанного уже совсем другим слоем общества, в котором они должны были вращаться.

Петтигрю реально бесится, и рука его зависает в воздухе, демонстрируя, насколько он заведен и выведен из себя реакцией Кэрроу. Так они и в школе, вероятно, выглядели. Он постоянно озлоблен, она - словно выше на пару ступеней.

В ее мире, уже давно выросшем из стен ее лавандовой спальни, пахло не только сладостью цветов и терпкостью ореховой крошки и штрейзеля с ее любимой выпечки. Гниль и мерзость клубилась у ее подошв, буквально магнитясь за ее каблуками. Этот мир был подобен завораживающим и вместе с тем пугающим глубоким лабиринтам картин Иеронима Босха. Этот сюрреалистический кошмар, в котором она занимала кем-то свыше отведенное ей место. И пока на виду оставалась светлая пастораль привычного мира, ниже клубилась адская смесь ее монстров, умеющих прятать свои хвосты и зубы под шелком ее подолов и миловидными улыбками с ямочкой на щеке. От того сейчас Питер для нее и становился какой-то забавной картинкой, явно еще не сильно дотягивающей до реальной фантасмагории, но отчаянно старающийся к ней приблизиться хотя бы на полшишечки.

Алекто не следит за тем, что принимается с остервенением замешивать Петтигрю за стойкой, Она лишь поворачивается на своем высоком стуле, внимательно изучая публику, особенно своего нового знакомца. Тот смотрит на нее диким зверем, но по мере того, как исчезает халявное пиво в его бездонной глотке, глаза теряют привычную человеческую осознанность, и ведьме становится скучно. Продолжения скандала, которого так опасался недоделанный бармен и хранитель спокойствия, вряд ли состоится. Лекто подмигивает забулдыге, и тот, проливая пиво мимо своей хлеборезки сально ей улыбается.

Готов, подмечает ведьма. Готов и скучен.

Девушка разворачивается обратно, когда стакан со странного цвета пойлом опускается перед ней. У Питера, судя по цвету, что-то чуть иное, но похожее. По-кошачьи Алекто опускает нос и втягивает запах напитка. Пахнет пряно и алкогольно, ничего выбивающегося из общей какофонии ароматов она не замечает, чтоб понять основной ингредиент, да и не важно это уже, ведь им есть что отметить. Тем более, что в своей бессильной злобе малыш Питер раздухарился на брудершафт. Вряд ли ему стоит сейчас напоминать, что они уже перешли границу, когда можно обойтись без экивоков и говорить друг другу в лицо все, что думается, но разве Алекто упустила бы возможность немножко поиграть со своим старым знакомым. Разве может она душить в зародыше такие смелые порывы, ведь меньше часа назад, когда Кэрроу появилась на пороге Котла, Петтигрю разве что не ссался под себя от дискомфорта и какого-то внутреннего ужаса. А тут вон что, грудь колесом, ноздри раздулись, губы сжались в тонкую полоску, словно дай ему сейчас возможность, он ее придушит прям вот на этой же засаленной барной стойке.
Ведьма принимает стакан, переплетает руки, замечая, разумеется, то, как Питер старается прижаться именно предплечьем, словно верит, эта отметина подчинит ее и поставит на колени. Ох, малыш, ну, до чего же ты забавный.

Тост не звучит ровно до того момента, пока Лекто не делает первый глоток, и тогда слова Петтигрю пронзают ее от макушки до копчика острым сплошным ударом. Как будто внутри нее снова поднимается кипучая, как горячая смола, злоба и агрессия, срабатывающая исключительно на мужиков, считающих, что за фасадом ее миловидного личика стоит такая же трогательная куколка, не знающая о мужчинах ровным счетом ничего, от того и не умеющая ненавидеть их до глубины души, когда они истово верят, что любая готова отдаться за доброе слово, дорогую побрякушку или выход в свет. Второй глоток практически не случается, лишь скользя жидкостью по ее губам, вынуждая девушку притормозить и не допивать до дна предложенный коктейль.

Дура ты какая, Алекто, как можно было настолько упустить из виду собственную безопасность, доверив смешивать напитки для себя и не следить за их изготовлением. В горле как будто сразу разлилось ощущение горькой желчи от осознания собственной бестолковости. Третий глоток и вовсе превращается в импровизацию и напускную видимость, она расплетает их руки и остатки жидкости с напускной беспечностью выливает себе за плечо, слыша плеск об пол. Питер с сомнением пытается понять, что только что произошло, но Алекто уже поднимается, нагибается над стойкой и цепко хватает парня за подбородок. Это ведь брудершафт, кто сказал, что они должны нарушать все правила этого нехитрого ритуала.

Сжимая его щеки своими тонкими длинными пальцами, девушка буквально впивается в рот парня поцелуем, на который тот реагирует моментально, не считая должным противиться тому, чем сам стал инициатором. Ее губы потеряли свою привычную мягкость, став требовательными и острыми, его губы податливо открываются, будто он растерян и шокирован, но это проходит быстро, даже слишком быстро, как Алекто понимает, на поцелуй было решено ответить. Его язык моментально оказывается у нее во рту, настоятельно и агрессивно, но долго это не продлится, потому что ведьма сжимает зубы, прокусывая язык Петтигрю в буквальном смысле до крови, отстраняясь моментально, сплевывая в сторону и вытирая уголки губ.

- Кто и кого должен до омерзения совратить, Петтигрю? Что было в стакане и чего мне теперь ждать?

Отредактировано Alecto Carrow (2026-07-11 23:32:38)

На поверхности ее языка его кровь смешивается с пряностью и огнем алкоголя. Оскомина железа будто повышает градус напитка, зажигая искру в ее глазах. Но есть в этом знакомом ей вкусе соленой ржавчины от вышедшего из строя судна, брошенного на кладбище морских кораблей, что-то новое и незнакомое. Вместе с вкусом крови в ее голове мелькает мысль о том, насколько отчаянным оказался этот поцелуй. Не для нее. Для него. Как он отдался полностью, попав в ее хитрую и жестокую сеть, как глаза прикрыл на мгновение и, за это Алекто была готова руку отдать на отсечение, изо всех сил пытался сдержать рвущийся слабый полустон, рождавшийся у самого истока гортани.

Дикая? Да, вероятно. Она всю свою сознательную жизнь держит себя в оковах правил, порядков, ответственности, достоинства. А внутри горят пожарища тысяч огней. Полыхают кострища огромной силы, любознательности, риска. Как будто бы вековая усталость и ледяное спокойствие, воспитанное именем и родом, накрывает холодным панцирем беснующихся чертей, которые находят выход лишь в ее искрящемся взгляде, да румянцем на щеках, будто отблеском зарева ее запрятанной слишком глубоко эмоциональности.

Ему больно, на пальцах кровь, словно он и сам до конца не верит в то, что только что произошло. На ее красивых губах кривая ухмылка, прячущая зубы, потому что слюна по полости ее рта все еще катает последние капли алого металла. Питер выглядит сейчас так нелепо и бестолково, что хочется смеяться в голос, но куда интереснее наблюдать, как остатки какого-то намека на вожделение плывут прочь с его лица, оставаясь разве что на самом дне зрачка, где рождается обида и злость. И вот тогда, залюбовавшись невольно творением своих не то что бы рук, Кэрроу допускает вторую промашку за вечер. Она теряет внимательность, и вот уже в ее плечо явственно ощущается толчок, от которого она теряет равновесие, запутывается каблуками в высоких ножках барного стула и благополучно сверзается прямо на пол, оказывающийся много хуже, чем поверхности столов в этой дыре. Левое запястье мгновенно прошивает острой болью не перелома, но по ощущениям растяжения.

Итан бы справился за полчаса, молнией пролетает в ее голове мысль, вынуждающая прикрыть глаза от ощущения странного чувства тоски по целителю, разливающегося прямо в груди. Инстинктивно ведьма прижимает руку к груди, будто баюкая и не желая тревожить лишний раз, но отека нет, и это несколько смягчает ситуацию. Особо внимательные гости за ближайшими столиками подрываются, чтобы помочь, но ведьма лишь покачивает головой, мол, не надо, сама справится. В конце концов, она подождет того, кто еще поплатится за подобное с ней поведение, и ему очень не понравится расплата.

А вот и он. Чуть расфокусированный взгляд Алекто обретает ясность, голова ее склоняется к плечу, будто так становится лучше видно. Нет на лице Петтигрю тревоги. Поначалу нет. Она надевается чуть позже, изящно, как маска, которую Кэрроу тоже умеет надевать, потому и видит эту трансформацию с отчетливой ясностью. Она пока не может понять, что за партию затеял Питер, но точно знает одно - проигрывать она не собирается.

Его тень ложится поверх ее кожи, кажущейся мертвенно-бледной в сумраке паба. Алекто будто чувствует каждой клеткой, как он внимательно смотрит на нее, как Пигмалион смотрел на свою Галатею, отсекая от ослепительно белой слоновой кости все лишнее, оставляя лишь безупречность, отражавшуюся в его глазах, подчиняющуся не разуму, а исключительно зову сердца. Будто бы в его голове живет идея того, что сейчас он коснется ее кожи, а в груди забьется живое сердце, призванное стучать исключительно его именем, а холодная кость потеплеет под его ладонью, как и засияет искренним чувством серо-зеленое болото ее взгляда.

Он протягивает к ней свои руки, на которые Лекто не смотрит, а целит взглядом сразу ему в глаза, пытаясь понять, что же он хочет, что прячет, что так отчаянно боится показать ей сейчас.

О чем ты мечтаешь, глупый мальчишка? О том, как появится та, которая сама разденет тебя, поцелует осторожно и нежно. Не в губы, нет. Эти поцелуи слишком безлики, их может раздавать каждый, даже тот, кто абсолютно безразличен к тебе. Но на твоем теле обязательно есть тайное место. То место, невесомое касание которого, поднимет волну мурашек куда большую, чем прикосновение красивой распущенной девки к твоему члену. Родинка на спине. Тонкий шрам на плече. Россыпь веснушек на переносице. Пульсирующая тонкая вена на шее, уходящая в сторону ключиц. Там даже целовать не нужно, достаточно горячего возбужденного дыхания, чтоб тебя пробрало до самого позвоночника.

Мы не виноваты, Питер, в том, что выросли и стали такими. Это социальный заказ и общество, чьи планы и задумки мы исполняем, чтобы просто выжить. Разница между нами лишь в том, что мое выживание менее заметно, чем твое.

- Можно что, м, Питер-Питер, - ведьма смеется, не спеша подниматься с обрыганского пола и лишь поворачиваясь на спину, все так же прижимая к груди поврежденную руку. Обнаженная кожа спины касается старого неотмытого до конца деревянного покрытия, и тут же хочется стошнить, но она сдерживается, и вместо этого внезапно, даже для себя самой, смеется. Смеется так легко и естественно, как будто где-то у нее внутри разрезали сейчас нить, призванную держать ее вертикально и строго, как и положено фамилии.
- Все дерьмо, Пит, - Алекто протягивает Петтигрю обе руки, чувствуя его крепкую хватку на собственных запястьях, закусывает губы, ощутив острый приступ боли в поврежденном запястье, после чего рывком поднимается на ноги и чувствует что-то не то. В голове странно шумит, и это не высокий градус выпитого или мешанина, устроенная в желудке. Пить Кэрроу умеют. Считайте, что это на генетическом уровне.

Ведьма упирается локтем в барную стойку, придавая себе таким образом чуть больше устойчивости. Но откуда-то во всем теле ее просыпается странная легкость, коей не было еще и пять минут назад. Девушка протягивает вперед здоровую руку, от которой Петтигрю едва заметно отшатывается, вызывая на лице Алекто легкую усмешку. Она всего лишь подушечкой большого пальца вытирает остаток крови в уголке его губ.
- Что я должна тебе за язык?

Ясность и легкость в голове, которую Кэрроу ощущала, лежа на мерзком липком полу этой забегаловки, куда-то исчезла, стоило ей принять вертикальное положение. Желудок пока не протестовал, поэтому отравление можно было временно исключить, однако, что-то странное с организмом начинало происходить.
Папенька, конечно, был бы крайне недоволен. Но вряд ли бы стал на публике как-то откровенно демонстрировать собственное недовольство. Он стоял бы прямой, что тот фонарь на перекрестке, поджимал губы, пускал бы молнии своим резким взглядом, подобно Одину на божественном пантеоне, выдал пару-тройку резких фраз, а вот уже дома проехался бы по дочери отточенным лезвием своего изысканного вокабуляра, не втаптывая ту в грязь, но максимально показывая, насколько он недоволен поведением младшей из своих детей, вряд ли бы выбирая какие-то выражения, ловко и грамотно перемежая их русскими ругательствами, большую часть из которых Лекто, конечно, знала, но не практиковала в ежедневной рутине. После таких моральных головомоек она не страдала физически, но эмоционально оказывалась на дне самой глубокой выгребной ямы, выбраться из которой мог бы помочь только один на свете человек.

И вот если бы Амикус оказался здесь, тогда все было бы куда страшнее, и в этом Алекто не сомневалась ни на минуту. Взрывоопасный и загорающийся, как сухая трава по осени на диком поле, брат аккумулировал в себе невероятной силы энергию, находившую выход по одному щелчку его же собственных пальцев. И вот тогда бы Питеру точно не поздоровилось бы. А уж если бы сестра сказала, что огрызок гриффиндорской четверки что-то ей в стакан подлил…В этом ведьма была уверена. И чем дальше, тем больше. Оставалось только понять, чем это ей грозит, и как придется потом спасаться.

Дабы не провалиться в недра диковатой и несвойственной ведьме паранойи, Алекто, пока Петтигрю мычал и телился, оглянулась, разглядывая свое платье, и обнаружила мерзкое пятно прямиком на заднице. Хоть бы не плевок чей-то тифозный, закатила она глаза, извлекая из сумочки свою волшебную палочку и устраняя одним пасом последствия неудачного приземления. Жаль, что с поврежденным запястьем так быстро справиться не выйдет, ну, да ладно, заживет.
- Сама, - отмахивается она от бывшего гриффиндорца, языку которого досталось, очевидно, куда сильнее, чем она думала. Вот ведь наградили небеса хватом челюсти, усмехнулась ведьма, хорошо еще, что не откусила, а то подобная закуска не входила в ранг ее любимых.

Палочка возвращается обратно в сумочку, оставлять что-то снова на барной стойке она не намерена, хватило истории с кошельком. И не денег жалко, но больше всего на свете Алекто Кэрроу не терпела, когда что-то ее трогали без разрешения. А Питер уже приближается к ней и шепчет почти интимно, как обычно совершаются самые откровенные комплименты, ей бы удивиться его внезапной храбрости, однако, интимность закончилась прямиком на шепоте.
- Проблем? - Темноволосая колдунья отстраняется на шаг в сторону от Петтигрю и будто бы раздумывает несколько мгновений - то ли расхохотаться, то ли рассердиться. Да за кого он, в конце концов, ее принимает, действительно за бесноватую истеричку?

Намеренно задерживая паузу, Алекто закусывает нижнюю губу и чуть прищуривается, не сводя глаз с Питера и пытаясь понять, он серьезен сейчас или пытается ее подколоть каким-то не слишком изысканным и приятным способом. Да, без сомнений, он сильно вырос со времен школьной скамьи.

Компания Амикуса, разумеется. тоже пересекалась с Поттером, Блэком и их бледной парочкой подружек. Они не заступались за Снейпа, но поводы находились и без их сутулого сокурсника, который в защите вроде как и не нуждался, даже больше того, мог за нее и руку защищающего отгрызть самостоятельно. Этот ведь ути-пути, какой самостоятельный. Уж если возят его мордой по столу, то пусть возят и видят, насколько стоически он переносит все эти удары совсем не судьбы.

Но даже в стенах Хогвартса их встречи нельзя было назвать “проблемой”. Это типичная жизнь половозрелых идиотов, которым некуда энергию девать. Так было за десятки поколений до них, так будет и после. В конце концов магическая школа скорее плесенью бы покрылась, нежели хоть как-то попыталась пересмотреть свои порядки и методы обучения. До сих пор порой в кошмарных снах Алекто бродила по темным коридорам слизеринских подземелий, без устали пытаясь найти оттуда выход и каждый раз заливалась во сне беззвучными слезами, понимая, что потерялась окончательно и останутся кости ее белоснежные горсткой праха за очередным поворотом лабиринта. А она совсем не так хотела закончить когда-то свое бренное существование.
И потому сейчас, понимая, что ее пауза на размышление неумолимо истекает, Лекто предпочла вопросительно поднять свои аккуратные брови, вместо того, чтоб снова хохотать.

- Какие проблемы я могу доставить тебе, Петтигрю, - зеркаля его тихий тон, спрашивает ведьма. - Тебе не кажется, что социальный заказ диктует мне опасаться тебя, а не наоборот? Однако, я тут, одна и даже без сопровождения. Амикус не придет, - смешливо Кэрроу стряхивает с плеча Питера воображаемую пылинку, - можешь выдохнуть, а то стоишь, как шпалу проглотил. Посмотри лучше, мне кажется на спине все-таки что-то прилипло с вашего пола, фу.

Девушка незамедлительно поворачивается лицом от парня, второй раз за сегодняшний вечер демонстрируя свою открытую спину, и делает шаг назад, приближаясь максимально близко. И только после этого чуть поворачивает голову и размыкает губы с тихим выдохом, привлекая внимание Питера и вынуждая его потянуться в ее сторону.

Что за игру ты затеял, Петтигрю? - она не шепчет, но говорит мягко и вкрадчиво. Так кошка ступает мягкими лапами по полу, где секунду назад было разбито стекло. Неслышно, аккуратно, но не теряя привычного ритма, успешно обходя самые острые осколки и не оставляя после себя и следа. Но не стоит обманываться ее нежностью и аккуратизмом, достаточно одного мгновения, чтоб между мягких подушечек выступили острые когти. - Не смей включать дурака и говори правду, - ведьма заводит руку себе за спину и крепко перехватывает парня за пряжку ремня на его брюках. - Я жду.

Прикосновения к обнаженной коже способны вызывать у человека максимально широкий и диаметрально противоположный спектр эмоций. От легкого дискомфорта до абсолютного блаженства. И вот тут нет универсальной схемы, куда и в какой момент времени касаться. Алекто попросила просто посмотреть, но вместо этого ощутила сначала дуновение на коже, а после и робкое осторожное чуть пощипывающее прикосновение. И если от дыхания вдоль ее позвоночника прошлись мурашки странного довольства, от которого ведьма чуть повела плечами, то вот от прикосновения напряглась. В эти игры она играть с Петтигрю не планировала, больше того, затылок похолодел неприятно, а колени дрогнули от болезненного триггера, всколыхнувшего волну отторжения, поднимающуюся откуда-то снизу живота, до самого желудка, где она разорвалась осколочной бомбой, испещряя каждую клетку тела. Ведьма инстинктивно расправляет плечи так сильно, что кости ее лопаток буквально сходятся друг с другом. Дыхание ее становится чуть чаще, но отнюдь не от возбуждения, а напротив, от тревоги и - не страха, нет, до него еще слишком далеко - а от какого-то странного ощущения безволия, которое заливает ей колени и локти. Будто бы какая-то часть ее мозга не видит ничего страшного в этих прикосновениях, усыпляет бдительность, пока сердце вскачь готово уже вырваться из груди.

И вот вместо пальцев на ее коже уже его губы, а девушка инстинктивно подается будто бы навстречу этой нежеланной ласке и прикрывает глаза. Он так странно нежен, словно нежность эта граничит с осторожностью, какой-то робостью, усиленно скрываемой под бахвальством и длинным языком, который сегодня чуть было не укоротили. Колет в кончиках пальцев желание завести свободную руку назад, ухватить его за волосы, чтоб даже не думал отстраняться слишком далеко, но тут она успевает перехватить дикую и чужую, совсем не ее реакцию, потому что их лица снова максимально близко. Переплетается алкогольное дыхание в томительный узел, будто это еще не поцелуй, но уже какая-то слишком явная дорожка к нему, тянущая их обоих.

Он признается, мол, пугает его девица Кэрроу до усрачки, и ей бы польстить это должно, вот только Лекто не верит ни единому его слову. Она будто бы сейчас вся сосредоточена на борьбе своего тела и своего разума, напряжена, как слишком туго затянутая струна, вот-вот звякнет и порвется, оставляя на пальцах музыканта кровавый тонкий след.
Чудится, что голос его идет каким-то фоном, неразборчивым бормотанием, от которого хочется отмахнуться, лишь бы эфир не засоряло, ибо все ее внимание сосредоточено на его цепких пальцах, скользящих по ее бедрам, поднимающихся по животу, вздрагивающему от каждого касания, замирающих на ее высокой груди, будто демонстрируя всю решительность своих действий. Со страхом до усрачки это все мало вяжется, потому что он пытается демонстрировать силу. Силу, которая всегда вызывает в Алекто животное влечение, но не в этот раз. Как будто он выдавливает из себя все, что может, а ей что-то попросту мешает сопротивляться. И ведь он снова уходит от ее прямого вопроса. Тварь такая.

Кэрроу чуть встряхивает волосами, будто все еще не теряя надежды прогнать из головы чужеродный морок, но вместо этого слышит, как Петтигрю делает слишком глубокий и жадный вдох. Его руки вздрагивают чуть сильнее и прижимают ее к себе, чтоб следом выставить ладонь в приглашающем жесте.

Позвольте, барышня, отыметь вас так, что вы будете, как кошка мартовская кататься по полу и орать от оргазмов, накрывающих вас один за одним, благодаря моему божественному члену, который хорошо бы вознаградить как следует.

- Убрал свои мерзкие руки, - сквозь зубы цедит Алекто, не двигаясь с места, но потряхивая снова головой, уже не в кокетливом жесте, а будто демонстрирующем направление прочь от себя, - быстро, пока я не оторвала одну и в задницу тебе не запихала, чтоб затрахать тебя ею же до беспамятства.
Шлейф отчаяния, значит, быть облапанной, значит, вот как ты видишь меня. Ведьма отчаянно пытается разозлиться до конца, чтоб нащупать внутри себя тот самый фитиль, который, вспыхнув отчаянно и яро, спалит здесь все к херам собачьим, а она даже не оглянется. Но вместо состояния уже знакомой злобы, на нее накатывает странная и непомерная усталость, будто бы она уже сдалась, и все чего хочет, чтоб он помог ей присесть, придерживая за плечи покрепче.
- Мое бес-па-мят-ство, Петтигрю, будет стоить дороже твоей никчемной жизни, поэтому советую подумать трижды, прежде чем раскидываться тем, что ты вряд ли сможешь исполнить.
Голос ее звучит как будто бы все тише, а вдыхать спертый воздух паба приходится все чаще, потому что она будто бы надышаться не может никак.
- Сделай всему миру одолжение и продолжай доводить до БЕСПАМЯТСТВА свою руку.

Пальцы Алекто сжимаются на запястьях Питера, чтоб уже разомкнуть его крепкое и такое внезапно уверенное объятие, но вместо этого она будто бы лишь сильнее прижимает его ладони к своему солнечному сплетению. На девичьих щеках вспыхивает почти болезненный румянец, а со стороны их метушня, должно быть, выглядит, как типичная валентиновская прелюдия, потому что смотрит народ вокруг будто бы сквозь них, ведь публичные проявления эмоций всегда вызывают какой-то дискомфорт на уровне подсознания. Ведьма подается чуть вперед, наклоняя голову и понимая, что Пит продолжает держать ее очень крепко, а внутри нее не осталось ни страха, ни сомнения, ни даже злости, поднимается лишь какой-то отравленный спазм, пронизывающий болью все тело. Горячей омерзительной волной он проходит по пищеводу, опаляя гортань, и нежные девичьи пухлые губы распахиваются в тот момент, когда ее начинает тошнить прямо перед собой. Волосы прилипают ко рту, а Лекто так и держится руками за руки Питера, словно надеется удержаться и не провалиться в кислую бездну, расплескивающуюся сейчас у нее под ногами. Она судорожно кашляет, ощущая, как подкашиваются ноги. Испарина выступила на лбу, а во рту стало отвратительно мерзко, однако, все, на что сейчас хватило ее сил, распотрошенных внезапным приступом, так это на то, чтоб запрокинуть голову, опуститься затылком на плечо Петтигрю и прикрыть глаза, все еще слабо понимая, что с ней происходит.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-07-19 20:15:17)

Несмотря на всю свою внешнюю какую-то странную неуверенность, руки Питера держат ее так крепко, что ведьма позволяет себе натурально почти расслабиться. Парень не двигается даже лишний раз, пока ее затылок лежит на его плече, лишь прижимается аккуратно щекой к ее голове, будто и тут старается поддержать, пока девушка сдерживает рваный вдох. В ней сейчас от былого гнева и раздражения будто бы не осталось и следа, но поднимается удушливой волной стыд и какое-то неприятие самой себя, будто потерявшей яркое и броское заметное лицо, какое она стремилась всем показывать.

Ну, наговорил он ей всякой ереси, с кем не бывает. С ней бывает. В ее окружении не бывает, а Петтигрю просто зарвался и в какой-то момент посчитал, что она пришла сюда просто за развлечениями, так почему бы и не воспользоваться. Метка ли это добавила ему смелости? Может быть алкоголь? А может сладкий и терпкий аромат розы, жасмина и мускуса, исходящий от ее кожи и волос. Как бы там ни было, вряд ли сейчас от его былого бахвальства осталось ли что-то кроме раздавленных крошек, коим только ветром осталось разнестись по округе, чтоб наутро никто уже и не вспомнил.

Под ее задницей оказывается стул, но садиться самой тяжеловато, и тут снова оказываются кстати те самые руки, которые еще минуту назад Алекто грозилась оторвать и найти им новое применение. Петтигрю касается ладонью ее лица. Ненавязчиво, просто убирая волосы с остатками капель желудочного сока на них, ведь она сегодня и не ела толком, рассчитывая на что-то куда интереснее, чем этот затхлый паб и сомнительная компания. Ведьма прикрывает глаза на мгновение этого мимолетного прикосновения, потому что больше всего на свете сейчас хочет оказаться дома, в своей ванной, наполненной горячей водой, чтоб Амикус медленно чесал ей голову, смеясь над тем, что его сестра так никогда пить и не научится, как следует, он вытирал бы ей лицо влажным полотенцем и принес бы тот самый омерзительный коктейль с острым вустерским соусом, призванный вернуть ее голову и тело в нормальное состояние.

Однако, приходилось иметь то, что нас же потом может и поиметь. Алекто упирается обоими локтями в дерево столешницы, подпирая ладонями лицо. Голова все еще кружится, язык словно чужой, а во рту ощущение как будто не после перепоя она блевала, а от какой-то странной смеси паники и нервов. Перед ней опускается стакан чистой воды, без газа и вкуса, казалось бы, именно то, что сейчас жизненно необходимо, но ей не хочется. Будто бы вода сейчас растревожит остатки того, что осталось в желудке, и станет только хуже. Однако, есть в этом некоторый символизм. Будто бы это та самая протянутая ей гриффиндорцем рука, только уже без обещания жаркой ночи, которой не суждено состояться. Открытая и честная, как положено всем выпускникам Смелого Годрика. Но есть одно маленькое, но весьма себе вонюченькое Но. Оно ровнехонькое на предплечье Питера, и одним ловким росчерком зачарованного мастера вычеркивает годы пропаганды красно-золотых.

Лекто наклоняет голову к правому плечу, внимательно рассматривает Петтигрю, будто бы смотрит на него впервые, и кажется ей, что если бы не все то школьное прошлое, которое автоматом поставило их на разные стороны баррикад, даже статус его жиденькой крови вряд ли бы сильно испортил их возможное общение. В конце концов, Снейп тоже не являлся образчиком того, что принято считать настоящим слизеринцем, однако, близнецы Кэрроу были в школе одними из немногих, кого Северус допускал к себе поближе, как суслик тревожный около своей норы. С руки, конечно, не кормили, но в их присутствии он хотя бы не орал и не кусался.
- Тебе удалось удивить меня, Пит, - тихо говорит Алекто, поймав себя за язык слишком поздно, до того просто и по-свойски обратилась она к парню, стоящему напротив нее и, кажется, совсем незнающему, что же он такое накуролесил сегодня. Однако, благодаря его ловким магическим пассам. у нее снова чистое платье, а, плавно огибая ее высокий стул, возится по полу зачарованная швабра. Кэрроу ловит взгляд Петтигрю, когда тот начинает предлагать проводить ее домой, и, не отрывая взгляда, ведьма просто один раз отрицательно мотает головой.

Ей совсем не хочется домой. Когда у тебя были определенные планы, развалившиеся настолько нелепо и противно, привычный домашний уют будет только раздражать еще больше. Ей хочется сейчас быть где-то в шумной толпе, пить с полных и мягких губ Сэллоу какую-нибудь горючую жидкость, хочется танцевать так, чтоб казалось, будто она взлетит от пола сейчас, ловить на себе жадные взгляды и понимать, ей ничего не угрожает. Потому что рядом с ней долговязый и жадный до внимания к себе хищник, способный увести ее так далеко от привычных рамок ее жизни, но при этом умудриться сохранить к ней какую-то трогательную заботу и даже послушание. Как разъяренная псина может замереть у маленького ребенка, не переставая скалиться и капать слюной с окровавленных клыков, но подставляя лобастую голову под детскую ладонь.

Однако, вот в какой-то момент, Питер включает классического бармена, и от этой перемены ей даже неприятно как-то.
- И это после всего, что между нами было? - Снова тихо смеется она, протягивая свою руку вперед и дожидаясь, покуда Петтигрю, с видом затравленного зверька, не протянет свою ей навстречу. - Я не откушу, ну, до тех пор, пока ты видишь берега.
В ее голове по-прежнему что-то не так, и это ощущение не исчезло после тошноты, как будто бродит в венах что-то отличающееся от обычного опьянения, в котором ей хотелось шуметь, танцевать и безрассудно нарываться на неприятности. Сейчас будто бы хотелось каких-то тихих разговоров, чтоб поделиться чем-то сокровенным, давно терзающим, расстегнуть все пуговицы, на которые она была привычно застегнута в обществе.
Питер нерешительно протягивает таки свою руку, и Алекто легко перехватывает его за пальцы, чуть пожимая те.

- Заваришь мне чаю с мятой, Пит? Пожалуйста, - Она выпрямляется, доставая из сумки шелковую плотную резинку для волос, собирает свою непокорную и знатно сегодня попорченную гриву волос в пальцы, плетет нехитрую косу, которую закрепляет и оставляет на обнаженной спине. - А я разрешу тебе задать мне какой-нибудь малоприличный вопрос. Всяко веселее, чем просто так трепаться о природе и погоде.

Генетика - штука удивительная, работающая порой лучше, чем привитые с рождения манеры или воспитание. Именно благодаря ей, в тот момент, когда прозвучал над стойкой паба вопрос, который, кажется, ей не задавали в лоб ни разу, но шушукались на эту тему постоянно всю ее жизнь, на лице у Алекто за сотую долю секунды появилась непроницаемая маска, представлявшая собой дрогнувшие в пренебрежении губы и сузившиеся глаза. Но взгляд ее не выражал какой-то ненависти или агрессии. Напротив, она словно пыталась докопаться до сути натуры Петтигрю, как искусный хирург добирается до раковой опухоли в теле своего пациента. С изяществом и точностью, не обращая внимания на все то, что творится вокруг.

Ведьма позволяет себе паузу, сверкает взглядом еще один раз, а после переключает внимание на чашку с чаем, поставленную перед ней. Дешевый фарфор, но даже без сколов и, кажется, чистый. Хоть так. Пахнет жидкость, назвать это чаем с каждой секундой становится все сложнее, странновато. Как будто эта мята лежала тут еще с той поры, как выросла на месте, где потом построили Котел, да так и сдохла в одном из шкафчиков. На языке появился привкус старой мокрой бумаги, как будто ей пожеванным картоном в рот плюнули. Если это была месть бармена, то Алекто была готова поклониться в пояс за ее изящество, если же просто старость мяты, оставалось только поджать губы и молиться всем богам, чтоб это послевкусие не осталось слишком надолго.

- Удивительно, - размеренно и спокойно, без толики насмешливости, проговорила Кэрроу, возвращая чашку на блюдце без единого лишнего звука, словно продолжая демонстрировать свое воспитание не только прямой спиной, - А ты намного храбрее, чем мне показалось изначально. - Алекто поднимает взгляд в лицо Питера и видит, как то снова напрягается, ожидая подвоха, ну. зачем же она будет его разочаровывать, - или тупее, я еще не решила. - Она осторожно скользит по краешку чашки подушечкой указательного пальца, жаль, что фарфор недостаточно изящен, чтоб извлечь из этой посудины хоть какой-то мало мальский музыкальный звук, потому со стороны выглядит так, что девушка просто взяла себе паузу, решая, отвечать или нет на поставленный вопрос.

А на деле варианта “не отвечать” не существовало в природе. Она ведь сама позволила ему задать любой вопрос. Не в правилах ее семьи было давать заднюю. Лекто скрещивает руки под грудью, не защищаясь таким образом, но придавая своему облику какой-то дополнительной независимости будто бы.
- Если ты хотел обидеть меня этим вопросом или задеть, то нужно было его задавать лет восемь назад. Но, если мне не изменяет память, в это время язык твой был где-то так глубоко в задницах твоих друзей, что сделать этого ты бы попросту не мог. Тише-тише, - Кэрроу мягко смеется и чуть постукивает ладонью по столешнице, - ты же знаешь, кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет - тому оба.

Чудится, что с той минуты, когда она переступила порог паба, до нынешнего мгновения, их с Петтигрю танец сменился с выпендрежного, до какого-то куда более интимного. И дело не в том, что она умудрилась практически потерять свое высокомерное лицо в луже собственной блевоты, да еще и пока он держал ее так крепко и так чувственно, чего от него девушка не ожидала максимально. А в том, что она умудрилась им заинтересоваться так, будто видела его в первый раз, а не знала и даже порой откровенно презирала его еще в школе. И сейчас он с легкостью фокусника умудрился управлять ее мыслями, возвращая ее к размышлениям о том, что уже пришлось пережить когда-то.

Но вместо какого-то расстройства или злости, лицо Алекто будто проясняется, стоит ей снова подумать о брате, а после еще и улыбнуться, вспоминая все те скабрезные и похабные сплетни, что разносили о них по всей школе. “Пусть говорят, что хотят, и завидуют”, - шептал ей Амикус в Большом зале за обедом, когда с раздражением его сестра снова ловила мерзкие словечки и взгляды, а после еще и демонстративно поворачивался и целовал ее прямо за ухом, пододвигая поближе блюдо с кукурузным хлебом. Ее ноги всегда были где-то на его коленях, его пальцы всегда задумчиво перебирали ее волосы. Если где-то была Алекто, значит, не нужно было долго искать взглядом, в поле зрения появлялся и Амикус, и наоборот. Эдакий тяни-толкай, вот только куда более опасный, потому что обе головы всегда действуют заодно. Провокация стала одним из самых ярких и успешных орудий. На нее Петтигрю и попался, очевидно, и попался крепко, как на острый рыбацкий крючок насаживается, разрывая губы, не сильно внимательная рыба, раз до сих пор этот вопрос сидел в его голове.

- В школе нет, - многозначительно и задумчиво выдает, наконец, ответ на вопрос Алекто, следя за реакцией. - Ты ведь знаешь прекрасно, что мальчикам нет хода в женские спальни, а в наших подземельях слишком пристально следили и за обратными движениями, после того, как однажды я переночевала в мужской. - Прекрасно отдавая себе отчет в том, как все это сейчас звучит, и какие должно быть картины принялось рисовать бурное воображение Питера, ведьма продолжила, - но дома мы до сих пор спим вместе, - она подается чуть вперед, укладываясь грудью на уложенные поверх дерева стойки руки. - Спим, Петтигрю. Не трахаемся, не предаемся разврату, не сношаемся, не отдаем дань высшему акту любви, что там тебе больше нравится. Мы спим вместе.
Провоцировать сейчас не хотелось абсолютно.

- Откровенность за откровенность, Пит. - Ей почему-то удивительно нравится теперь обращаться к нему именно так. Будто одна крепкая зеленая горошина из стручка катается у нее на языке, отталкивается от зубов, не гремит, но пытается издавать какие-то независимые и привлекающие внимание звуки. - Почему из сотен возможных вопросов ты задал именно этот? Пытался прощупать мой нравственный барьер? Или же просто очень хочется, чтоб кто-то смотрел на тебя так, как я смотрю на Амикуса?

Она слишком разговорилась, в какой-то момент Алекто поймала себя на этом, и даже на мгновение захлопнула рот, ловя себя на мысли, что эта разговорчивость ей, в принципе, несвойственна, но остановиться, казалось, попросту не в ее силах.

- Это не чай, кстати, а какая-то моча ослиная, уж прости, - ее пальцы отодвигают в сторону чайную пару, демонстрируя, что пить это она больше не будет. - Расскажи мне, сложно жить, когда тебя никто и никогда всерьез не воспринимает? Расскажи без прибауток и шуточек, как будто это я за барной стойкой, а ты просто усталый прохожий. И, может быть, я извинюсь за то, как вела себя несколько минут назад. Ведь, когда ты держал меня так крепко, сложно было не почуять, как сильно ты был рад меня видеть.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-07-24 12:53:07)

Молчание, которое повисло над барной стойкой, не было тяжелым или мокрым, как могильный саван в утреннем тумане. Оно не щекотало легким перышком у ноздрей, как бывает только от приятного предвкушения. Оно не обнимало нежно, как может только самый любимый плед. Это молчание было липким, оставляло после себя влажный след какого-то невнятного стыда, совсем несвойственного Алекто. Чудилось, будто бы она не что-то запретное увидела, а как будто бы залезла грязными пальцами в заживающую рану, разбередила ту, а теперь не без интереса наблюдает, как подсыхает снаружи желтой пленкой сукровица. Но ждет исключительно для того, чтоб снова ту оторвать и смотреть за тем, как ткань человеческая безуспешно снова и снова пытается себя заживить, рано или поздно оставляя шрам или пигментное пятно на том месте, которому не дали даже крошечной передышки.

Это был не стыд. Стыд она знала, испытывала крайне редко, но не спутала бы его ни с каким другим ощущением. Сочувствие? Брови чуть приподнялись от этого внутреннего диалога с самой собой. Но сочувствие какое-то неловкое, ведь еще меньше получаса назад она была готова его по заблеванному полу раскатать, а сейчас что? Что изменилось?

Ведьма отрицательно мотает головой, ничего больше не надо. Ведь вряд ли кофе здесь сильно лучше, чем чай. Доверять ему снова мешать выпивку…Внутренний голос помалкивал, будто спал крепким сном младенца, и это было очень сильно на нее не похоже.

Ей по-прежнему хотелось говорить много и долго, казалось, что спроси он у нее ключ доступа к хранилищу английской королевы, она бы рассказала, если б знала, но вместо этого Питер говорил сам. И говорил так, словно ему этого очень сильно не хватало, а Лекто, сама того не догадываясь, попала в яблочко с одного выстрела, и теперь ей ничего не оставалось, разве что подставлять ладони под горячую кровь, струящуюся из его открытой раны, пока он так и стоит перед ней с открытым забралом.

- Знаешь, что я больше всего не люблю? Когда люди жалуются. Ноют, страдают, только и выпрашивают, чтоб их пожалели. - Кэрроу говорила медленно, вкрадчиво. Так кончиками пальцев давят на треснутое зеркало, проверяя, насколько далеко пойдут сколы, и она без труда замечает момент, когда его опущенные плечи ожесточаются, как выпрямляется спина, ей не видно его лица, которое он так старательно прячет после исповеди, которая, кажется, вышла из-под контроля. Разозлила. На лице Алекто расплылась хищная улыбка. Но она продолжила говорить, - однако, я сама тебя спросила и спровоцировала. Вряд ли бы ты сам начал со мной откровенничать. Ну, разве что на потрепанных простынях где-то в одном из номеров, что наверху, после того, как ты поплакал бы на моей груди после своего третьего судорожного оргазма, прикрывая наши задницы видавшим виды одеялом, да, Питер? Так это должно было выглядеть в картине твоего идеального мира?

Головокружение, которое накрывало ее перед тошнотой, сошло на нет, что позволило ей легко спрыгнуть с высокого стула и ногами пройтись ровно по полу, огибая барную стойку, и снова встать рядом Петтигрю, вынуждая того развернуться к ведьме, уже в который раз за этот короткий вечер нарушавшую его личное пространство. От пронзительного серо-зеленого взгляда Алекто не скрылась влага на его ресницах, от того стало лишь интереснее наблюдать за тем, как много чувств сейчас одновременно боролось в нем. Его губы распахнулись, наверняка, чтоб ответить что-нибудь, судя по лезвиям во взгляде, что-то даже резкое и острое.

- Не надо, - палец ее уверенно ложится на мужские губы, - лучше подумай дважды, прежде чем решиться.

Услышать это, конечно, хотелось, но больше хотелось чего-то другого. Взгляд ее скользит по бутылкам представленным на баре, и через минуту замечает одну, будто попавшую сюда случайно, слишком дорогую, от того и покрытую слоем пыли веков. Она достает бутылку без труда, а потом тянется за кошельком. Одна за другой ложатся на поверхность барной стойки около двадцать золотых монет в рядок.

- Это за бутылку и остаток твоей смены, Петтигрю. - Ведьма ловит его непонимающий взгляд, а он ведь даже кажется губы поджал, которых она касалась. Лекто смеется, - найди того, кто тебя заменит, и приходи к мосту Хангерворд. Пора немного проветрить твою голову. - Переступая с ноги на ногу, девушка чуть покачнулась, - да, и мою, кажется.

Кэрроу надевает мантию, укрывает голову капюшоном, натягивает перчатки, забирает сумочку и найденную бутылку с собой, после чего направляется в сторону выхода.

- Ждать слишком долго я не люблю, смекаешь?

Она идет недалеко, жадно втягивая носом сырой лондонский воздух, от которого хочется одновременно и ежиться и подставлять ему лицо.
Мост Хангерфорд уже больше года был закрыт на ремонт в связи с реконструкцией железнодорожного полотна. Работы были практически закончены, и скоро округа заходит ходуном от грохота составов. А пока же здесь удивительно тихо. Ведь все рабочие уже давно разбрелись по домам. Уложить спать ночного сторожа - делом было плевым, и вот ведьма спокойно поднимается наверх по пешеходной зоне и усаживается, расправляя мантию, на самой середине моста, свешивая ноги прямиком над ночной Темзой. Темная почти черная вода реки лениво плескала в каменные борта набережной, заковывающей полноводную хозяйку города в нелепые границы. Даже природе было не под силу усмирить эту главную водяную артерию Лондона, а человек смог, угнетал, подчинял, получал то, что хотел и не считался ни с чем. Такова его натура. Не снимая теплых перчаток Алекто скручивает крышку у бутылки с виски, и делает один большой глоток, от которого обжигает гортань и на мгновение становится совсем нечем дышать, что аж слезы вышибает в уголках глаз. Не обманул, дуралей, ухмыляется она, замечая темную сутулую фигуру невдалеке от моста. От Котла сюда идти совсем недалеко, значит, он действительно постарался решить вопрос с заменой и…спешил? Губы Лекто складываются в довольную ухмылку.

- Я здесь, - ее голос в ночной тишине звучит достаточно высоко, но сразу указывая, где она находится, чтоб не пришлось ее новому старому знакомому плутать слишком долго, чтобы понять, куда умудрилась забраться чудила из его прошлого. Она ждет еще немного, пока Питер добирается до нее, хлопает по деревянному настилу рядом с собой, дожидается, пока он, наконец, усядется и протягивает ему уже открытую бутылку.
- Скажи, дышится здесь сильно лучше, чем у тебя на…работе

Не потребуется большого временного континуума, чтоб это место кардинально изменилось. Если раньше оно было достойно разве что кисти Клода Моне, то пройдет еще немного времени, и здесь не будет прохода от уличных музыкантов и молодежи, а после и вовсе появятся дублеры имени Золотого Юбилея, которые только ленивый не снимет в своем кино или вскользь не покажет в документальном фильме или выпуске новостей.

Но сейчас здесь сидят двое, которым, конечно, и сидеть тут не положено. Во-первых, по маггловской технике безопасности, а во-вторых, волшебница, которая планировала провести этот вечер совсем в другой компании, умудрилась маггла усыпить, чтоб не мешался под ногами. Вряд ли коллеги из министерства магии похвалили бы ее за подобный поступок. Но, как говорится, нет тела - нет дела. А тело сейчас спало сладким сном в сторожевом вагончике, и проснется к утру, искренне веря, что отработало тяжелую ночную смену.

Город шумел где-то чуть в стороне, будто бы темная вода Темзы не отражала множество звуков, а напротив, поглощала их, заворачивала в необъятные кислородные пузыри и отправляла прямиком на речное дно, где те лопались, всплывая на поверхность подобно тому. как со дна высокого бокала поднимается перляж. Ровно и изящно, цепляя разве что своей геометрической идеальностью.

На лице Петтигрю отражалось искреннее недоумение от того факта, что Алекто действительно был здесь. В чем была проблема: в его неуверенности или же в том, что впечатление производила не слишком располагающее, размышлять можно было много и долго, но делать этого не хотелось совсем. Вечер и без того был слишком странный и какой-то угловатый, мало похожий на то, как привыкла себя чувствовать Лекто обычно. Ведьма не смотрит на своего спутника в упор, помнит, какое это на него производит впечатление, пусть хотя бы глоток сделает спокойно, а не подавится. Ей не впервой превращаться в слух, даже глаза прикрывать нет особенной нужды. Зрение будто само теряет фокус на несколько мгновений. Вот плеск алкоголя о толстое стекло дорогой бутылки, вот судорожный глоток, вот схлопнулся вакуум между губами и горлышком, пожалуй, теперь можно и поворачиваться. Кэрроу поворачивает голову неспешно, но успевает заметить, как Петтигрю вытирает горлышко бутылки, прежде чем вернуть ту ей. Пухлые девичьи губы поджимаются в каком-то подобии улыбки, тут же спрятанной в наклоненную голову. Фыркнуть еще смешливо не хватало.

Ее короткие ногти незамысловато стучат по стеклу бутылки, пить снова она не торопится, но как только Питер замолкает, то ведьма тут же поворачивает голову, встречаясь с ним взглядом, словно пытаясь прочитать, действительно извиняется или же просто боится, что здесь и сейчас она откусит ему голову, а тело его бездыханное отправит на корм городским рыбам.

- Это не больная тема, Пит, она просто глупая. - Алекто пожимает плечами. - Но я не буду рассказывать тебе, что это такое, когда рядом с тобой есть человек, с которым у тебя словно одно сердце на двоих. Когда ты только думаешь о вдохе, а он уже вдыхает. Когда тебе страшно, а он кладет тебе ладонь между лопаток, и ты чувствуешь, что страх этот всего лишь глупость, с которой ты можешь справиться.

Лицо девушки вдруг посветлело так, словно лучи сильных прожекторов осветили его прямиком от береговой линии.

- Когда есть в этой Вселенной тот, кому ты доверяешь, кого любишь, кого оберегаешь в разы сильнее, чем себе самому, чем себя самого,
Ей удается перехватить судорожный вдох, замирающий на краешках губ,а после этого вернуть на лицо привычное окружающим выражение.
- Поэтому, если завидуешь, завидуй молча, а не представляй в своей бестолковой голове развратные картинки, которыми будешь успокаивать себя на рассвете. Ну, или представляй.

Лекто незлобно смеется, болтая ногами, пока не замечает, как Питер достает из кармана монеты, явно те самые, что она оставила у него на стойке меньше часа назад.
- Это совсем некстати. - Голос ее становится острее стали, взгляд будто темнеет и превращается из серо-зеленого в цвет глубокой болотной гнили с отливом нефтяного пятна, в которое сливаются мелкие крапинки на ее радужке. - Убери. - Тон ее явно демонстрирует, что спорить она не собирается, но и уговаривать тоже. В ее мире деньги - это мерило. Она всего лишь хотела продемонстрировать, что не держит зла, а вместо этого ей предлагали забрать свое расположение обратно? Очень опрометчиво.

Но убирать он их не собирался. То ли не расслышал просьбу, то ли жжет ему карман золото, полученное сверх меры просто так. Последнее было просто смешно, ведь вряд ли такой, как Петтигрю мог с легкостью отказаться от денег из-за каких-то там моральных принципов. Моралисты темные метки на предплечьях не носят. Ну. да ладно, думается ей, не хочешь, как хочешь.

Осторожно самыми кончиками пальцев Алекто забирает из рук Питера протянутые ей деньги и раскладывает их на деревянной поверхности настила в аккуратный рядок.

- Это последнее предложение, Пит, - Кэрроу вперивается взглядом в растерянные глаза Петтигрю, который до сих пор не понимает, что происходит, и после этого, не разрывая зрительного контакта, щелчком пальцев скидывает одну монету в воду. Еле слышный свист разрезаемого золотом воздуха гаснет почти моментально в характерном бульке воды. - Забирай, - через мгновение следом за первой отправляется вторая монета, брови Алекто вопросительно приподнимаются, она все еще ждет. Ждет непозволительно долго, как она никогда не ведет себя в привычной жизни ни с кем, кроме разве что Амикуса. И ей перестает нравиться то, как Петтигрю испытывает ее расположение. Он смотрит на нее так, как, наверное, смотрел граф Пуатье на Мелюзину в одну из суббот, когда вопреки ее запретам ворвался в ее комнату, и увидел собственную жену со змеиным хвостом вместо ног.

И тогда терпение внутри нее лопается. Лекто сгребает оставшиеся галеоны с помоста, и решительно запихивает их Питеру во внутренний карман мантии.
- Не беси меня, - фыркает она, но совсем беззлобно, что мало вяжется с ее серьезным взглядом. - Я бы все равно спустила сегодня эти деньги. - девушка делает очередной глоток и снова протягивает бутылку своему собеседнику, словно просит его поддержать какой-то негласный, повисший молчанием в воздухе тост, - очень грустно выглядит со стороны, когда у девицы разрушаются планы на этот сопливый праздник, когда кавалер решает просто не прийти? Да пей уже нормально, - кончиками пальцев Лекто приподнимает дно бутылки, вынуждая Пита сделать против своей воли большой глоток, а после тихо добавляет в сторону, доверяя свои слова разве что ветру с реки, - надеюсь, что Селлоу уже где-то захлебнулся в луже собственных испражнений.

- А чем ты занят в следующую субботу? - Лекто валялась весьма вальяжно на диване в гостиной у Итана, пока тот сидел на полу, запрокинув свою уставшую голову на подушку у рук темноволосой ведьмы, позволяя той медленно возить подушечкой указательного пальца по его бровям, переносице и ласточке верхней губы. Казалось, что он устал настолько, что заснет ровно в тот момент, когда она перестанет говорить. Чай уже давно остыл, а масляный крем на пирожных заветрил. Их она будет доедать сама, потому что он про них обязательно забудет.
- У меня дежурство, а в чем дело?
- Ни в чем, - голос ее не сменил интонации, потому что не было никакого резона обижаться на подобный ответ. Итан Браун действительно не держал в своей голове дату следующей субботы, но точно знал, какие исследования и пациенты ждали его на дежурстве. - Залезай уже давай.
Он с шумным выдохом забирается к ней на диван, переплетая свои ноги с ее ногами и обвивая ее руками за голову, засыпая за секунду, пробормотав что-то вроде “какие-то планы?”

Рори возник, как обычно, на ее горизонте максимально неожиданно, как делал это всякий раз, когда ему становилось откровенно скучно. В глазах его плясали черти, губы были как будто бы больше прежнего пропитаны табаком, да так густо, что казалось отдавали жженой карамелью.
Он обещал, что будет весело, шумно, в общем, так, как он умел.
Планы нашли ее сами, обещали быть сумасшедшими и веселыми, а превратились в сырой промозглый вечер, уже давно переходящий в ночь, да еще и в такой компании.

Алекто не смотрела на Питера в упор, усвоила за их недолгое, но достаточно яркое общение, что от ее прямого взгляда ему становится максимально не по себе. Но периферическое зрение ее не подводило никогда, а потому вид ей открывался достаточно занятный. Профиль Питера на фоне темной речной воды выглядел очень похожим на городской флюгер в старой части города. Заострившийся на холоде нос, впалые щеки, кадык, который нервно двигался, ведь он, кажется, даже без шарфа выскочил, как торопился. Он не пил, но держал бутылку в своих пальцах так крепко, как ребенок держит в своих руках большую крепкую палку, толком не зная, что с ней делать, то ли драться, то ли строить с ее помощью что-то.

Так и Пит сейчас словно сидел и размышлял, как же он докатился до жизни такой, но что-то неуловимо изменилось с выражении его лица, когда прозвучала фамилия Селлоу. Допустить тот факт, что они могли быть знакомы, сложновато, но теперь, видя, что тату мастер у них был общий, картинка словно меняла свой угол и цветовой баланс.

- Он самый, проговаривает Алекто максимально спокойно, чтоб не выдать все то, что бесится сейчас внутри у нее, забирает бутылку из пальцев Питера и делает очередной глоток. - Но это не важно уже.
Ведьма была уже будто бы на грани нервного срыва, ощущая себя какой-то целью максимального пренебрежения, от которого ей было не страшно, но злобно до отвратительности. Оставался буквально один шаг до внутренней истерики, которую снаружи не увидит никто, но загорятся ее глаза бушующим пожаром, польется яд с языка и острых зубов, окутает смрадом ненависти ко всему живому, предварительно охладив до температуры абсолютного нуля. Но Питер снова задает свои дурацкие вопросы, и Алекто, дослушав до конца, поворачивает свое лицо в его сторону, демонстрируя приподнятые в удивлении брови, а после хохочет.
Без злости, без ехидства или какого-то самодовольства.

- Гуляем? Встречаемся? Мерлин, Питер, если мы говорим об одном и том же Рори Селлоу, ты-то должен знать, что он не гуляет и не встречается, - пальцы ведьмы ловко изображают в воздухе кавычки, а после вытирают внутренние уголки глаз от скопившихся там застоявшихся слез. Вот и соображай, то ли от смеха, то ли…не от смеха. - ему же главное от скуки не подохнуть. Вот и мне было обещано сегодня не сдохнуть от скуки. Все, хватит.

Алекто закрывает глаза, зажмуриваясь настолько крепко, что за сомкнутыми веками принимаются плыть оранжевые круги, как отражение прожекторов на небольшом дебаркадере, пришвартованном неподалеку от моста. На вдохе она открывает их и обращает внимание на руки Питера. Несколько заусенцев, пара от души отгрызанных ногтей, в целом, все как будто бы не сильно и страшно, вот только чуть подрагивают.

- Ты замерз совсем, - Повинуясь какому-то странному порыву, ведьма снимает перчатку и кладет свою теплую ладонь поверх его застывших пальцев. На какой-то очень короткий миг ей вдруг показалось, что вот он сидит такой, и ничего ему от нее не надо, ну, разве что, чтобы в покое оставила и больше не приходила никогда. И ей от него ничего не нужно, пожалуй, идеальная компания, в которой можно провести остаток этого никчемного праздника. Ведь он все еще сидит здесь, то ли потому что не знает, как уйти и не остаться без головы, то ли потому что действительно не хочет оставлять ее одну. В конце концов, он мог просто не приходить. Вряд ли бы она отправилась обратно и потащила бы его сюда за шкирку.

Плеснула громко вода, раздался какой-то очень добрый женский смех. На дебаркадере началось какое-то движение, загорелись почти все прожектора, а через пару минут полилась музыка.

Она нарастала, отражалась от воды и словно заполняла собой все туманное пространство вокруг странной парочки на мосту. В какой-то момент Алекто почувствовала себя такой уставшей, словно она выключилась на миг, и весь мир упал ей на плечи, но вместо того, чтоб ссутулиться, как ее внезапный компаньон на этот вечер, ведьма лишь выпрямилась, чуть покачнулась, будто бы ловила такт музыки, плывущей следом за смехом парочки, почти невидной, но слышной в вязкости ночного воздуха, а после это просто повернулась и очень внимательно посмотрела на Петтигрю. Ее вторая рука уже тоже была без перчатки, и Кэрроу протянула ее вперед ладонью вниз, но дружелюбно покачивая пальцами. В ее глазах болотная усталость будто бы растворилась, превращаясь в июльскую зелень цветущей воды.
- Потанцуй со мной, Пит.