Погода напоминала старую позабытую на чердаке акварель, которую нашли только потому что в крыше дома образовалась дыра, и прошедший за ночь дождь умудрился затопить все содержимое. И вот заботливые хозяева решают перебрать барахло, хранившееся годами и находят старый холст, свернутый в трубочку, но вымокший насквозь. Сливовые оттенки лондонского тумана потекли, смывая за собой тушь тонких городских труб. Вся картинка стала напоминать пейзаж, который скорее увидишь из окна автобуса, когда едешь в привычную британскую непогоду. Тебе кажется, что ты все это видел уже много раз. Одни и те же дома, улицы, даже некоторых людей, а потом оказывается, что достаточно пары, возможно, даже не самых удачных мазков кистью без краски, просто смоченной дождевой водой, чтобы картинка поменялась, и стала даже более увлекательной. [Липкой], от расплывшихся чернил, но не менее чарующей.

Алекто видела на лице Питера тень задумчивости, которая в наступающей непогоде могла бы выглядеть даже зловеще, и алчно усмехнулась. Любая другая, наверняка, уже бы напряглась, уцепилась бы за него покрепче, начала бы сыпать угрозами, а то и с ходу применять их в действии. Кэрроу была не такой. Как только воздух вокруг становился разряженным, пахнущим опасностью, кровь в ее венах принималась бурлить, вытаскивая наружу самое темное, что существовало в ней, то, что привычно засыпало в дневное время суток и в счастливые ночи. Но не в такие, как эта.
Капли воды, мелкие, какие и дождем-то назвать стыдно, ударялись о матовость ее кожи, попадали в глаза, вынуждая моргать чаще, чем обычно, но взгляда от Петтигрю она не отводила.

Его руки будто крепче начинают держать ее, поднимая в вертикальное положение и вынуждая тряхнуть головой, будто бы ее вестибулярному аппарату требуется дополнительная помощь.

- Уф, - выдыхает она со смехом, а после оглядывается с моста, где висела секунду назад. - Ты определенно делаешь мой вечер, Пит, - большим и указательным пальцами правой руки она оплетает его подбородок, вынуждая смотреть на себя, не отводя глаз, чуть хмурится на нелепую шутку, но уже через секунду ее лицо разглаживается, и она усмехается, - аппетит приходит во время еды? - свободной рукой она скользит к тому карману, в который сама и положила монеты, чуть звеня ими друг об дружку. - Расслабься, Питер, - шепчет Лекто, замечая, как тот напрягся. - Я не обижу тебя сегодня больше, лимит исчерпан.

Она будто бы берет сейчас [отвод] от своей сучьей натуры, больше того, демонстрируя ему своеобразный белый флаг. Кто бы сказал ей еще в Хогвартсе, что однажды она проведет вечер в компании Петтигрю, хохотала бы она вместе с братом до икоты. А сейчас было даже и не особенно смешно уже. Ведь перед ней стоял настоящий пожиратель смерти, пусть еще и не подозревающий, что держал в своих руках в какой-то степени соратника, пусть и не настолько приближенного к Самому. Вид у того, на кого объявлена настоящая охота в магической Британии был не то чтоб сильно угрожающий, если не сказать похуже, но разве не в этом может скрываться его главная опасность. Вдруг все это, что он демонстрировал ей вечером, просто умелая паранджа, наброшенная так плотно, что он даже сам порой в нее начинает верить?

Фу, Алекто, с каких пор ты начинаешь искать в людях что-то, чего там попросту быть не может. Люди не меняются, они деформируются, перенимают какие-то чужие черты и манеры поведения из того круга, в котором вынуждены общаться, но не меняются, только умело маскируются. И хотела бы эту маскировочную мантию сейчас Лекто оторвать с Питера, но почему-то подумала, что отрываться та будет вместе с кожей, до того он привык хитрить и изворачиваться за всю свою жизнь.
А сейчас вот он вызывается проводить ее, как настоящий кавалер, которым у него получилось быть разве что к окончанию этого странного вечера. Лекто задумывается на мгновение, не [уловка] ли это, и что ему может быть нужно от нее. Вот он стоит перед ней, чуть придерживая за локоть, не позволяя себе больше ничего лишнего, такой вроде бы простой и понятный, но одно только воспоминание о том, что под рукавом его белоснежной рубашки прячется метка того, кто посчитал его достойным службе, заставляет задуматься, что всю свою [подноготную] он не показывает никому, даже себе самому, слишком страшно, наверное. А может, противно.

Музыка на дебаркадере становится тише, веселящаяся пара скрывается внутри, видимо, потревоженная портящейся погодой. Это никакая не любовь, думается Алекто, если вас может тупой дождик напугать. И эта мысль звенит в ней зло, как-то категорично, будто расправляя какие-то внутренние длинные колючки, принимающиеся не ранить ее, но тревожить и будоражить.

Однако, остановиться ей сейчас слишком сложно, внутри ворочается необузданное чудище, которое оказалось не готово к тому, чтоб этот вечер заканчивался, а алкоголь выпитый после приступа в пабе, разогнал кровь с такой силой, что у нее даже губы заалели, против собственной воли. Ведьма тянется ближе к уху своего сегодняшнего спутника, и голос ее тихим [шелестом] льется, буквально, прямо ему в мозг, но на обработку информации понадобится чуть больше времени, потому что он готовился к речи, а получил лишь одно слово.

- Лови.

Алекто размыкает губы и одновременно с этим толкает Петтигрю в плечо, пока сама делает два широких шага назад и летит спиной вниз с моста, раскинув руки в стороны, пользуясь оплошностью Питера и его невнимательностью, дабы потешить тьму внутри себя самой. Сырой речной воздух подхватывает ее, треплет ее волосы, закрывая лицо, она смеется, а через миг инстинктивно делает глубокий вдох, чтоб задержать дыхание перед встречей с ледяной водой главной артерии столицы, уверенная в том, что ему духу не хватит спасти ее.
Пожалуйста, Пит, - бьется вена у ее виска, - поймай меня.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-05 20:31:35)

Когда ты так сильно, так много и так долго держишь под жесточайшим контролем все свои чувства и эмоции, иногда начинает казаться, что ощущать этот мир кончиками пальцев ты просто разучился. Ни вкуса, ни цвета, будто все это только по памяти осязаешь. И тогда внутреннее чудовище, запертое на восемь десятков замков, начинает ворочаться и рычать громче. Оно будто требует не заменитель соевый, а настоящего мяса, чтоб рвать на волокна, ощущать, как течет горячая кровь по коже, слышать последние стоны того, кто больше уже не вдохнет, пока ты будешь дышать. И вот ты стоишь на карнизе, оставляешь ладонь над огнем свечи, сжимаешь в ладони осколок разбитой склянки после противозачаточного зелья посильнее. Просто для того, чтобы доказать себе самой, ты еще можешь чувствовать.

Но, пожалуй, самым честным и настоящим чувством за весь сегодняшний вечер был именно тот рваный вдох, который ведьма успела сделать ровно за секунду, как темная, густая, будто деготь, февральская Темза сомкнула свои воды над ее головой. Ледяная хватка воды сжала легкие, залила нос, не позволила открыть глаза, сжала голову в тиски так сильно, что ни на какие мысли не оставалось сил, разве что инстинктивно Алекто начала считать. Правда, понять пока сама не могла, что именно она считает, последние секунды оставшегося кислорода, на которые у нее еще есть время спасти себя саму, или же…

Если бы была возможность ехидно ухмыльнуться, она бы это сделала, когда почуяла волнение воды рядом с собой, а следом крепкие мужские руки на своем теле. Ползла ткань платья под его пальцами, как будто бы вместе с ее кожей, остывшей за секунду до абсолютного нуля, а потом куда-то под ребра дернуло крюком трансгрессии. Парной. Ну, точно дурак.

Испугаться ведьма снова не успела, потому что через секунду уже, пошатываясь, стояла на мосту, склонившись в три погибели и пыталась прокашляться. Он кричит, кричит так отчаянно, Лекто не думала, что он так умеет. Ей хотелось что-то ответить ему, вот только вместо благодарности или каких-то объяснений, которые, на самом деле вряд ли ему были нужны, из ее груди рвется рваный судорожный смех, когда непонятно, то ли действительно смешно, то ли подавилась чем. Легкие еще не пришли в себя, диафрагма отказывается функционировать, потому вместо привычного для публики бархатного смеха, или же смеха, который слышал только Амикус, похожий куда больше на перезвон колокольчиков, из нее исторгается какой-то псивый лай, остановить который она никак не может, словно острая инъекция адреналина прямо в кровь прошла слишком стремительно, и сердце никак не может прийти в привычный режим.

Она ожидала многого. Ну, например, что Питер испугается и убежит, куда подальше, оставив ее или спасаться или тонуть, запутавшись в полах мантии и камушком уйдя на вековое дно. Потом в голове явно рисовалась другая картина его животного ужаса, когда он будет держать ее в своих руках и трясти отчаянно, думая, как вообще теперь быть и что делать. Но вместо этого Алекто увидела, как горят глаза Пита, это почти адское пламя озарило его лицо так, как она даже представить себе не могла. И этот костер разожгла она, разбудила его, если не настоящего, то точно такого, каким ему всегда хотелось быть, вместо той серости, какую он так усиленно разрисовывал ей разбавленной тушью весь сегодняшний вечер.

Смеяться она прекратила практически одновременно с ним, касаясь ладонью своих мокрых волос, и уже разомкнула губы, чтобы сказать о том, что она ужасно мерзнет, и не пора ли им вернуться в Котел, чтоб обсохнуть и закончить этот вечер на какой-то более приятной ноте. Но вместо этого Лекто пропустила взглядом стремительное приближение Пита, его приказной тон, почти угрозу, а следом и крепкий хват его ладоней на своем лице. Их глаза встретились буквально на секунду до того, как он закрыл свои и впился в ее рот алчущим ледяным от воды, но таким жадным поцелуем, на который, как ей казалось, он и вовсе не способен. Ей только и оставалось, что охнуть прямо в его губы, когда он приподнял ее, принимая вес ее тела и мокрой одежды на себя, хватая грубо и жадно. Кэрроу не сопротивлялась не потому что хотела этого, но потому что тело сейчас работало быстрее разума, и тело отозвалось. Оставляя в голове лишь одну мысль: он зол, и просто не знает, как иначе выплеснуть все те эмоции, что бушуют в нем, от которых кровь его закипает, рвет сосуды. Ощущение, ради которого все это Алекто и затеяла. Она отвечает на его поцелуй, в чем-то не особенно умелый, даже слишком мокрый на ее вкус, но пылкий настолько, что хочется даже улыбнуться. Этот поцелуй не был обещанием, не был признанием, даже он даже страстью не был. Это была откровенная реакция, слепая, злая, продиктованная инстинктом, который она весь вечер давила в нем, а сейчас тот вырвался наружу. Он не целовал ее сейчас, он брал ее, потому что хотел, но делал это так торопливо и неловко, будто боялся, что она исчезнет через секунду. В том, как он хватал ее за бедра, не было и грамма сексуальности, но была попытка в доминирование. Ладонь Алекто ложится на грудь Питера, и ведьма кожей чувствует, как рвет его сердце сейчас грудную клетку, оно резонировало внутри нее самой, вызывая странное щекочущее ощущение. Она бы провалилась еще ненадолго в собственные ощущение, если бы не полустон, который Пит сдержать уже не смог, но тут же, словно испугавшись, разорвал их поцелуй.

Было уже не до смеха. Лекто видела чертей в его глазах, тех, которые пострашнее ее бесят, потому что у этих не было никакого контроля, что девушка невольно делает пару шагов от него, будто бы опасается. И определенно опасаться было чего, взлетает наотмашь его рука, но самого удара Алекто будто не ощущает, только боль от зубов сомкнутых на ее губах, и рот наполняется острой соленой кровью, которую она сплевывает ему под ноги ровно через секунду, как он заканчивает свой истерический спич. Тыльной стороной ладони она касается рта, не шипит, но морщится от дискомфорта.

- А бьешь ты, как девка, - ведьма сглатывает шумно этот дикий коктейль из своей слюны, его слюны после поцелуя, ее крови, но улыбается ехидно, понимая прекрасно, откуда вся эта реакция. Как только стихнет взрыв адреналина, он тут же ссутулится, и будет уничтожать себя привычным образом. Так почему бы не продлить ему это ощущение наркоманских крыльев за спиной.

Алекто чуть сжимает пальцы правой руки, чувствуя, что они снова принимаются замерзать. Но кулак ей и не нужен. Она выбрасывает руку вперед за сотую долю секунды, и основание ее ладони прилетает четко ему в нос снизу вверх, слышится хруст, ее рука не успевает отдернуться, и тут же обагряется чужой кровью.
- Вот так надо. - встряхивает кистью Кэрроу и отворачивается в сторону воды. Кажется, их купание осталось незамеченным. Тем лучше, не придется избавляться от свидетелей колдовства. Питер не воет, но держится за лицо обеими руками, проклиная, видимо, свою сегодняшнюю спутницу, но взглядом, очевидно, пытаясь найти брошенную в пылу чувств палочку. - Ты такой же наркоман, как и я, Питер, ты постоянно хочешь потрогать что-то горячее, чтобы убедиться в том, что еще жив.

Пауза висит ровно половину минуты. Которая требуется ей, чтоб выдохнуть и щелкнуть зубами от холода.

- Убери руки, - командует ведьма, вправляет ему нос невербально с помощью своей волшебной палочки, а после протягивая подобранную с моста палочку Петтигрю своему хозяину. - Теперь квиты. - Бросает она через плечо, касаясь аккуратно щеки, все еще хранящей жар его внезапного удара.-  Давай вернемся в Котел, мне нужно привести себя в порядок и выпить..кипятка с лимоном, видимо, прежде чем возвращаться домой. Найдешь мне угол, где я смогу вернуться в привычный вид?

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-07 17:01:47)

Ох, милый, если я пойду, тебе это может совсем не понравиться, - проносится в голове Алекто мысль, как реакция на очередной его вопль, но в тот момент, когда проходит первый приступ его боли после вправленного носа, ведьма даже присаживается рядом и кладет свою ледяную ладонь ему на затылок, чтоб остудить, чтоб отвлечь, чтоб дать понять, что эта волна сейчас пройдет, и все станет как прежде.

Спустя пять минут, как они возвращаются уже знакомой дорогой до Котла, Кэрроу замечает, как была права. Все слишком быстро стало так, как было раньше. Он снова сутулится, вжимает голову в плечи, словно хочет стать еще ниже ростом, чтоб слиться с окружающей средой. А она все еще слышит его исступленные крики, чувствует ладонью, как хрустит его носовая кость, и этот звук отдается в ее руке до самого плеча, пульсируя и отдаваясь куда-то в основание черепа, звеня в ее дыхание, которое никак не может выравняться. Мокрые капли с ее волос, застывающих на ночном воздухе города, капают ей за шиворот, вынуждая ежиться аж до боли, можно было обсохнуть заклинанием прямо на улице, но к чему такие риски, еще воспламениться на месте не хватало от неосторожности. А мантия липла саваном к ногам, словно напоминая, откуда Питер вытащил ее сегодня, ведь могло утащить так, что встретилась бы девица с утопленниками, что веками лежат на городском дне. Только и ждут, когда такая, как она решит отправиться к праотцам.

- Потому что, дурачок, - только и говорит девушка, подталкивая Петтигрю перед собой, чтоб не тормозил.

Дырявый котел встречает их уже привычным полумраком, который в нынешней ситуации кажется Алекто настоящим благословением, потому что яркий свет сейчас мог бы испепелить ее или уж точно обжечь до костей и выжечь роговицу, до того хотелось укрыться темнотой, заворачиваясь в нее, как в лучший мех. Ее взгляд скользит по сторонам, отмечая, что здесь не меняется ровным счетом ничего. Разве что посетители пересаживаются, кто-то меняется, кто-то спит откровенно, как ее недавний друг. Запах старого сырого дерева, кислого пива, крепкого эля уже давно въелись в стены, а заодно и в завсегдатаев, а сейчас липли ее мокрой коже, проникая в легкие, от чего снова захотелось покашлять.

Пит машет рукой в ту сторону, куда она могла бы зайти, и еле-еле из последних сил Лекто прикусывает язык, чтоб не пошутить, мол, а как же комнатка, в которую ты хотел меня вести не так давно. Но в виске набатом отдается его “а ты не можешь не кусаться, да?”. Решила не кусаться.

Питер не говорит ни слова, возвращаясь к своим привычным делам, будто только они сейчас смогут его успокоить, но ведьма, стаскивая с плеч сырую мантию, слышит его дыхание, все еще рваное, будто бы не может его тело и дух отойти от пережитого, и она даже понимает его, потому не хочет сейчас встречаться с ним взглядом, потому что боится увидеть в его глазах себя такую, какая отражается из старого мутного зеркала с пятнами старости, но все еще способного показать ей всю правду начиная от слипшихся мокрых кудрей и размазанной тушью для ресниц, заканчивая припухшими губами, в одном месте от прикус, в другом - трещинка, из которой сочится сукровица. Самое честное, что есть на ее лице сейчас, да чуть припухшая щека, кожа на которой словно еще покалывает десятками тонких иголок.

Питер продолжает молчать. Кажется, даже не смотрит в ее сторону, как будто стоит сейчас и начинает уничтожать себя изнутри за ту вспышку эмоций, что позволил себе в ее компании. А она…она достает из сумочки волшебную палочку и принимается за одежду, прическу и внешний вид. Она делает это все машинально, отточенными движениями, будто каждый день спасает собственный вид. А сама в это время думает над его таким простым вопросом, ответ на который у нее есть, разумеется, как и на все, что она делает в своей жизни, уж слишком рассудительная бывает. Но вот только готова ли она делиться сейчас с ним всем тем, что лежит у нее на самом дне характера, поймет ли он, захочет ли вникать, ведь вряд ли она сильно повеселила его этим вечером.

Платье уже сухое, а Лекто помнит, как он собирал эту мокрую ткань под водой, чтоб попытаться вытащить ее поскорее. Волосы высушены, не осталось и следа от былой прически, они лежат пушистыми волнами, как бывает всегда после ванной, превращая Алекто Анну Кэрроу в Лекто, ту самую, которая спит крепче только в те ночи, когда Амикусу удается поцеловать ее на ночь прямо в макушку, выдыхая расслабленно. Нет, спит, конечно, в каждую из ночей, но те ночи особенно любимые и умиротворяющие. На лице не  осталось ни грамма косметики, а легкие охлаждающие чары чуть убрали отек. Подушечкой указательного пальца Лекто осторожно касается нижней губы, но вместо своей боли вспоминает, как Питер прижимался лбом к сырой мостовой и подвывал больше от обиды, наверное, что она причинила ему. Боль за боль. Если он этого еще в жизни не усвоил, то ей очень жаль. По счетам всегда приходится в этой жизни платить. Они расплатились оба.

Стук каблуков ее высушенных сапог раздается внезапно даже для нее самой. Алекто усаживается на тот стул, что стал сегодня чуть ли не ее единоличным подиумом и скрестила руки на стойке перед собой. Внешний вид ее максимально отличался от того, с каким лицом она заходила несколько часов назад в двери этого паба.
- Эй, бармен, - тихо говорит она, - завари мне своего лучшего кипятка с парой долек лимона, заварки не нужно, она у вас..не очень, - нет смешка или подкола, лишь мягкая улыбка, такая, чтоб не потревожить только начавшие заживать после бальзама разбитые губы. - Я не самоубийца, Питер. Я просто иногда забываю, что я живая, поэтому приходится напоминать. А об остальном тебе знать не положено. Должна же быть во мне хоть какая-то загадка. Оставь этот вопрос для меня подвешенным, как кофе, на будущий год. И я…- девушка чуть постукивает пальцами по стойке, словно напоминая, что все еще ждет свой кипяток, - я знала, что ты меня спасешь, потому и нырнула, кто же знал, что тебя это приведет в такой шок. Как нос? По-моему, стал даже симпатичнее. - Ее ловкие руки перехватывают небольшую чашку с кипятком, на водной поверхности которой покачиваются аж четыре дольки лимона, чтоб ее, наверное, окончательно покривило.

Но Лекто делает первый глоток и блаженно прикрывает глаза. Почти согрелась. - Кажется, кипяток с лимоном тебе удается особенно. - Она смеется добродушно.
Алекто смотрит на свои руки, на ладони все еще осталась его кровь. Она засохла тонкой почти черной полоской в линиях жизни на ее коже. Она даже пахнет как-то особенно. Ведьма, пожалуй, запомнит этот запах. Как аромат той ночи, когда они стояли на краю каждый у собственной бездны и смотрели в глаза друг другу.
- Ну, что, проводишь меня до камина, Питер Петтигрю?

Отредактировано Alecto Carrow (2026-08-08 03:58:31)