Холодная, вязкая вода, что, по большому счету, была вовсе не водой, а взвесью из грязи и останков вековых деревьев и мхов, заползала за край ботинок, как бы намекая - в ближайшие минут пять-семь ничего хорошего от жизни ждать не придется. Уилл старалась стоять неподвижно, насколько это было в принципе возможно для человека в её положении - настолько нелепом, что хотелось одновременно плакать и смеяться. Дыхание сбивалось, отказываясь подчиняться счёту, что девушка вела у себя в голове: один, да, три, четыре - вдох, один, два, пять, чёрт... выдох! Тонкая, будто слившаяся с местностью, фигурка юной натуралистки покачивалась на ветру - холодно, тут было безбожно холодно и сыро, и в следующий раз надо это обязательно учесть, например, наложив на себя какое-нибудь согревающее заклинание, или хотя бы нацепив под куртку что-то теплее рубашки, неизменно выглаженной и накрахмаленной. Кого здесь она хотела таким образом впечатлить? Можно подумать, в заповеднике на самом краю Абердиншира, она непременно встретила бы особого ценителя порядка, чистоты, а что самое главное - современной моды, прямо здесь, на болоте, в которое успела угодить. Но привычки так просто не отступают со своих позиций - Уилл привыкла быть отличницей во всём и даже сейчас не могла не соответствовать ей.

- Так... так, - шептала она, аккуратно водя глазами по округе. Несмотря на раннее время, свет в эти дебри как будто бы не стремился проникнуть, заплетаясь своими лучами в кронах высоких деревьев, поэтому глазам было сложно за что-либо зацепиться: Гуссокл не видела ни толстого сучка, вдруг торчащего из земли, ни палки, до которой могла бы просто так, не совершая резких движений, дотянуться. Всё в радиусе пары метров вокруг неё было девственно чистым, непорочным, и только это болото, словно в качестве издевательства замаскированное под обычную с виду лужайку, истончало головокружительные ароматы и едва различимый шепот своих глубин. Оно звало её, просило задержаться... так кто она такая, чтобы отказать? Да и выхода у неё, кажется, не было от слова совсем. Уиллоу попыталась приподнять ногу: ботинок намертво врос в пучину грязи и темноты. Нахмурив бровки, те самые, за которые в школьные годы получала столько насмешек, да от усердия закусив нижнюю губу, она повторила свою попытку, на этот раз склоняясь вниз и помогая себе руками. Тонкие, замерзшие, а оттого голубоватые, пальцы сомкнулись на хрупком колене: - Ну давай же, давай, еще немного... - её голос был тих, зато крик, что последовал буквально через пару секунд, всполошил стайку каких-то птиц в вышине. Уиллоу, потеряв равновесие, завалилась в бок, на этот раз предоставляя холодному болоту практически всю себя. Она отчаянно всплеснула руками, чувствуя теперь, как паника сковывает сердце стальными оковами, как страх выбивает живительный воздух из легких с протяжным, жалобным всхлипом... Под ногами, настолько, насколько хватало уже начавшей пропадать чувствительности, не было дна, а это значит, что еще пара минут, быть может, пять, и она полностью скроется под поверхностью, не оставив за собой ничего. Ни намека, ни воздушного пузырька на глади. Её не найдут. На губах промелькнула горькая усмешка - да и искать не будут, кого она обманывала?

- Разве что тетя, - начала рассуждать вслух Уилл, всё еще водя руками из стороны в сторону в надежде хоть за что-нибудь зацепиться, - Вот её, конечно, жалко... Она прекрасно знает, что я пошла сюда лишь из-за неё. Ладно, так, Уилл, не время отчаиваться, - её голос изменился, тут же спародировав интонации Миранды, - вспомни, что ты Гуссокл, наконец! Придумай что-нибудь, ну же, думай, думай, Уилл, дырявая твоя голова...
Очередной всплеск по жиже - и маленькая зловонная капля скользнула по щеке вниз, тут же прокладывая себе путь сквозь приоткрытые в поверхностном дыхании губы. Уиллоу  поморщилась, тут же сплевывая, но это не помогло отделаться от гнилостного, прогорклого привкуса, который, пожалуй, теперь она не сможет вычеркнуть из своей памяти никогда.
- Тьфу, тьфу ты... бе, фу, мерзость, - Гуссокл поморщилась, потрясла головой, - фу, Мерлин всемогущий, и вот надо было мне... так, - и прочистив голос, она прикрыла глаза и крикнула: - Помогите! - в первый раз - неуверенно, будто даже не восклицая, а спрашивая, - Помогите! - но второй получился уже громче, крепче, увереннее... вероятность того, что хоть кто-то услышит её кличь, была меньше процента. В самом деле, если бы кто-то был рядом, он бы услышал и плеск воды, и её разговоры с самой собой, и тот самый первый крик, с которым сопровождалось её падение в бездну... Она не чувствовала тела, осознавала лишь то, что с каждой секундой граница, отделяющая её от смерти, поднимается выше и выше, и вот она уже почти у горла... Уиллоу запрокинула голову вверх, не обращая внимания на то, что волосы, отяжелевшие от грязи, словно кнуты тянут её вниз, приближая участь. Над ней простиралось небо. Его фрагменты, словно части мозаики, дробились по-осеннему оголенными ветками высокого тиса. Здесь он был один, по крайней мере насколько хватало её взгляда - вокруг толпились березы, сосны, дубы. Сквозь вонь она почти перестала чувствовать аромат осени - её обязательный атрибут, слегка дымный, совсем чуть-чуть сладкий, по больше части горьковатый. Прелая листва, мох... по пути сюда Уиллоу успела взять несколько образцов флоры заповедника, ни на что в принципе не рассчитывая, ведь её цель была совсем иной. Да и какая разница теперь - какой, думала она, замирая. Уиллоу прикрыла глаза и тяжело сглотнула... интересно, что обо мне напишут в некрологе?

- Да ты с ума сошла?!
- Ты утверждаешь или спрашиваешь?
Из распахнутого шкафа, разлетаясь по всей комнате, выскакивали вещи. Свитер, водолазки, брюки... Уиллоу не особо смотрела, что берет и куда кидает - важную роль здесь играло время, и оно было на исходе. Через час она должна быть на вокзале. Решение было спонтанным и оттого совсем не в её духе, но Уиллоу было уже плевать на то, что о ней могут подумать её многочисленные родственники. Она исследователь или кто? Ей ведь только двадцать два - исполнилось буквально неделю назад - а за её спиной уже пара справочников по редким растениям, да статья в научном журнале в соавторстве со своей тётей. Грядущая работа обещала быть прорывной в сфере гербологии, и юная волшебница настолько сильно загорелась этой мечтой, что не заметила, как против неё, намертво отделяя её от заветной цели, встала сама Миранда.
- Это безрассудно.
- Да, я знаю.
- Это опасно.
- Я в курсе, тётя.
- Но там даже магии нет!
- Так в этом вся суть!
Национальный парк Кэрнгормс располагался на землях областей Абердиншир, Ангус, Мори, Хайленд и Перт-энд-Кинросс, но только со стороны Абердиншира оставался полностью неизведанным. Заповедник числился в тех справочниках, что только и могла отыскать Уиллоу, местом богатым на самые разные целебные растения. Да что там и говорить - Миранда Гуссокл не раз бывала там в экспедициях, а потом, буквально через пару месяцев после возвращения, выдавала в редакцию очередную гениальную книгу. Сколько бы не просила Уилл взять её с собой, она получала отказ: то она была слишком маленькой, то экспедиция совпадала с очередным курсом в Хогвартсе, и даже потом, когда она блестяще оттуда выпустилась, Миранда была непреклонна. Нет и всё. Почему? Что такого было в том заповеднике? Почему именно Уилл туда нельзя, хотя своей гениальностью, по словам самой Миранды, она ей ничуть не уступала? Но тут даже её мама, обычно предпочитавшая не встревать в споры своей дочери и сестры, почему-то встала на сторону Миранды. И теперь они обе стояли в её комнате, плечом к плечу, спиной прижимаясь к двери и едва не воспламеняя взглядом её тонкую, совсем юную фигурку.
- Послушайте, - Уилл развернулась к женщинам и примирительно приподняла руки, - Вы же понимаете, что я всё равно туда поеду. Так или иначе. Вы не имеете никакого права меня запирать, задерживать или шантажом заставлять остаться дома..
- Уилли, милая, - вкрадчивый голос матери дрожал всеми нотами раздражения, - Но тебе даже Министерство отказало в спонсировании этой экспедиции. Твоя команда распалась, а одна ты просто не пройдёшь эти леса! Ну подумай же ты здраво! Разве стоит этот чертов осот твоей жизни!
- Альпийский осот, - на автомате поправила юная исследовательница, возвращаясь к вещам, - Вон пусть тебе твоя сестра скажет, насколько он редок, а потому - ценен. Найти его - значит совершить настоящий прорыв, как ты не понимаешь? Все данные указывают именно на север Кэрнгормса, в остальных частях заповедника слишком жарко и солнечно для него.
- И именно поэтому я еще ни разу не встречала его, - Миранда вздрогнула, когда локоток сестры больно ткнулся ей под ребро. "Ну что? Что я не так сказала?" - прошептала она одними губами, вздёрнув в удивлении брови. - Но твоя мама права, милая, тебе туда нельзя, хотя бы потому что ты одна и без денег, без оборудования...
- Помнишь, когда мне было шесть, - перебила её Уиллоу, усмехнувшись своим мыслям, - мы отправились с тобой в Девоншир? С палатками. И я что-то не припомню, что успех того похода заключался в галеонах и веселой компании под боком. У нас была карта, как и у меня сейчас, палатка, запас еды, воды, немного одежды... вот и всё, собственно, что еще нужно? Голова на месте, ум в порядке...
- Сомневаюсь - процедила мать, зажав переносицу двумя пальцами в попытке укротить назойливую головную боль.
- Что? А... ладно. У меня поезд через час, мне некогда с вами болтать. Выйдите, мне нужно переодеться и перепроверить маршрут. И... если вы не отпустите меня по-человечески, я молча аппарирую на вокзал прямо из этой комнаты, ясно вам? - последнее она проговорила буквально по слогам, твёрдо, да еще и притопнув ножкой для пущего драматизма. И на удивление, никто спорить с ней не стал. Миранда, любящее сердце которой буквально разрывалось в тревоге, лишь покачала головой - она всегда говорила, что Уилл слишком сильно пошла характером в неё саму, да прибавила к нему, на их общее несчастье, упертость своей матери. Да и единственное, что могло сейчас остановить девчонку - это всемирный апокалипсис или новость о том, что именно Миранда попросила Министра не подписывать одобрение на финансирование экспедиции племянницы, именно Миранда разогнала всю её научную группу, пообещав им места в лабораториях Мунго, а кому-то даже должность невыразимца в комнате ума... сейчас она об этом, конечно, жалела, но тогда, проворачивая всё это за её спиной, искренне надеялась, что это может остановить Уилл от шага в бездну. Как иронично, неправда ли? Тётушка была права в итоге - как бы Уиллоу не старалась, как бы не храбрилась, как бы не верила в свои силы, шаг в бездну она всё же совершила. Кэрнгормс со стороны неизведанных земель оказался весьма неприглядным и недружелюбным местом, одним словом - не летний денек в Девоншире. А еще там были болота, которых на карте не было, наверное, потому что каждый, кто оказывался в непосредственной близости от них, потом не имел возможности вернуться домой и внести соответствующие изменения. И вот, Уиллоу, находящаяся по подбородок в этом самом болоте, отчего-то даже не жалела. Нет, она, конечно, не могла и подумать, что её прыти хватит всего на три часа, что это будет самая короткая во всей мировой истории одиночная экспедиция, организованная одним из самых молодых учёных Магической Британии... но если бы она осталась дома, то пусть и была бы жива, но никогда не узнала бы, что даже пускай и три часа, но чувствовала себя не племянницей той самой Миранды Гуссокл, а самостоятельной единицей - Уиллоу, Уиллоу Гуссокл, юным гербологом и выдающимся исследователем.

Уиллоу никогда не страдала рефлексией. Она не задумывалась над тем, как живет и для чего. В её жизни всё шло своим чередом и, по большей части, её устраивало. Хороший дом, отдельная комната, от пола до потолка заполненная стеклянными вазами, какими-то растениями, хранящимися под хрустальными колпаками и...книгами. Книги были её друзьями, её советчиками, её утешением. Если когда-либо перед Уилл расходилась развилка, она не думала, куда следует ступать - она искала подходящий справочник и на его станицах находила ответ. В школе она узнала, что по книгам можно гадать, и это открытие её рассмешило до икоты - в каком смысле гадать? Да там чёрным по белому написаны все ответы, все пути решения, вся твоя жизнь! Особенно забавным ей показался повод гадания - естественно, на любовь. Как же далека она была от этого чувства, Мерлин всемогущий! На влюбленные парочки она смотрела как на умалишённых, на страдающих от неразделенного чувства девчонок - как на идиоток. Зачем марать свой разум в этой эмоции? Зачем топить свои нейронные связи в буре гормонов, что не дают ни ясности мысли, ни твёрдости руки. Книги, знания, наука - вот её друзья, её судьба, её путь. Это не казалось жалким, не смотрелось бегством от реальной жизни - это было логичным удовлетворением своих потребностей. Ведь если ты проголодался, ты что делаешь? Правильно, ешь, а не спишь или, например, бежишь марафон. Человеческое тело было совершенным творением природы и оно само знало, что ему нужно, так и Уиллоу знала, а потому не сомневалась в своих поступках. Она просто жила, не вникая в чужое мнение, не обращая внимания на насмешливые взгляды со стороны. Её жизнь - её правила.

Ей казалось, что во всем необъятном диапазоне эмоций она выбрала оптимум - радость, злость, грусть, как если бы ей пришлось разложить солнечный свет на несколько составляющих, из которых потом, при разумной комбинации, можно было бы получить какой угодно цвет. В радости она не находила ни дна, ни крышечки, девчонка была искренней, а потому бесстыдно позволяла себе прогуливаться по всей амплитуде этого яркого чувства. То же было и со злостью - быть может, в этом стоило винить и возраст, застрявший где-то на пороге восемнадцати лет со всеми этими переломами и перегибами. Счастье от очередного открытия, ненависть - из-за провала и всё это - её жизнь, ровная, предсказуемая... по крайней мере именно так она и думала ровно до этого дня.

Желание вырваться вперед победило. Миранда никогда не сравнивала её с самой собой, но другие делали это регулярно. А, говорили они, эта же та сама племянница Миранды. Та самая - это разбивало сердце Уиллоу вдребезги. У неё было имя, которое было ничуть не хуже тётиного, у неё был ум, острота которого грозилась разорвать ткань бытия, а пытливость сшила бы её заново. Уилл хотела доказать всему миру - она самостоятельная, она достойна нести научное бремя на своих собственных плечах, а не стоять в тени Миранды, хоть там и было уютно, безопасно и тихо. Именно поэтому, словно манифест, она взяла билет до Абердина в один конец. Именно поэтому не сломалась под жестким вердиктом Министерства - в финансировании отказано. Она не вздрогнула, когда одно за другим начала получать письма от коллег с отказом в участии в предстоящей экспедиции. Даже те, кто горел этой идеей так же, как и она, почему-то отвернулись. Почему? Об этом Уиллоу уже не думала - некогда. Погода в заповеднике менялась стремительно, и ей бы успеть до того, как всё будет заметено снегом... И вот она успела. На свою беду - успела пройти десяток километров и застрять в богом забытом болоте, о котором даже не догадывалась.
Исследовательница не знала, что такое страх. Не потому что была бесстрашной искательницей приключений, а потому что просто никогда его не испытывала. Не пришлось. Её всё время подстраховывали, стелили перинки, подкладывали подушки, защищая от падений. Но рандеву с этим лесом внесло свои коррективы. Здесь было пусто - в том значении слова, в котором его употребляют к незанятым комнатам. Гуссокл шла три часа и встретила лишь пару белок, да и те разбежались по своим беличьим делам. Так откуда здесь взяться человеку? Она могла просто молча уйти под воду, не тратя силы, что были уже на исходе - Уилл старалась не шевелиться, но каждый раз, когда чувствовала прикосновение жижи там, где еще не ступала её склизкая нога, она взмахивала руками под водой, с силой пробираясь через густое сопротивление, дабы растянуть предсмертную агонию и насладиться, пожалуй, последними глотками осеннего воздуха.

Так вот, сейчас ей было страшно. До дрожи, до трясучки. До слёз, что вопреки воле хозяйки катились градинами по щекам вниз, разбавляя своей чистотой этот мрак под ней. Уиллоу не всхлипывала, не ныла, не билась в истерике, да и как тут биться, это в принципе невозможно, но её посиневшие губы тряслись вместе с подбородком то ли от паники, то ли от холода, а то и от всего вместе взятого - черная куртка, да тонкие узкие брюки совсем не защищали от противных прикосновений влаги к коже. Высокие ботинки уже тоже наполнились водой до самого края и служили сейчас гирями, привязанными к щиколоткам. Уиллоу потерла мыс одного ботинка о пятку другого в попытке их скинуть, но проиграла целых два сантиметра, уйдя еще глубже.

Между её криком и каким-то посторонним шорохом прошло меньше минуты, но время для девушки сейчас было вещью нелинейной. Оно то замедлялось, когда та пыталась укротить дрожь, то ускорялось, когда одно нелепое движение вновь утягивало её в пучину. Сожалений, кстати, не было. Юношеский максимализм, скажете вы? Безрассудство? Гуссокл никогда не вешала на себя ярлыков, но почему-то была уверена в том, что так или иначе поступила в итоге правильно. Она поняла, едва пересекла границу заповедника, оставляя изведанные земли за спиной. Лес принял её, а сейчас просто хотел удержать в своих извращенных, жестоких объятиях... Шорох приближался. В какой-то момент сердце девчонки в панике пропустило удар - вдруг это медведь? Или волк? Чёрт, чёрт, чёрт... кто тут водится? Уилл судорожно начала вспоминать всё, что успела прочитать об этих местах, и совсем скоро убедилась в своей правоте - и медведи, и волки, и кабанчики, и зайцы... в общем, всё то, что могло счесть её торчащие над водой острые плечи и голову своим ужином. Или завтраком... хотя нет. До утра Уиллоу точно не дотянет. Звуки приближалась, а она, уже всхлипнув от своей глупой беспомощности, даже не знала, что хуже - быть съеденной или утонувшей. Взмахнув неловко руками, кое-как выпутав их на божий свет, она сначала поморщилась от открывшегося ей вида - грязные рукава, почти смоляная кожа с противными, коричневыми разводами. Может, у неё есть шанс? Кто станет тащить в рот такую зловонную дрянь? Медведи любят падаль, но тут, кажется, всё куда страшнее...

Шаги прекратились, замерев где-то сбоку от неё. Глаза Уиллоу скосились в самый уголок, чтобы попытаться хотя бы разглядеть опасность. Ведь если она увидит свою смерть, может, это будет не так страшно? Но никто не рычал, никто не... спешил к ней. Вместо этого чьи-то шаги повторились, вальяжно, медленно, будто даже разочарованно. И тогда она увидела человека. Мужчину, если судить по внешнему виду. Не самого славного представителя человечества, если приглядываться. Поношенная одежда, грязная куртка, помятое лицо, щетина... вылитый леший. Если бы, конечно, они существовали в действительности. Это миф, опровергнутый в трудах Магнуса Лауритцена "Мифы и их опровержения", подумала Гуссокл и тяжело сглотнула. У неё хранилась его книга с личной подписью.

"День без идиотов..." - ну что ж, оно хотя бы умело говорить, что косвенно доказывало наличие разума. Девушка пропустила этот выпад мимо ушей, хотя, будь она в ином положении, то непременно ответила, что из них двоих идиот явно не она. Но она молчала, молча наблюдая и будто бы забывая, что еще минуты две и смотреть будет нечем и некуда. Мужчины в её жизни случались редко, вернее... никогда. У неё были коллеги мужского пола, но Уиллоу никогда не проводила параллель между умственными способностями человека и его принадлежностью к роду. На первый план всегда выходил разум. Наверное, именно поэтому у неё не было друзей. И парня. Или потому что она была занудой и снобом и вообще - занозой в заднице, как порой выражалась мать.
- В-вы... - дрожащими губами вывела она, - м-можете м-меня с-сп-пасти, т-так з-зачем же изд-деваетесь? - Уиллоу смотрела на мужчину прямо, без страха, но прекрасно понимала, что в своём положении едва ли может контролировать ужас от близости гибели, отраженный в блеске её темных глаз. - Р-разве я по-х-хожа на чел-лов-века, к-который нас-слаждает-тся л-лесным п-пейзажем? У м-меня н-нет д-денег с соб-бой, но за в-вашей с-спиной мой рю-рюкзак, я-я... - она не закончила мысль, потому что внезапно, совсем рядом с ней что-то утробно булькнуло. Уиллоу взвизгнула, дёрнулась, зажмурилась и... скрылась в толще болота.

Она не успела даже как следует осмыслить произошедшее. Секунда, её неоконченная мысль и темнота сомкнулась перед её взором, своей тяжестью выдавливая из хрупкого, слабого тела последние зачатки жизни. Что есть жизнь, вообще, что есть смерть? Уиллоу когда-то наткнулась на книгу, древнюю, как останки мамонтов, в школьной библиотеке, но её быстро отловил смотритель - оказывается, задумавшись о чем-то своём и, непременно, важном, девчонка забрела в запретную секцию. Она не успела прочесть и абзаца, но те слова, те крохи знаний, что некто Авериус пытался донести до заблудших душ, въелись в крепкий умишко Уиллоу с непомерной едкостью. "Жизнь - это смерть, только наоборот" - прочитала она первое предложение, мастерски лавируя меж рядов. Читала она на ходу, потому что каким-то седьмым чувством понимала, что этот фолиант - не для общего пользования. Что за бред, фырчала она, но читала дальше. "Жизнь - это погоня за смертью. Всё, что ты делаешь сейчас, неминуемо приближает тебя к ней." Приближает... логично. Учитывая, что время не стоит на месте. "Но всё, что ты получишь после смерти, будет жизнью. Жизнь - забирает, смерть - возвращает." Смерть... что делает? Уиллоу осеклась. Да это же прямая наводка на пресловутую жизнь после смерти, которая, если верить этому Авериусу, наоборот.... тьфу ты. Девчонка с досадой захлопнула книгу как раз в тот момент, когда костлявая рука Филча сомкнулась на её плече.
Жизнь - это смерть. Теперь Уиллоу это понимала. Какой она была глупышкой! Теперь ей становились понятны все эти косноязычные высказывания, высокопарные слова, коими пестрили труды прошлых веков. Если её смерть - болото, то только что, сомкнувшись пологом над её головой, она подарила ей всего себя. Всю эту темноту, всю эту едкую вонь, слизь - всё, что оно имело. Да, неказисто и негусто, но чем богаты, как говорится. Такие подарки были сродни жертвоприношениям - ты отдаешь, тебе воздаётся. Жизнь за смерть, смерть - за возможность сделать хоть что-то... полезное. По-настоящему. Но неужели, подумала Уилл, чувствуя, как тело перестает принадлежать ей, как постепенно, сантиметр за сантиметром, чувствительность окончательно пропадает из ног и рук, как немеет живот и спина, как в груди так нестерпимо жжется, что хочется кричать. Ну неужели её мотив не был благородным? Она пришла сюда за осотом - лекарственной травой, при участии которой можно было, наконец, попытаться побороть почти все неизлечимые, на первый взгляд, болезни. Одна травинка, один цветок - тысячи спасенных. Гуссокл грезила им, штудировала книги, справочники, статьи, да даже слухи собирала по закоулкам лабораторий и всё для чего? Чтобы не дойти до него несколько километров. Неужели смерти не было достаточно того, что она была готова привнести в эту жизнь? А жизни - того, от чего она добровольно отказалась. Ведь всё, на чём держалось её бытие, в конечном счете, можно было назвать узким, ограниченным и чертовски... сухим. Когда половина курса "зависала" в астрономической башне, а другая - тайком бегала в Хогсмид на свидания, она терзалась нерешенными задачами лекарского дела. Когда все срывали голос на матче, болея за факультетские команды, она до боли отсиживала себе зад на неудобном стуле библиотеки. Она хотела... чего? Найти этот осот? Или всё же стать той, кто его нашел?
Это, Уиллоу, две большие разницы.
На одном пути тобой движет альтруизм, на другом - тщеславие, так что - ты чьих будешь?

Девушка стиснула зубы и зажмурилась еще крепче. Нельзя дышать, нельзя двигаться, болото хоть и поглотило тебя, принимая в свои объятия, как принимало несчастных зверей, что не пользовались ни картами, ни какой-либо навигацией, ведь знали эти места лучше любого человека, а всё равно сюда проваливались. Теперь ты - часть этого леса. Теперь ты - часть этого болота, ты будешь дышать с ним в унисон, стонать, зазывая путников, и тосковать по былому - тем временам, когда ты еще было чистым источником, полным... жизни. И некого будет винить, только себя, потому что не проверила, потому что поверила каким-то картам, а должна была всё и всегда ставить под сомнение, быть аккуратной, как тебя и учили. Но откуда мне было знать? - из последних сил подумала Уилл, чувствуя, как от злости последний выдох уже подкатывает к горлу. Всё, что у меня было, так это карты за последний год! А там этих болот не было! НЕ БЫЛО! Уиллоу закричала, но её голоса не было слышно - он больно ударился в толщу грязи и вернулся обратно судорожным вдохом. И это стало ошибкой. Грязь забила горло, протолкнулась глубже, вызвав такую адскую боль, что Гуссокл захотелось сжаться в комок и исчезнуть. Агония длилась не долго, но для девчонки прошла целая вечность перед тем, как последняя мысль, крохотная и жалостливая, исчезла из её головы. Он издевался. И не спас. Мудень.

Откуда здесь этот гул? Это... голоса? Нет, словно едет поезд, только далеко-далеко, за холмом... Это Хогвартс-экспресс? Наверное. Уиллоу не было видно - тот самый холм загораживал своим горбом весь красивый вид на долину. Ласковый ветер трепал её волосы, которые на кончиках скручивались в маленькие спиральки - вообще они безбожно вились и если лечь спать с мокрой головой, то на утро надо было потратить невообразимые двадцать минут, выпрямляя те заклинанием. Когда-то мама ей сказала, что ей не идут кудряшки. Она поверила. Тогда она еще верила всем и каждому.
Уиллоу поежилась - становилось прохладнее. Воздух с каждой секундой напитывался влажной свежестью - с запада прямиком на неё шел дождь. Наверняка теплый... да, теплый, здесь не бывает иначе. Если дожди, то теплые, хоть танцуй под ними и зонтик не бери в руки, если ветра, то вот такие свежие, сладковатые, наполненные луговыми ароматами и запахами нагретой земли. На сердце было спокойно, даром, что оно... не билось. Девчонка прислушалась к себе и кивнула, удостоверяясь - да, не бьётся. Ну и ладно, следом подумала она, отчего-то - с улыбкой. Так и должно быть, наверное. Жизнь - забирает, смерть... справа от себя она заметила крохотное, почти мимолетное движение. Чей-то силуэт будто вышел из-за её спины и встал рядом. Уиллоу не обернулась, словно знала, что ей нечего бояться, словно знала, что теперь - ей никогда и ничего бояться в принципе не стоит. Она не одна. И в подтверждение этому она просто вытянула в бок руку, находя чужие теплые пальцы, а те, замерев на мгновение, будто прикидывая что-то, всё же сжались.
Дыши.
Дыши.
ДЫШИ.
Кто выключил свет?! Я же только что...

Тело Гуссокл лихорадочно дернулось вверх, выгнулось дугой, распластав непослушные руки по бокам от себя. Судорожный вдох, кашель, потом вновь - вдох и кашель, хриплый, клокочущий где-то в глубине её груди. Веки слиплись грязью так, что распахнуть их с первого раза не получилось - Уилл так и тряслась слепым котенком, то пытаясь дышать, то заходясь в агонии. Что-то мешалось, что настойчиво не хотело возвращать ей эту способность - думать, анализировать, существовать. Живот сводило судорогой, эпицентр боли приходился прямиком в желудке, а затем по спирали расползался колючими ветвями акации вверх, к груди, к сердцу, которое завелось, но будто бы забыло свой привычным ритм.

- Акация... от мигрени, - шептала Уилл в бреду, суча ногами, отползая куда-то в сторону, - листья... листья крыжовника... от тошноты, да, от тош... - она только и успела перевалиться на бок. Темная жижа, прежняя составная часть болота, а теперь - её, вместе с остатками еды выплеснулась из желудка на холодную, влажную землю. - От тошноты.. - продолжила она свою мысль и, наконец, вдохнула полной грудью. Каждый вдох был сиплым, каждый выдох - рваным, но из-за подступивших слёз, грязь на ресницах размякла и позволила девчонке распахнуть глаза. Упираясь трясущимися руками в землю, она ошалело огляделась. Всё тело болело, во рту было до того противно, что того и гляди - стошнит еще раз. Зрение отказывалось фокусироваться, наверное, из-за ядовитых газов, что успели обжечь ей слизистую, и ей бы умыться, но тут даже утереться было нечем. Кое-как подтянув к себе ноги, Гуссокл повернула голову в бок и..
- Кто ты? Что... - вырвалось у неё первое, что пришло в голову. Картинка не складывалась. Нет, совсем не складывалась. Перед тем, как... как чуть не умереть, с ней был кто-то. Смотрел так устало, насмешливо, будто и рад был, что нашел собеседника в этому глухом, мать его, лесу. Но тот был... другой. Брюки с вытянутыми коленками, куртка, явно не первой свежести, щетина... глаза. Почему Уиллоу показалось, что он смеялся? Нет, он не смеялся, глаза то не смеялись. Она запомнила эти темные провалы, их остроту, их колкость. Цвет радужки был теплым, а смотрели они так, что мороз по коже. А этот был... злым. Да, ненависть радиальными кругами расползалась от его силуэта во все четыре стороны, глаза блестели так, будто смотрели не на неё, а на самого злейшего врага. Что она такого ему сделала? Уилл на всякий случай подобрала непослушные ноги к себе ближе, обняла их, притянув к груди.  Почему он так смотрит? Пусть не смотрит, ведь она... она....

- Я... - девушка всхлипнула и, невзирая на грязь, ткнулась лбом в свои острые коленки, - у меня же карта была, свежий выпуск, обновленная карта, министерская, они же... каждый год... перевыпускают... - еще один всхлип, - и там не было этих болот, там только лес и всё, лес и никаких болот... я... моя... экспедиция... - последнее слово утонуло в горьких слезах, в плаче ребенка, что только что понял что едва избежал самой больной прививки в его жизни. - Вы меня... всё же вытащили? Зачем? - она резко подняла на него мокрое от слёз лицо, обезображенное не только начавшей подсыхать грязью, но и маской злости, - Зачем надо было тешить своё самолюбие и издеваться? Что, других объектов для шуток не нашлось?! Вы потеряли драгоценные секунды! И я чуть не умерла! Вы хоть представляете, как это БОЛЬНО?!

Она опустила голову, уперев лоб в колени, и замерла, будто пыталась сжаться до размеров пылинки, чтобы стать невидимой для этого враждебного мира. Вдох — рваный, судорожный, словно она пыталась схватить воздух, как тонущий хватает край доски, только вот доски не было. Выдох — медленный, осторожный - одно неверное движение могло вернуть ту чудовищную нехватку воздуха, от которой сердце замирало, а мир сужался до узкой, удушающей щели. Кто бы знал, что страх может иметь такой вкус — металлический, горький, похожий на кровь на разбитых губах. Что он может ощущаться как стальные прутья, сжимающие грудь, и как раскалённая до алого кочерга, вонзившаяся в самое нутро: она жжётся, колется, выжигает изнутри всё, что когда-то звалось спокойствием, уверенностью, детской верой в то, что мир обязан быть справедливым. Уиллоу сомкнула веки, и под ними вспыхнули не воспоминания, а осколки: мокрые ресницы слиплись, смешанная с грязью влага стекала по щекам, оставляя на коже липкие, холодные дорожки. "Что теперь?" — этот вопрос звенел в голове, как треснувший колокол, издающий не гул, а жалобный, надтреснутый стон. Она в заповеднике — да, это плюс. Чуть не утонула — минус. "Чуть не считается" — ещё один плюс, но он был таким жалким, таким ничтожным по сравнению с тем, что внутри неё сейчас рушилось и перестраивалось заново, что хотелось рассмеяться в голос, да только смех застрял где-то в горле, превратившись в сухой, беззвучный кашель.

Как невыносимо, почти физически мучительно было любое человеческое общение, содержавшее в себе обещания. "Будь умничкой", — этот мамин голос, мягкий, но непреклонный, снова и снова звучал в захламлённом сознании, словно старая пластинка, заевшая на одной и той же фразе. И она была умничкой. Всегда. Вернее, с двух лет и где-то до семи. Она слушалась, вникала, не создавала проблем, аккуратно складывала игрушки, вежливо кивала на похвалу и прятала в карман свои настоящие, неудобные вопросы: "А если я не хочу быть умничкой? А если я хочу кричать, бегать, падать, ошибаться и снова вставать?" А потом мир вдруг стал требовать от неё решений, ответственности, смелости, и оказалось, что быть умничкой больше недостаточно. Нужно быть упрямой. Безжалостной к собственным страхам. Жестокой к собственной слабости. Нужно было научиться смотреть в лицо неприятностям с таким видом, будто неприятности — это не более чем досадная помеха, вроде мухи, жужжащей над ухом. И вот теперь она сидела здесь, перепачканная, дрожащая, с сердцем, которое билось не в такт, а как безумный барабанщик, потерявший ритм и отчаянно пытающийся его вернуть, но лишь выбивающий хаотичную, надрывную дробь. Болото дышало рядом — тихо, влажно, тяжело, будто само было живым существом, уставшим от вечного поглощения всего, что имело неосторожность приблизиться. Воздух пах гнилью и сыростью, и этот запах въедался в кожу, в волосы, в самую суть её существа, словно болото ставило на ней свою метку: "Ты была моей. Ты едва ускользнула. В следующий раз я не отпущу".

Мысли метались, как загнанные звери в тесной клетке, царапая изнутри, оставляя невидимые, но болезненные раны. Ей хотелось одновременно кричать и молчать, обвинять этого угрюмого незнакомца во всех бедах мира и благодарить его так горячо, что от этой благодарности могло бы растаять даже ледяное равнодушие, швырнуть в него своей испорченной картой и умолять показать путь, будто он был единственным маяком в этом бескрайнем, враждебном море тьмы. Но гордость — её старая, верная, колючая гордость, та самая, что заставляла её смотреть на мир чуть свысока, будто она знала о нём что-то, чего не знали остальные, — держала подбородок чуть приподнятым, даже когда всё тело молило о том, чтобы просто лечь на сырую землю и больше не шевелиться. Он уходил. Она видела, как его фигура тает в полумраке леса, как ветви, будто нарочно, смыкаются за его спиной, отрезая путь обратно, словно природа сама помогала ему исчезнуть, стереть себя из её истории, будто его и не было вовсе. И в этом было что-то чудовищно несправедливое: он спас её, а теперь уходил, не оглядываясь, не обещая вернуться, не давая ни капли уверенности, что она не сорвётся снова в эту бездонную трясину, которая только и ждёт, чтобы поглотить очередную жертву. От этой его спокойной, почти равнодушной решимости у неё внутри всё сжималось — и не только от страха остаться одной, среди враждебных деревьев и равнодушного молчания, но и от странного, горького сожаления, что он не задержится хотя бы на мгновение дольше, не даст ей шанса разглядеть в его лице что-то ещё, кроме усталости и отстранённости.

— Стойте! — выкрикнула она, и голос её, сорванный, хриплый, прозвучал в тишине леса как крик раненой птицы — отчаянно, пронзительно, почти жалко. Но Уиллоу не хотела быть жалкой. Она хотела быть сильной. Хотела, чтобы в этом крике слышался не плач, а приказ, пусть даже она сама не верила в его силу. Пусть даже весь лес смеялся над этой попыткой командовать, когда сама она едва держалась на ногах. Тишина ответила ей шелестом мокрых листьев и далёким, глухим стоном леса, который звучал как насмешка мироздания: "Ты думаешь, твой голос что-то значит?" И вдруг ей показалось, что в этой тишине есть что-то от него: такая же суровая неприветливость, такая же упрямая отстранённость, будто мир нарочно надел его маску, чтобы лишний раз напомнить ей, что никто не обязан её жалеть, никто не обязан останавливаться, никто не обязан спасать её снова и снова. Она поднялась, опираясь на корягу, которую болото словно специально подбросило ей под руку — как насмешливую опору, издевательски предлагая держаться за то, что само было порождением этой враждебной земли. Ноги дрожали, каждый вдох отдавался колючей болью в груди, но Уиллоу стояла. Пусть он видит, что она не сломлена. Пусть видит, что в ней ещё есть искра, пусть даже эта искра дрожит и вот-вот погаснет, но пока она горит — она жива.

— Вы не можете просто уйти, — проговорила она, и в этих словах было больше, чем просьба о помощи. В них была тихая мольба, спрятанная за дерзостью, как драгоценность прячется за грубой броней. — Мне нужна ваша помощь. Не ради меня. Ради тех, кто может оказаться здесь после. Нанесите на карту контур болот. Пусть хоть кто-то не повторит моей ошибки, - она вытащила из кармана скомканный, мокрый лист — ту самую карту, которая чуть не стала её надгробием, — и протянула вперёд, стараясь, чтобы рука не дрожала. Но пальцы предательски подрагивали, выдавая то, что она так отчаянно пыталась скрыть за своим надменным видом. Уиллоу, эта невыносимая зануда, эта гордячка, эта снобка, которая привыкла смотреть на мир с лёгким презрением, будто все вокруг немного не дотягивали до её стандартов, — сейчас была просто девушкой, которая отчаянно пыталась удержать равновесие между гордостью и необходимостью.

— И скажите, где ближайшая деревня, — добавила она чуть твёрже, почти вызывающе, будто эта твёрдость могла защитить её от собственных страхов. — У меня есть дело. Важное. Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока болото решит, что ему снова хочется поиграть.

Время будто растягивалось, становилось тягучим, как болотная жижа, обволакивая каждую секунду, делая её невыносимо длинной, наполненной не только страхом, но и странным, острым ожиданием, от которого сердце билось где-то у самого горла. Ей вдруг стало важно, чтобы он не отказал. Не из-за карты, не из-за деревни — а потому, что его голос, пусть даже резкий, пусть даже холодный, звучал как якорь в этом шторме её паники, как твёрдая земля под ногами, когда весь остальной мир превратился в зыбкую трясину. В нём было что-то, что цепляло её, несмотря на всю его угрюмость, на это почти враждебное молчание, на его нежелание быть чьим-то героем. Может быть, именно это и цепляло: он не притворялся. Он не обещал невозможного. Он просто был — твёрдый, надёжный, как скала, о которую разбиваются волны.

Уиллоу смотрела, как мужчина передаёт ей обратно эту несчастную карту — изорванную, промокшую, покрытую пятнами грязи, будто сама земля решила оставить на ней свою подпись. Пальцы её дрогнули, когда она брала бумагу: не от страха, а от странного, колючего чувства, похожего на стыд, смешанный с упрямым раздражением. Ей хотелось одновременно швырнуть эту карту в мокрую листву и спрятать в самый дальний карман, чтобы никто больше не видел её позора. Но она не сделала ни того, ни другого. Вместо этого она расправила уголки, будто этим жестом могла вернуть карте хоть каплю достоинства — и себе заодно. Ну что ж, по крайней мере честно, — подумала она, и во внутреннем голосе прозвучала злая усмешка, в которой пряталась попытка сохранить лицо. — А честность я ценю больше, чем фальшивые комплименты. Она провела пальцем по краю листа, не стирая ничего — просто чтобы почувствовать, как шершавая бумага цепляется за кожу, как напоминает о том, что всё это было на самом деле, а не привиделось в дурном сне. В её привычке всё раскладывать по полочкам, всё оценивать, всё подвергать сомнению сейчас не было высокомерия — скорее отчаянная попытка вернуть себе контроль над ситуацией, которая так нагло его у неё отобрала. Пятнистые клешнеподы… — она чуть приподняла бровь, стараясь, чтобы это выглядело как профессиональный интерес, а не как попытка скрыть дрожь. — Я читала о них. Мелкие, но агрессивные. Предпочитают стоячую воду и гниющие стволы. Если они кишат в чёрной заводи, то это объясняет, почему тропы так странно петляют. В её голове всё так же звучала та самая невыносимая занудность, та снобистская привычка всё знать и всё комментировать, которая в других обстоятельствах могла бы кого-то довести до белого каления. Но сейчас эта занудность была её бронёй. Она цеплялась за факты, как за верёвки, брошенные в бездну: если она может назвать врага по имени, описать его повадки, значит, он уже не такой страшный. Значит, она не просто перепуганная девчонка, едва не утонувшая в болоте, — она исследователь, ведьма, та, кто ищет осот не ради забавы, а ради дела, которое важнее её страхов.

Когда он развернулся и пошёл вперёд, не дожидаясь, пока она соберёт свои вещи, Уилл на мгновение замерла. В груди что-то сжалось — не от обиды, а от внезапного, пронзительного понимания: он не нянька. Он не обязан стоять и ждать, пока она придёт в себя, пока перестанет трястись, пока снова научится дышать ровно. Он просто делает то, что должен, — и делает это молча, без лишних слов, без утешений, которые сейчас были бы для неё хуже любой насмешки. И всё же он не уходил насовсем. Он шёл медленно. Он укорачивал шаги, но несмотря на это всё равно один его шаг был равен двум торопливым - её. Он выбирал тропу осмысленнее. И в этом не было ни капли мягкости — но была забота, спрятанная так глубоко, что её можно было и не заметить, если не присматриваться. А Уиллоу присматривалась. Она замечала каждую деталь: как он обходит мягкие участки земли, как замирает на секунду, прислушиваясь к чему-то, чего она не слышит, как его плечи чуть напрягаются, когда ветка слишком резко щёлкает над головой. И от этого ей становилось чуть спокойнее. Не потому, что она перестала бояться, — страх всё ещё сидел внутри, холодный и тяжёлый, как камень. А потому, что рядом был кто-то, кто знал этот лес лучше, чем она, и кто не собирался её бросать.

Она суетливо подхватила рюкзак, который едва не забыла, и пошла следом, стараясь ступать точно в его следы. Болото медленно теряло свою власть над пространством, отступая всё дальше, растворяясь в сумраке позади, но не исчезало бесследно. Его зловещее дыхание ещё витало в воздухе — тяжёлый запах прелой воды и гнили, липкий холод, пробирающийся под одежду, и это давящее чувство, будто сама чаща следит за каждым их шагом, запоминает слабости, выжидает, когда силы иссякнут и воля даст трещину. Уиллоу чувствовала этот пристальный, почти осязаемый взгляд леса — и знала: болото не смирилось, оно лишь затаилось, надеясь, что усталость рано или поздно подточит её гордость, заставит оступиться, упасть, сдаться. Но она не собиралась дарить ему эту победу. Постепенно деревья становились реже, словно неохотно расступались, пропуская сквозь переплетения ветвей всё больше тусклого дневного света. Впереди начал проступать склон — суровый, каменистый, взмывающий вверх резким, угловатым изломом, будто сама земля здесь восстала против мягкости и покорности. На его склоне, словно забытые в спешке самим богом, жались друг к другу маленькие домики — приземистые, с тёмными крышами, будто старающиеся укрыться от резких ветров, что беспрестанно гуляли по этим местам. Уиллоу никогда не видела ничего похожего на это: деревня не выглядела чем-то инородным, она являлась логичным продолжением и этого леса, и этого холма, или даже суровых камней под ногами. Девушка медленно и осторожно потянула носом воздух - он был совсем не таким, как в её мире и не таким, каким был в лесу. Лес насыщал его нотами дерева, прелой листвы, мелких водоемов, в которых, навсегда потерянные, гнили останки животных. В которых едва не уснула вечным сном она сама. Плечи девушки дернулись, стремясь отогнать морок, сама же она покосилась на незнакомца, выхватывая из яркого, не идущего ни в какое сравнение с лесным антуражем, света его профиль. Адреналин в крови постепенно замедлял свой бег и Уилл начала чувствовать все прелести обошедшей её боком смерти: усталость, ломота, головокружение. Ей было до жути холодно и противно: пару раз по дороге она пыталась понять, от кого из них двоих так несет, что глаза слезятся, и только сейчас уверенно могла заключить, что так воняет от неё. Страшно представить, как она выглядела. И кем он запомнит её... грязной, взбалмошной, истеричной. Но с каких это пор тебе важно, что о тебе подумает? Что подумает он? Ты едва не умерла! Легкая истерика - это минимум того, что ты обязана была себе позволить. Ну а грязь... с этим придется как-то смириться, ведь тебе еще в деревню спускаться, людей пугать. Впрочем, зато почти наверняка ты сможешь рассчитывать на неплохую скидку - еще жалостливые глаза сделай и будешь вылитой бедненькой потеряшкой.  Уиллоу крепче затянула лямки рюкзака, будто это могло хоть немного защитить её от пронизывающего холода. Она хотела сказать что-то резкое, что-то дерзкое, в духе её обычного снобистского тона, мол, конечно, разберусь. Я всегда разбираюсь. Но вместо этого слова, которые сорвались с её губ, прозвучали неожиданно тихо, почти искренне:

— Спасибо. За всё. За предупреждения. За то, что не бросили меня там, в трясине, - она чуть помедлила, подбирая слова, потому что для неё, привыкшей всё взвешивать и оценивать, сказать спасибо значило признать, что она была неправа, что ей нужна была помощь, что она не могла справиться в одиночку. И это признание давалось ей нелегко. —  И... простите, что была такой невыносимой. Я всегда такая. Это не оправдание, просто… привычка.

На её губах мелькнула слабая, чуть ироничная улыбка — та самая, которая должна была показать, что она всё ещё в порядке, что она всё ещё та самая Уиллоу, которая смотрит на мир чуть свысока и не позволяет себе быть слабой. Но в этой улыбке было столько усталости, столько скрытого облегчения, что она выглядела почти трогательной. Ветер шевельнул её мокрые волосы, принёс запах чужого дома, и Уилл глубоко вдохнула, позволяя этому воздуху прогнать остатки страха.
- Ну, я пошла, — тихо сказала она, чуть кивнув в сторону спуска. — Всего вам доброго, - Гуссокл постаралась, чтобы в её голосе не было ни мольбы, ни слабости, ни просьбы остаться. Только спокойная уверенность, которой на самом деле почти не было, но которую она так отчаянно пыталась изобразить. Потому что если она сама поверит в эту уверенность, то, возможно, страхи действительно отступят.

Только на середине спуска до неё вдруг дошло: она так и не спросила его имени. Ни разу за всё это время. Ни в тот миг, когда он вытаскивал её из трясины, ни когда разбирал её карту, ни когда вёл её через лес, оберегая от ловушек. Она знала его только как тень, как голос, как надёжную спину впереди и как усмешку над такой дурехой, то есть над ней самой. И теперь, когда он ушёл, это вдруг показалось ей до странности важным — словно, не зная его имени, она не сможет до конца поверить, что он был настоящим. Резко, почти судорожно, она обернулась, будто надеялась увидеть его там, на вершине склона, всё ещё стоящим в той же спокойной позе, с чуть наклонённой головой. Но на возвышении никого не было. Ни следа, ни тени, ни намёка на то, что минуту назад там стоял человек. Только ветер шевелил сухие ветки, только серые камни смотрели на неё своим вечным, равнодушным взглядом. От незнакомца не осталось и следа, будто он был миражом или иллюзией, насланной самим лесом, — призраком, который появляется ровно тогда, когда ты стоишь на краю пропасти, и исчезает сразу, как только ты делаешь первый уверенный шаг прочь от бездны.

Уиллоу ещё мгновение постояла, вглядываясь в пустоту, а потом медленно опустила взгляд и пошла дальше. Её шаги по брусчатке звучали теперь чуть твёрже, будто сама дорога, старая и неровная, помогала ей держаться. Каждый взмах руки, каждое ласковое прикосновение свежего ветерка к её коже, растворяло мысли о том мужчине, что так внезапно, но, что греха таить, так удачно пришел к ней на помощь. На первое место постепенно выползали её личные демоны: экспедиция, карта, поиск. Как теперь всё организовать? Ладно, она, если честно, даже и не думала, что всё будет просто и быстро. Но вот что будет так опасно - предположить не могла даже в самом страшном сне. Идти одной в лес снова ей хотелось в последнюю очередь, значит, придется искать проводника. Придется заново прокладывать маршрут, изучать детали... это время. А тем временем через месяц здесь всё покроется снегом и цветок увянет, скроется под белым покровом до весны.
Уилл резко остановилась. Пока она размышляла о бренности своего бытия, ноги сами куда-то её несли и вот только теперь ей пришло в голову оглядеться. Редкие прохожие косились на неё так, будто видели призрака. Она неловко улыбнулась каком-то старику и сделала шаг к нему навстречу - чтобы спросить, не сдает ли здесь кто-нибудь комнату. По её мнению, это было логичным. Но старик торопливо отшатнулся от неё и сделал вид, что в принципе беседовать не то что не намерен - не умеет.
- Вот чёрт... - пробормотала Гуссокл и удрученно взмахнула руками.
- Милая, у тебя всё в порядке? - женский голос настиг её со спины, да так внезапно и так громко, что девчонка натурально подскочила на месте и обернулась. - Прости, не хотела тебя пугать... батюшки, да ты не то в болоте искупалась? - перед Уиллоу стояла женщина без определенного возраста - ей могло быть и тридцать и шестьдесят с равным успехом. Просто шерстяное платье цвета гранита, а сверху - пуховый платок, повязанный на груди крест на крест. Волосы убраны под причудливый головной убор и лишь пара прядей обрамляет круглое лицо, не лишенное гармонии за счёт крупных серо-зеленых глаз и пухлых обветренных губ.
- Да, всё именно так и было. Я, видите ли, немного заблудилась и... - Уилл чувствовала, что это место - не магическое, воздух будто бы звенел своей пустотой, отгоняя её собственную магию подальше вглубь. Значит, она должна была придумать хоть какое-то маггловское объяснение и при этом нигде не проколоться. Стыдно сказать, но эта женщина - первый маггл, которого она видела вот так близко. - И угодила прямо в болото. Меня спасли..
- Спас? Кто же этот смельчак? - губы женщины растянулись в восторженной улыбке, - меня, кстати, Каталина зовут, а тебя? ничего, что я сразу перешла на "ты"?
- Ничего, - Уилл улыбнулась и протянула было руку для приветствия, но поняв свою оплошность тут же спрятала её у себя за спиной. Девушка неловко рассмеялась, - Простите, оставим этикет до лучших времен... меня зовут Уиллоу, а вот кто меня спас я не знаю - не успела спросить его имени.
Не успела ли? Или не захотела? Гуссокл отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мухи.
- Ива, значит... тебе подходит. Ивушка. Такая же тонкая... - Каталина рассмеялась и развернулась к ней боком, при этом зазывно махнув рукой, - После такого приключения тебе стоит как следует отдохнуть. Пойдём. Я работаю кухаркой в постоялом дворе, думаю, там найдётся для тебя комната и ведро... или пара ведер теплой воды с мылом.
- О, я как раз хотела спросить про... спасибо! Это было бы весьма кстати!

Комната действительно нашлась. Постоялый двор представлял собой двухэтажный, более пестрый, чем все остальные, дом, на первом этаже которого ютился бар. Такое соседство непременно аукнется Уиллоу вечером, когда придет время сна - наверняка здесь любят громко петь, громко смеяться, громко драться... но выбирать не приходилось. В комнату девушку сразу не пустили, выгнали во двор, наказав обойти здание справа, при этом выдали стопку полотенец и кусок пахнущего травами, в частности, чистотелом и полынью, мыла. Ведер, обещанных Каталиной, не было, зато была настоящая баня, уже даже растопленная, что было просто отлично, потому что иначе Уилл мылась бы в холодном помещении ледяной водой - как топить подобные конструкции ведьма попросту не знала.
Предложенную сменную одежду Гуссокл тактично отклонила - содержимое рюкзака оказалось целым и невредимым, поэтому после всех банных процедур, которые заняли у девчонки целый час, она вышла на улицу полностью обновленная. От запаха болота не осталось и следа: теперь её кожа назойливо пахла той самой полынью, а волосы - розмарином и шалфеем. Так пахло средство, которое она прихватила из дома, полагая резонно, что в походах главное не скатываться в каменный век и тщательно следить за своей чистотой. Перед глазами возник образ того спасителя: грязная куртка, штаны, ботинки... лицо, измазанное грязью. Кстати, почему? Он же не нырял за ней, а просто тащил - рукава его куртки были вымараны по плечи. Уиллоу нахмурилась, инстинктивно провела тонкими теплыми пальцами по своим губам, как будто что-то вспоминая... нет. Бред. Она тряхнула копной вьющихся, еще чуть влажных волос,  и направилась в здание.
- Большое спасибо, - зайдя внутрь, она обнаружила за стойкой ту самую Каталину и мужичка лет сорока - он назвался Мадсом и был хозяином этого великолепия.
- Да тебя и не узнать, - приложив руки к пышной груди Каталина натурально ахнула, - ну просто принцесса теперь, а не кикимора.
Щеки Уилл смущенно залило краской. Её редко хвалили, вернее, её внешность - редко. Всё чаще отмечали ум, а то как она выглядела было словно... неважным. Девушка поправила широкий ворот кашемирового светло-голубого свитера, невольно подтянула за поясок теплые шерстяные брюки, отдаленно напоминающие классические и перевалилась с ноги на ногу, едва слышно притопнув маленьким, широким каблучком новеньких ботинок.
- Право слово, это... лишнее, - промямлила она невнятно и подошла к стойке ближе, - теперь мне можно в свою комнату? Кстати, грязные вещи я, с вашего позволения, выбросила за баней...
- Как выбросила? Глупость какая! - Каталина уставилась на Уилл как на самую настоящую богохульницу, - Я вычищу её и принесу тебе, правда, Мадс? Такие хорошие вещи и выкинуть..
- Я просто не думала... - она просто не думала, что без магии можно их отчистить,  но вслух сказала совсем иное, - что это уместно. Не хотела причинять неудобства.
- Ой, да глупости! А теперь ступай к себе, поспи, отдохни, да вечерком спускайся... Накормим тебя.

Склонившись над тарелкой какого-то пестрого месива, по запаху вполне аппетитному, а вот по виду - будто его уже кто-то ел, Уилл медленно помешивала еду ложкой, но есть не торопилась. Чувствовала она себя максимально неуютно: проспав почти четыре часа, девчонка проснулась просто от зверского голода, игнорировать который сочла глупостью. Она спустила вниз, как советовала ей Каталина и едва смогла побороть в себе дикое желание вернуться обратно: в зале бара было очень шумно и очень, очень много людей. К подобным мероприятиям Уиллоу привычной не была, поэтому, поколебавшись с минуту, она пробралась вдоль стеночки и заняла самый темный, самый тихий угол. И ей бы быстро разделаться с едой, да закрыться у себя в комнате, пройдя по тому же пути обратно, но мысли о предстоящей экспедиции почему-то подменились мыслями о том мужчине... сколько ему было лет? Пятьдесят? Сорок? Кем он был в принципе? Что делал в лесу? Как, в конечном счете, его звали? Отбросив волосы за спину, Уилл тяжело вздохнула и поднесла к губам ложку.
- Не советую, - мужской голос остановил её руку в двух сантиметрах от лица. Ложка зависла, с её края с чавканьем свалился кубик картошки. Уилл передернуло - уж слишком хорошо этот звук напоминал звуки болота.
- Почему же? Пахнет аппетитно, - девчонка покосилась на незнакомца и поерзала на стуле. - Простите, но я бы предпочла поужинать в одиночестве...
- Ооо, Адам, да ты посмотри на неё, - Адам значит. Второй парень настиг его со спины, напрыгнул, повис на шее и шутливо покачал в воздухе ногами. Уилл окинула их взглядом исподлобья и нахмурилась, сведя густые бровки к переносице и закусив губу. Только этого ей не хватало.
- Знаете, я, наверное, пойду... - Гуссокл аккуратно отодвинула от себя тарелку и со скрипом деревянных ножек стула о деревянный пол поднялась на ноги.
- Нет-нет, куда же ты, о прекрасное создание, - тот второй, что висел за спиной Адама, соскочил и, обойдя его, встал напротив Уилл, преграждая путь, - ты не местная, да? Не знаешь наших порядков...
- Если я правильно понимаю, мы всё еще находимся в Абердиншире, так что здесь действуют законы и порядки этого округа, - её голос звучал тихо, но уверенно. не смотря на то что внутри неё всё ходило буквально ходуном от страха. Парень не внушал ни доверия, ни симпатии - его пьяные, блестящие глаза скользили по её фигуре, будто оставляя после себя ощутимые влажные следы... Уилл передернуло вновь.
- Хаха, - незнакомец обернулся на Адама, который хоть и стоял в сторонке и не принимал участия в беседе, был доволен происходящим, - Умничает. Откуда же ты такая, умная, взялась, а?
- Из комнаты номер три, второй этаж, - Уилл смотрела на парня прямо, стараясь не упускать из вида ни малейшей детали. Это просто диковинный зверь... и если она изучит его повадки, то сможет найти аналогию с уже знакомым животным и тогда найдёт механизм, который смог бы его отпугнуть. Обычно зверей отпугивал огонь. Но не устраивать же здесь пожар.
- Да ты еще и дерзкая, - парень дернулся к ней, а Уиллоу - от него, стул за её спиной с грохотом завалился, а девчонка... не устояв и нелепо взмахнув руками, повалилась сверху.

Она не успела ни схватиться за край стола, ни найти опору — только нелепо взмахнула руками, будто пыталась взлететь, спастись этим отчаянным, детским жестом от падения. Мгновение казалось растянутым, как липкая смола: она чувствовала, как пол стремительно приближается, как воздух выталкивается из груди, как в ушах нарастает гул — не от шума таверны, а от собственного страха, ставшего вдруг оглушительным. И вот — удар. Не сильный, но унизительно жёсткий: сначала колено, потом бедро, потом бок приняли на себя твёрдость старых досок. Свитер натянулся, ткань царапнула кожу, и Уиллоу на секунду замерла, будто надеялась, что если не шевелиться, то никто не заметит, что она упала, что это просто игра теней, случайный перекос мира.

Но мир не собирался делать вид, что ничего не случилось.

Первой волной накатил стыд — горячий, колючий, он поднимался от груди к шее, к щекам, заставляя кожу гореть. Ей хотелось провалиться сквозь эти доски, стать невидимой, раствориться в полумраке угла, где она так старательно пряталась. Стыд был не от самой боли — она почти не чувствовала её, эта боль была мелкой, бытовой, почти несущественной в своей обыденности. Стыд был от того, как нелепо она выглядела: взметнувшиеся руки, потерянное равновесие, этот грохот, который прозвучал громче любого крика. Но сразу за стыдом пришла злость — острая, горькая, почти спасительная. Она злилась на себя за то, что испугалась, за то, что отпрянула так резко, что сама же и потеряла опору. Злилась на парня — на его развязность, на эту пьяную уверенность, что ему позволено вторгаться в чужое пространство, нарушать границы, превращать её неловкость в развлечение. И ещё она злилась на тишину, которая повисла на долю секунды после грохота, — тишину, в которой было столько чужого, бесцеремонного внимания, что Уиллоу почувствовала себя выставленной на обозрение, как редкая бабочка под стеклом.

Она лежала на грязном полу, прижавшись щекой к доскам, и чувствовала их шероховатость, въевшуюся пыль, холод, который медленно пробирался сквозь ткань одежды. Этот холод был странным якорем: он напоминал, что она здесь, она настоящая, всё здесь - настоящее. И всё же ей хотелось свернуться в тугой клубок, спрятать лицо, спрятать глаза, чтобы никто не видел, как в них мелькает эта смесь страха и обиды. Смех ударил по ней почти физически — громкий, пьяный, беззаботный, он прокатился по залу, как тяжёлый шар, сбивающий всё на своём пути. Уиллоу не смотрела вверх, не хотела видеть их лица, их ухмылки, их веселье, рождённое её падением. Но она слышала: короткие смешки, чьи-то комментарии, приглушённое хихиканье, которое звучало почти как аплодисменты этому унизительному спектаклю.

Со мной так нельзя.

Стул валялся рядом, одна ножка нелепо торчала вверх, будто в последнем протесте против этой сцены. Уилл приподнялась, прижала локти к бокам, стараясь стать меньше, незаметнее, но в то же время не дать себе съёжиться до совсем уж беспомощного комочка. Её пальцы впились в грубые доски пола, ногти чуть вдавились в дерево — эта маленькая боль была приятной мелочью, удерживавшей её от того, чтобы просто закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит. Парень, тот самый шумный, развязный, наклонился, почти нависая над ней. Его улыбка была широкой, но в ней не было ни тепла, ни веселья — только азарт охотника, который загнал зверя в угол и теперь смакует момент.
— Ну-ка, давай помогу, — протянул он руку, и в этом жесте не было заботы — лишь желание коснуться, утвердить своё превосходство, заставить её принять эту "помощь" как милость.

Уиллоу презрительно окинула взглядом протянутую ладонь и отшатнулась - движение вышло резким, почти судорожным. Она не смотрела на него — смотрела мимо, в сторону, туда, где за стойкой бара суетился Мадс, но тот сейчас был занят очередным заказом, не видел, не замечал. И от этого чувство одиночества стало почти осязаемым — тяжёлым, холодным, как мокрая ткань, прилипшая к коже. Как совсем недавно - в болоте. Пьяный смех снова прокатился по залу, подхваченный чужими голосами, и Гуссокл почувствовала, как этот смех въедается в кожу, словно колючая пыль. Он был не про неё — он был про то, как легко здесь, в этом шумном, пропахшем элем и жареным мясом месте, превращать чужую неловкость в повод для веселья. И от этой мысли внутри стало так отвратно, словно болотная жижа вновь затекла в её желудок и запросилась обратно.

Она не поднялась. Вместо этого она подняла голову и посмотрела прямо на того парня, который всё ещё тянул к ней руку, будто не понимая, что его настойчивость только отталкивает. В её взгляде не было вызова — пока не было. В нём была ледяная, спокойная твёрдость, которая рождается не из уверенности, а из необходимости держаться, когда всё вокруг рушится.
— Уберите руку, — сказала она тихо, но отчётливо, так, что слова прозвучали в шуме зала неожиданно ясно, будто кто-то провёл по комнате острым лезвием, рассекая густую, пропитанную смехом и элем атмосферу. — Я не просила помощи.
Парень замер, его улыбка дрогнула, будто наткнулась на невидимую стену. Он не привык к отказу — это было видно по тому, как он чуть нахмурился, словно пытался понять, правильно ли расслышал.
— Да ладно тебе, не ломайся, — махнул он, но уже без прежней уверенности, скорее по инерции, потому что так было принято, потому что в его мире девушки не говорили "нет" вот так — спокойно, без дрожи, без мольбы в глазах. Уиллоу не ответила. Она просто продолжала смотреть, и в этом молчании было больше силы, чем в любом крике. Она не хотела быть дерзкой. Она хотела, чтобы её просто услышали и оставили в покое.

В зале будто стало чуть тише — или ей только так показалось, потому что собственный пульс стучал в ушах, перекрывая весь остальной шум. Огромное месиво толпы позади непрошенных знакомцев, живое, пульсирующее, истончающее запахи алкоголя и немытых тел, вдруг зашевелилось, став не одним организмом, а его частями. Уилл невольно сглотнула и посмотрела в ту сторону, где чужие спины вдруг расступились, пропуская... того самого парня. О, сколько сил она приложила к лицевым мышцам, к своему сердцу, к взметнувшейся в памяти надежде, дабы не улыбнуться. Этот мужчина... преследовал её, как злой рок. Что он делал здесь? Пф. Уилл, что люди делают в этой таверне? Но почему именно сейчас, именно сегодня, он ведь оставил её на пригорке, исчез, будто самому нужно было в другую сторону. А ему нужно было, по всей видимости, в ту же самую, что и ей. Да, какая же ты глупая! Здесь на много миль вокруг - ни одного поселения. Где-то на берегу станция и вот здесь, окруженная лесом, жила деревня... естественно, этот "спаситель" местный. Просто он не хотел, чтобы ты это знала. Можно подумать, лишние полчаса дороги окончательно доконали бы его. Какие мы нежные! А Уиллоу тоже хороша, еще и извинилась перед ним. Идиотка. Никогда больше так не делай.

Гуссокл переводила спокойный, но в конец раздосадованный взгляд с одного лица на другое. Диалог был занимательным, наполненным ненормативной лексикой, как наполнены моря - живыми гадами. Пестрило. Всё пестрило невежеством и грубостью. К такому ведьма была непривычной... мягко говоря. Однако, из всего сказанного она сумела сделать некоторые интересные выводы. Во-первых, у этого парня, который спас её уже во второй раз, был брат. Которого эти двое хотели сжечь? Жуть какая. Что, прям живьем? В Абердиншире только такие методы? Тогда нет ничего удивительного в том, как они обошлись и с ней тоже - нахально, властно, будто она уже была им должна по гроб жизни.
На протянутую руку она уставилась так, как секундами ранее смотрела на другую, тоже протянутую, но явно не желающую спасти. Обречь на другие, видимо, "прикольные" в их понимании вещи. Отпихивать её и сидеть на полу дальше было глупо, стыдно, да и холодно - Гуссокл аккуратно вложила свою маленькую ладошку в его и неловко, чуть поспешно встала.
- Какие неприятные люди, - прошептала она, выглядывая из-за корпуса "спасителя" и убеждаясь, что те двое отошли на достаточное и безопасное расстояние, - впрочем, нет ничего удивительного... незнание рождает невежество, невежество - вседозволенность... - Уилл посмотрела на мужчину снизу вверх, с досадой выдыхая, мол, бедные-бедные люди. И глупые. - Не талант и не хобби, а просто стечение обстоятельств. Благодарю, но я не просила меня спасать вновь. У меня почти получилось от них отделаться и если не ваше вмешательство, они бы всё равно отстали, когда поняли, что на меня не действует местное "очарование".

Уиллоу натянула рукава широкого свитера на пальцы и чуть качнулась назад и вперед на каблучках. Забавно, что её память, надорванная в нескольких местах чрезвычайными событиям этого дня, рисовала его не таким. Сейчас он казался моложе - наверное, потому что был чище, опрятнее. Его темные, глубоко посаженные глаза смотрели на Уилл с плохо скрываемым раздражением и усталостью человека, что вынужден делать что-то, что кардинально идет в разрез с его собственными желаниями.
- Собственно, вы сами привели меня сюда и оставили одну, - на её губах мелькнула снисходительная улыбка, будто чьи-то другие губы, губы учителя, растянулись в гримасе сожаления - ну вот, снова объяснять нерадивому ученику прописные истины, - Странно было бы ожидать от меня, что я заночую на опушке или на улице за домом. А постоялый двор тут один, так что... - Гуссокл развела руками и обернулась на свой стол. Нетронутая еда уже даже не пыталась выглядеть пригодной к употреблению. В желудке девчонки жалобно и протяжно заурчало - Уилл тут же прижала ладони чуть пониже солнечного сплетения в глупой попытке этот конфуз скрыть.
- Как Вас зовут, кстати? - Уиллоу вернула внимание к мужчине и от резкого взмаха головы её пушистые, мягкие волосы скользнули по его лицу. Гуссокл смущенно улыбнувшись, как самый настоящий неуклюжий подросток, завела руки за спину, собрала пряди в один пучок и сунула их под ворот свитера. - Вы не представились ни тогда, ни сейчас и... - и я не могу перестать об этом думать, - вот меня зовут Уиллоу. Уиллоу Гуссокл. Наверняка Вы слышали эту фамилию, - темные глаза в обрамлении густых темных ресниц поднялись к потолку - она уже привыкла, что стоит упомянуть о своей принадлежности к этой семье, все начинают восторженно охать, приговаривая "ну надо же, а Миранда Гуссокл, та сама Миранда, не ваша ли родственница??". Это было и досадно и, чего таить, приятно одновременно.

Уиллоу замерла, будто слова незнакомца — нет, Оливера, теперь она знала его имя, и оно вдруг легло на язык непривычно, тяжело, как камень, который хочется покатать во рту, чтобы понять, какой он на вкус, — пронзили её насквозь, оставив после себя тонкую, звенящую пустоту. Его сарказм не был острым клинком, он был скорее ржавым гвоздём, небрежно вбитым в стену: не столько ранил, сколько царапал, оставлял за собой шероховатость, от которой неприятно, но не смертельно. И всё же она вздрогнула. Не от боли, а от того, как легко он превратил её старания, её отчаянную попытку держаться достойно, в повод для этой ленивой, кривой усмешки. Ты почти справилась… Особенно эффектно было в момент, когда ты на пол полетела. Слова крутились в голове, как щепки в барабане, и с каждым оборотом становились всё острее, всё больнее. Ей хотелось одновременно закричать, чтобы он замолчал, и при этом услышать ещё хоть что-то, хоть малейший намёк на то, что он не совсем равнодушен, что за этой колючей оболочкой прячется хоть капля тепла. Она ведь видела, как он среагировал на взгляды Донованов — пусть и едва заметно, пусть и только взглядом, только сжатой челюстью, но он заметил. Он не был совсем безразличен. Или ей просто отчаянно хотелось в это верить?

Оливер. Коротко, будто отрывал слово по слогам, не желая тратить на него больше воздуха, чем необходимо. Уиллоу на секунду задержала дыхание. Имя. Наконец-то имя. Оно должно было что-то значить, должно было стать мостом между ними, чем-то простым, человеческим, тем, что делает незнакомца чуть ближе, чуть понятнее. Но в его устах оно прозвучало не как дар, а как уступка, вынужденная, скупо отмеренная, словно он выдавал ей по капле воды в пустыне, строго дозируя каждую каплю. Этого хватит. Столько окончательности, столько границы оскорбительной, которую нельзя переступать, что Уиллоу невольно отступила на полшага назад, хотя физически стояла на месте. Да, конечно, Уилл, чего ты хотела. Ты здесь чужая, нелепая, то в болоте тонешь, то со стула падаешь... не со стула, правда, а по его вине, но не важно. Тебе нужно отсюда убираться. Быстрее.

А потом его "угу".

Угу? И всё? Так, Уилл, а ну-ка соберись, скажи ему что-нибудь, придумай - что. Но ты не можешь стерпеть это всё молча!

Внутри неё что-то сжалось, тонкая, упрямая струна гордости натянулась до предела, готовая вот-вот лопнуть. Ей хотелось гордо вскинуть голову, посмотреть ему прямо в глаза и сказать что-то резкое, что-то такое, что заставило бы его наконец увидеть её, а не пустое место, с каким он её, видимо, ровнял. Но слова застряли в горле, смешиваясь с обидой и стыдом, и вместо этого она просто стояла, чувствуя, как под кожей медленно, но неотвратимо поднимается жар — тот самый стыд, который она так ненавидела, который заставлял её чувствовать себя маленькой, неловкой, неспособной соответствовать ни чужим ожиданиям, ни даже своим собственным. Краска залила щеки - Уилл чувствовала её жар на коже, будто с морозного воздуха резко заглянула в тепло. Невольно она поднесла ладони к лицу, коснулась мимолетно кончиками пальцев и резко опустила их вниз, практически одернула, будто только что совершила что-то постыдное. Оливер был просто невыносимым. Его скупые слова были хуже любого молчания - Гуссокл не в пример ему всегда выражала свою мысль развернуто, неким образом заботясь о собеседнике, дабы тот не гадал, что же такого она имела в виду. А этот... тип... не говорил - плевал. Метко, мелко, невыносимо...

И следующий удар пришелся в неё с особой пакостной точностью. Забирай вещи? А польку тебе не станцевать? Уиллоу распахнула свои губы и тут же свела их обратно, сотворив из них тонкую, белесую полоску. Оливеру, видимо, было плевать на её ответ, на её аргумент, на.. да вообще на всё! Он бросил ей приказ и ретировался, а ты уж тут как хочешь... Девчонка выдохнула, напряженно и шумно, всё никак не в силах оторвать свой взгляд от двери, за которой скрылась спина мужчины. Она передразнила его, наивно и по-детски, позволив себе эту слабость в качестве хоть какого-то протеста. Злость подкатывала к горлу тошнотворным комом, а к глазам, совершенно неожиданно, подобрались горячие слезы, которые Уилл практически на одной силе воли заставила втянуться обратно. Вот он... гад.
Девушка сделала шаг назад, в сумрак неприметного угла и удрученно покачала головой. Забирай вещи... ладно, если отбросить все протесты, что диктовало её уязвленное самолюбие, то Лив был прав. Кто знает, что в голове у тех парней? Уиллоу осторожно покосилась в их сторону и сглотнула. Они не смотрели на неё, но... это пока. Стало быть, у неё есть время незаметно улизнуть. Она поплачет от злости и беспомощности потом, потом залечит свою совесть и честь, никто ведь не узнает, да, что она провела ночь в доме малознакомого мужчины, что не внушал ни доверия, ни чувства безопасности не смотря на то что за один только день спас дважды.

Это ничего не значит. Это... воспринимай это словно номер в отеле. Да, это просто комната... комната в доме... в его доме.

Уиллоу, сливаясь с тенями, подошла к лестнице и сделала шаг. Потом еще и еще, медленно, но постепенно ускоряясь. В свою комнату она влетела так, будто за ней гнались мозгошмыги - самые, на её взгляд, ужасные существа, что размягчают мозг. А мозг в её случае был самой ценной частью её организма. Лучше быть сожранной целиком, чем... быть глупой.

Да, ничего, ничегошеньки это не значит. Да и посмотри на него! Такой себе маньяк, да? Не маньяк, а... леший! Хоть они и не водятся здесь, нигде не водятся, Уиллоу! Ни здесь, ни на болотах... Болота. Придётся туда возвращаться и как можно скорее.

Она с усердием пихала обратно в недра своего бездонного рюкзака немногочисленные вещи, которые успела разложить. Окинув взглядом помещение, она только и успела подумать: интересно, дом Оливера... какой? Наверняка, хуже, чем этот, хотя придумать что-то более удручающее сложно. Её дом, что остался где-то очень далеко, в Корнуоле, не был оплотом богатства и славы. Обычное поместье, разве что более... комфортабельное. Там был знаком каждый угол, каждая полка, там всё было удобно, там само пространство подстраивалось под хозяйку и её скудные нужды. По правде сказать, Уилл была даже рада, что, наконец, вырвалась из цепких объятий удобства. Она хотела доказать всему миру, что чего-то достойна, а заодно и посмотреть - чего именно. Одно дело быть племянницей Миранды, другое - её соратником, кем-то, кто мог быть наравне с ней. Она много читала о юности своей тети - читала, потому что сама Миранда не любила рассказывать о себе. За неё это делали писатели, что каждый излагал свою версию, конечно, но единым казалось одно - она начинала практически с нуля. Сама бродила по лесам и чужим странам, сама собирала информацию по крупицам, сама корпела над чужими фолиантами, чтобы потом выдать нечто своё... Уиллоу же ничего не оставалось, как пожинать плоды уже её трудов. А потому - вот он лес, вот болото, и где-то там растёт альпийский осот - её ключик к самостоятельной жизни и карьере.

Она жалась в теплую куртку, будто пыталась срастись с тканью, будто это могло привнести чуть больше тепла в эту ночь, охваченную ветрами, да всполохами бурной воды где-то у подножья скал. Забавно, что с постоялого двора океана не было ни слышно, ни видно, но стоило пройти каким-то потайными тропками, и большая и сильная вода разлилась везде, куда мог бы дотянуться её взор. Воздух стал холоднее, соль застревала мелкой взвесью в пушистых прядях, и молчание больше не казалось чем-то раздражающим, оно было логичным. Здесь. Где главенствовала природа. Где человек был мелкой сошкой, обыденностью среди вековых камней. Они видели таких тысячами, и их сны наверняка были полны тоской о прошлом, где ни шаг, ни вздох, ни голос не могли нарушить зыбкой гармонии природы. Уиллоу крутила головой в тщетной попытке рассмотреть округу, но ночь смыкалась слишком плотным пологом, поэтому все силы оставалось приложить лишь к одному - не упустить из поля зрения широкую спину Оливера. Не хватало ей еще и здесь заблудиться. Искать её никто не будет - это точно. Потом, может, найдут со свернутой шеей у подножья, вздохнут в привычной манере устало, покачают головой... и его голосом некто скажет: ну ты серьезно?

Серьезно. Нет ничего серьезнее смерти. Но даже её ты поставишь под сомнение, даже посмотрев на моё мертвое тело, у тебя не дрогнет ни один мускул. Потому что ты, Оливер, эти скалы. Неподвижный, застывший, мечтающий о тишине и одиночество. А я, как эта бурная вода, бьюсь о тебя в попытке разбудить, расшевелить, выдавить хоть что-то... человеческое. Но если ты дрогнешь, то всё рухнет. Ведь так?

Сняв со спины рюкзак и прижав тот к груди, девушка неуверенно переступила порог его дома. Вполне... мило? Нет. Вообще не мило. Неуютно и как-то... пусто. Да, именно, пусто. Скудная обстановка мешалась с ароматами чисто мужского жилища - табак, алкоголь, пыль. Уиллоу не могла утверждать это с уверенностью, но внутри почему-то не сомневалась - здесь никогда не было женщины. А она ведь даже не спросила его о семье... да и зачем? Не её ума дело. Но будет забавно, если сейчас вернется его жена и застанет тут эту девчонку. Закатит скандал, или что обычно делают в этих случаях? Уилл тревожно огляделась. Господи, до чего она докатилась... ночует под одной крышей с мужчиной. Оставалось только надеяться, что не в одной комнате - лестница, ведущая наверх как будто бы намекала на наличие здесь спальни или спален, в общем-то, уже было неважно, она может и здесь поспать. Наверное.
- Здесь... - она на мгновение замялась. Здесь было никак. Но ей нужно было сказать хоть что-то, выдать хоть какую-то реакцию, иначе она просто сойдёт с ума от переполнивших её мыслей. Уилл уткнулась взглядом в Оливера и легконько, едва заметно улыбнулась, - здесь тепло, - тут же захотелось ударить себя по лбу, а его - обливиэйтом. Она опозорилась перед ним за сегодня уже раз двадцать. Этот случай был двадцать первым. - Покажете мне мою... комнату?

Скрипнув металлическими петлями, за её спиной закрылась сухая деревянная дверь. Она неприятно скользнула по деревянному полу и Уиллоу невольно опустила глаза вниз, подмечая, что эта дверь, видимо, уже давно перекошена - на полу образовалась глубокая ссадина, свидетельствовавшая, что сюда ходили часто. Чаще, чем, наверное, куда-либо. Пока Оливер вел её сюда, у Уилл создалось чёткое впечатление, что это даже и не его дом. Чей-то. Здесь он тоже гость. Но где тогда хозяева? С лёгким вздохом, Гуссокл опустила рюкзак в угол, привалив к стенке, прошла к окну, но не найдя там ни единого изображения из-за темноты, отвернулась. Здесь было прохладнее, но заметно уютнее. Наверное, дело было в пестром пледе на кровати или ковре на полу или полке с книгами.... Уиллоу подошла к ней и заинтересованно оглядела выцветшие корешки. Художественная литература лишь одной книгой разбавила собственную лирику - это был атлас. Девушка вытянула толстую книжку , распахнула её на случайной странице и уставилась на картинку. Её глаза заблестели - это было даже круче атласа, это был справочник, рассказывающий о флоре, фауне, географии и истории этих мест. Не глядя под ноги, не отрывая взгляда от написанного, Уилл прошла к кровати и легла сверху покрывала. Мягкий отблеск огня в камине освещал ей строчки, тихий шелест бумаги и разрываемых огнем дров постепенно успокаивал её сердце. Уиллоу и не заметила, как уснула.

И снились ей чужие руки, так тепло и заботливо обнимающие её. И чужой голос говорил ей, шептал о несчастьях, о кикиморах и болотах.

Гуссокл всегда просыпалась рано, даже если накануне была выжата как лимон. Уж не зная почему, но стоило ей распахнуть глаза, как на неё сразу же навалилось чувство абсолютной гармонии, будто проспала она не пять часов, а все десять. Сняв со своей груди книгу и потянувшись, девушка спустила ноги на пол и огляделась. Комната в скудных серых рассветных лучах выглядела не так волшебно, как в теплом сиянии камина, но всё же была лучше, чем коморка номер три на втором этаже постоялого двора. Урчание желудка словно звон будильника разрезало умиротворенную тишину утра, Уиллоу поморщилась и встала. Она не ела больше суток. Пережила такой стресс. Удивительно еще, что она умудрилась как-то выспаться.

Пойдя к своему рюкзаку, она невольно коснулась взглядом двери... она закрывала её на щеколду или нет? Не помнит. Но сейчас она была приоткрыта - легкий сквозняк доносил до неё запахи пыльного коридора и табака сквозь тонкую щель. Наверное, забыла. Решив не обращать на это внимания, Уилл покопалась в своих запасах и достала оттуда три небольших бутылочки с аккуратными надписями черными чернилами по желтоватой этикетке на их боках: мыльный корень, экстракт чайной розы концентрированный, вытяжка пузыреплодника. Как бы ей не хотелось есть, это может подождать - сейчас, пользуясь столь ранним часом, ей стоит наведаться в ванную, которая, если верить Оливеру, была на первом этаже. Стараясь создавать как можно меньше шума, прокрадываясь буквально на цыпочках, девушка прошмыгнула по лестнице вниз и скрылась в её тени, там, где в стене вырубленные словно на заказ находились две двери. Ей повезло - она обнаружила ванную с первого раза. Брезгливо оглядев тут всё, Уиллоу торопливо скинула с себя всю одежду, аккуратно сложила её на полу и открутила кран с горячей водой. Постепенно зябкое чувство начало сменяться на более приятное - пар от воды наполнял помещение, обнимая и успокаивая. Уилл то и дело поглядывала на дверь в страхе, что та вот-вот откроется и она предстанет перед Оливеров в чём мать родила, но сейчас было около пяти утра, и шанс провести наедине с собой в теплой воде хотя бы несчастные пятнадцать минут был велик. Капнув в воду мыльный корень и розовый концентрат, Гуссокл довольно улыбнулась - на поверхности сразу же пушистыми облачками расплылась густая пена, а комната наполнилась сладким и в то же время свежим запахом цветов. Еще раз взглянув на дверь, Уиллоу опустилась в воду, перекинула волосы через бортик и прикрыла глаза.

Уиллоу прикрыла глаза и неуместно подумала, что если не обращать внимание на скрип досок, на шелест сухих перекрытий этого дома, казалось, живущего своей жизнью параллельно с жизнью его обитателей, то могло показаться, что она у себя. Даже Миранда посмеивалась над её привычкой таскать с собой везде и всюду стандартные наборы экстрактов, заботливо оборачивать их в мягкую ткань и прятать во внутренний карман рюкзака. Эти запахи - чуть горьковатый мыльный корень, сладкий розовый и терпкий от листьев пузыреплодника, возвращали её в детство. Там всё было понятно и правильно, там всё дышало наивностью и мягкостью, что не было чем-то греховным, чем-то раздражающим рецепторы своей остротой. Уилл быстро привязывалась к вещам, быстро бросала якоря там, будто галочки - на полях, напротив самого светлого воспоминания, где душа обретала покой, а сердце - спокойствие. Она всегда куда-то бежала, что-то искала, даже когда, казалось бы, оставалась на месте. Её беспокойный ум постоянно искал ответы, находил их даже во снах, в предрассветном мороке или закатном мареве уходящего солнца. Этот мир, весь он, от дна самой глубокой впадины, до вершины самой высокой горы, был для неё местом для битвы, живым, трепещущим вопросом. Она выбрала лишь малую часть, вобрав в себя талант тётушки и её стиль, но ведь помимо трав здесь оставалось столько... всего прекрасного. Настоящего. И даже люди... люди были... Уилл поморщилась, сбитая с мысли.
Люди?
Или человек?
Конкретный, один. Человек.
Под слоем теплое воды её ладонь качнулась, разгоняя волну - шапка пены перекатилась через бортик и с мокрым шлепком упала на пол. Девушка потянула носом воздух, медленно-медленно, столь же медленно выдохнула. Ей нет дело до этого самого конкретного человека. Ей вообще плевать. Он обошёлся с ней так, словно она какая-то...
- Идиотка, - процедила Уилл сквозь зубы и села. Тонкие струйки воды скатились по её острым плечам, пена скользнула по груди, возвращаясь в горячую, ароматную бездну. Можно подумать, что она сама выбрала оказаться по уши в том болоте. Можно подумать, она звала его, просила, умоляла спасти. Нет. Не просила. Она даже и подумать не могла, что кто-то вообще её услышит. И вчерашний случай в баре! Она выбрала самый тёмный и самый тихий угол и её всё равно нашли. Неприятности. И Оливер - как часть этих неприятностей, она бы сказала, большая часть. Тоже ведь не звала его. Он сам подошел. А потом сам предложил... Уиллоу раздраженно повела плечами, фыркнула:
- А я ему всё равно виновата. Лицом, видно, не вышла. Или умом... то же мне... леший.

Злость сама по себе не стоила ничего, но злость, направленная на него, внезапно оказалась очень соблазнительной и сочной. Представлять, как смотришь в его глаза и высказываешь ему всё, было просто. Думать, что можешь психануть и убедить его в том, что именно он в их компании - дурак, еще проще. Но заставить себя хотя бы раскрыть перед ним рот, глядя снизу вверх, макушкой ощущая эту разницу не только в росте, но и в возрасте и в... каком-то опыте, было невозможно. Она миллион раз за это утро успела представить, как выкрутит весь свой лексикон на полный максимум, как подберет слова, что ужалят его не хуже, чем его "ты серьезно?" - она прямо сейчас вновь передразнила его манеру произносить эту фразу - но заставить себя сделать это было чем-то из разряда невозможного. Вот так пытливый ум одной исследовательницы встретился с первой неразрешимой мировой проблемой - как переубедить одного остолопа не смотреть на неё как на дуру.
Наверное, Уиллоу, тебе просто стоит прекратить вести себя как она.

Мысль была до того острая и обескураживающая, что Гуссокл замерла, хотя плечи, не скрытые водой, уже начало неприятно покалывать из-за окружающей её прохлады. Но я ведь... я не знаю, как. И это тоже было правдой. Пока все учились общаться, она училась избегать любого общения. Когда-то она успела подумать, что ей это еще аукнется, но не знала, что именно таким жестоким образом. Выудив из-под воды ладонь, она провела её по лбу, щеке, губам... что теперь ей делать? Ей всё еще нужна помощь и что-то ей подсказывало, что Оливер - единственный человек, который сможет ей её предоставить. Но искры между ними были настолько плотными и острыми, что едва ли кто-то из них смог бы преодолеть их и приблизиться первым. Ну и, естественно, Лив об этом даже не догадался бы. Ему эта девчонка - хуже кабалы, хуже... хуже всего на свете!

За всеми переживаниями юная ведьма не заметила шороха за дверью и тем самым допустила новую роковую ошибку. Она думала, как наладить между ними общение, а тем временем он сам вновь всё разрушил. Хотя... было бы чего.
Дверь распахнулась, впуская уже ставшие чужими запахи - всё та же пыль, гарь поленьев в камине, сигаретный дым. Прохладный воздух коснулся её тела, взметнул волосы, заставляя неаккуратно опуститься уже не за бортик ванной, а прямиком в воду. Уиллоу замерла. Уиллоу обомлела. Оливер, казалось, не замечал её, мокрый и голый, ну, почти - на нём были брюки, но торс был оголен и покрыт мелкой россыпью капель... Он что, купался в океане? Там же так холодно... А потом до неё дошло. В тот миг, когда их глаза встретились, когда на дне его темноты вновь шевельнулось раздражение и злость и что-то еще, она так и не успела разобрать, что конкретно, но именно из-за последнего ей стало настолько не по себе, как бывает обычно человеку, загнанному в угол. Она резко взмахнула руками, прикрывая грудь. Молча. Без крика, без визга, без упреков. Поток его ругани ударился в неё, выбивая из груди воздух. Краска залила лицо, слезы - щеки. Стыдно... Боги, как же стыдно. Вновь. Какой это уже раз? Сколько позора... сколько еще ей надо стерпеть, чтобы дойти до конца? Чтобы найти это чертов осот! Когда дверь за мужчиной захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась какая-то древесная пыль или стружка, Уилл от досады ударила по водной глади руками, поднимая в воздух целый поток пены. Никогда в своей жизни она не видела мужчину... таким. И так близко. И так волнительно вдруг стало где-то в глубине сердца, но стыд и злость и грусть перекрикивали это чувство, поэтому оно лишь мелким всполохом промчалось по душе и тут же угасло.

Уиллоу наспех вытерлась полотенцем, обнаруженным на крючке и будто бы даже чистым, оделась обратно в тот же свитер и те же брюки, натянула теплые носки и медленно распахнув дверь, аккуратно выглянула из-за неё.
- Простите, - тихо произнесла она, напрочь забывая, что сама себе пообещала не извиняться перед ним никогда, - Оливер, просто у этой двери нет задвижки, - прикрыв её за собой, она подошла чуть поближе к мужчине. Смотрела она куда угодно, но не на него, ладони были полностью скрыты натянутыми рукавами и всё равно они цеплялись друг за друга, волнительно ломались. Влажные волосы каскадом лежали на её плечах, не высушенные до конца они оставляли тонкие следы воды на ворсинках её нежно-голубого свитера. - Я не могла закрыть то, чего нет, вы же понимаете... Однако, у вас было как минимум два способа избежать этот... - Уилл, наконец, обрела способность поднять на него глаза, - конфуз. Вы могли постучать или спросить, есть ли... там... кто.

Гуссокл зажмурилась, всплеснула руками и, развернувшись, начала ходить по комнате: - Впрочем, неважно. Давайте я просто уйду и вы забудете о моем существовании, идет? Забудете болото, таверну и что видели меня голой, ладно? - она вышагивала из стороны в сторону, - Знаете, в той комнате наверху, в которую вы меня поселили, был атлас этих мест. Там упоминалась станция... слышали? Буревестники... гигантские буревестники, на фото они выглядели такими красивыми, - её губы тронула мечтательная улыбка, - но я отвлеклась. Так вот. Я что подумала? Может, я найду там кого-то, кто сможет провести меня в лес? Поймите, мне очень надо - эта часть заповедника со стороны Абердиншира не исследована никем, даже моя тётя избегала этих мест, наверное, потому что здесь нет магии. Но альпийский осот произрастает именно здесь, понимаете? Мне очень нужно составить подробную карту растений и достать этот осот. Он используется в лечебных снадобьях, в том числе и от драконьей оспы, - Уиллоу резко замолчала, столь же резко остановилась и обернулась на Оливера. Её щеки раскраснелись, грудь вздымалась, как после бега, - Я уже поняла, что доставляю вам сплошные неудобства. Но мне очень нужна помощь от вас, последняя. Проводите до станции? А там я разберусь. Я не... такая слабая, - и идиотка, - как вы думаете, Оливер.

Гул крови в ушах не давал как следует сосредоточиться. Уиллоу стало казаться, что вот сейчас этот хмурый, самый уставший человек в мире, что будто бы нёс на своих широких плечах всю твердь земной коры, пошлет её в... в общем туда, откуда назад дороги нет. Девушка судорожно перебирала в уме варианты. Её предложение казалось логичным, позволяющим сохранить нейтраль между ними. Он лишь проводит её до станции и уйдёт, навсегда забывая те безумные два дня, что случайно выдались в его жизни. Кто он? Этот Оливер. Сколько бы не смотрела на него Гуссокл, всё не могла понять - чем она заслужила такое отношение? Её для него словно не существовало: он почти не смотрел на неё, а ежели и смотрел, то делал это сквозь её хрупкое тело, сквозь темные с упрямым блеском глаза, нехотя, лениво. Слишком пренебрежительно и слишком унизительно для самой Уилл. Так никто и никогда не смотрел на её, никто и никогда не видел в ней назойливой мухи, что вертелась рядом, у лица, и мешала думать. Зануда Уиллоу, выскочка Уиллоу - да, но не дура Уиллоу, не идиотка Уиллоу. Она никогда не была ни той, ни другой. Она всегда знала ответы даже на те вопросы, которые еще не были заданы - она предугадывала, видела ситуацию словно отрезок пути от начала и до логичного конца. Но рядом с Оливером не было ничего логичного. Не было ничего предсказуемого и вопросов - тоже не было. Потому что он их не ставил, он ни о чем не спрашивал. Ему не было этого нужно. И Уилл, как собеседник, тоже была не нужна. Она покрепче сжала ладони, рукава свитера натянулись так, что почти не касались кожи. Её это задевало. Неожиданно и слишком остро.
Почему он не смотрит? Почему смеется? Почему старательно принижает?
Уилл пыталась отогнать от себя эти мысли. Она ведь пришла на эту землю с одной целью - найти растение, составить карту, проанализировать, написать отчет, книгу или что угодно, что систематизирует знания о заповедных землях. Но вместо этого она плавилась под разрушительным взглядом мужских глаз, она молчала, тихо стерпливая все его выпады, оскорбления. Вместо этого она жалела себя, как жалеют дети под отчаянный вопль родителей, под звон чужой ругани. Вместо этого она пыталась найти в себе хоть толику силы, сполох разумного, глас чего-то более... привычного. Но всё здесь, от пола до потолка, от вида за окном и до мужчины перед ней не было для неё не привычным, не уместным. Всё было чужим, посторонним, будто из другого мира, непонятного и сложного. Лив говорил о том, что она слишком много думает, но как это - слишком? Где та самая мера, по кромке которой можно найти эту грань, где для него это будет уже слишком или еще недостаточно? Уиллоу распахнула губы, слова застряли в горле горьким комом, так и не сорвавшись в эту бездну унижения. Она сжалась, превратилась в один пульсирующий негодованием, обидной, досадой комок.
Думать - это всё, что я умею. А вы, видимо, не способны и на это. Только... оскорблять? Потешаться над другими. Знаете, наверное, все для вас - назойливые мухи, лишние детали в одной слаженной концепции мира. Вашего мира, где нет места ни душе, ни человечности.
Она внимательно следила за ним. Подмечала детали, едва заметное движение скул, как его губы светлеют, когда поджимаются в гримасе недовольства. То есть почти всегда.
Ну давай уж, скажи это наконец. Пошли меня к дракклу, я соберу вещи и уйду, но, пожалуйста, прекрати это монолог, прерви его, я...
Я - что?
Уилл, не веди себя как маленькая. Мир не обязан плясать под твою дудку, он наполнен живыми существами и все они - не твои пешки. Ты не можешь ждать от них лишь тех решений, что удобны тебе. Ты можешь им не нравится. Они могут считать тебя дурой - да-да, представляешь? Ты ворвалась в жизнь Оливера и тут же заставила его играть по своим правилам. А он не хочет, видишь?
Она видела. И не только это.
Она видела широту его плеч. Видела, как перекатываются мышцы под смугловатой кожей, когда он потянулся за полотенцем, как напрягся торс, как чуть ссутулилась спина, когда он тянул черную ткань футболки по влажному телу. Смотреть было неприлично, вернее, смотреть так, как делала это она. Во все глаза. Со всеми подробностями. За их темнотой тут же возникали образы, мысли, их анализ. А следом - стыд, смущение и по-девичьи сладкий восторг. Его было мало, совсем щепоть, но и этого хватало, чтобы зайти в этот эмоциональный тупик. Чувства были новыми и странными, они смоляным пятном натужно разливались по телу, за грудью, спускались в желудок и чуть ниже, оседая теплом. Оливер говорил и говорил, скупо, но всё же бросал четкие, резкие слова в её вздыбленную от непонятных ощущений в теле реальность, а Уиллоу... молчала. Вопреки всему. Вопреки своим принципам, характеру. Вопреки самой себе. Она не раз и не два нарушала данные себе клятвы, но за эти сутки буквально перечеркнула всё то, что двадцать с лишним лет в себе растила - независимость и умение постоять за себя. Перед этим мужчиной она была безоружна, потому что на него, удивительным образом, не действовал ни один её внутренний механизм защиты. Он отмел её ум, отмахнулся от способности быстро принимать правильные решения, обесценил её смелость. Что осталось теперь от Уилл?
- Мне двадцать два, - её голос был похож на шелест, Уиллоу пришлось хрипло откашляться и повторить, потому что предыдущий ответ был слишком жалким, слишком тихим: - двадцать два, Оливер, - и теперь это прозвучало чуть более достойно, чем в первый раз.

К чему он это всё? Какая разница, что у неё с возрастом, если с головой у неё, по его мнению, не всё в порядке. Да, она поперлась в эти дебри, в эти болота, одна, но и в этом не было её вины. Министерство не дало денег. Люди без них не захотят рисковать своими жизнями. И только она - захотела. Не смотря на всю её любовь к этому, несмотря на все страхи внутри от "я не справлюсь" до "я не справлюсь и об этом все узнают", она всё равно села на тот поезд и пришла сюда. У неё не было пути назад - Оливер этого не понимал. Он, видимо, считал, что она может вот так психануть и убежать к мамочке под крыло, поплакать денек - другой и вернуться к своим рутинным делам. Он не понимал Уиллоу, не видел её, не хотел... видеть.
Но... что это? Густые брови девчонки взметнулись на лице вверх, рот приоткрылся от удивления, а следом - растянулся в широкой улыбке. Она подпрыгнула на месте, прижала кулачки к губам и едва не запищала от радости - Оливер поможет. Поможет провести к станции? Она даже не дослушала продолжение фразы, а когда до неё дошел смысл, градус радости резко упал на дно. То есть... он пойдёт с ней? И покажет буревестников, но это ладно, это, конечно, прекрасно, но это быстро, а вот путешествие в чащу... это ведь неделя с ним рядом, если не больше. Гуссокл растерянно сморгнула, отвела взгляд, хоть Лив этого уже больше не видел - отвернулся сам, видимо, опечаленный своим решением. Неделю или две слушать его колкости... терпеть уничтожительные комментарии... Он ведь не даст ей задержаться, будет торопить, чтобы поскорее дойти и разделаться с этим. Чёрт. Чёрт!
- Вы... - тянет она, делая шаг ему навстречу. Затем еще один и еще, пока между ними не остаётся метр. Уилл смотрит в его спину круглыми, большими глазами, и по ним невозможно прочесть - удивлена она больше, чем расстроена, или же наоборот. Но в страхе спугнуть удачу, Гуссокл улыбается, резко, буквально за секунду смахивает с себя морок размышлений, - Спасибо. И за помощь и за буревестников. И завтракать буду, было бы очень кстати, - к последнему слову её голос скатился до шепота. Уилл отступила к столу, аккуратно, беззвучно, выдвинула тяжелый стул и опустилась к него. Так. Так... только молчи, девка, только молчи...
- А пустынные тайфунники здесь не обитают? - Уиллоу хватило лишь на несколько минут. Под звон посуды, она слегка обернулась на Оливера, прямая, словно на экзамене, - Или они на другом побережье живут? Тут только гигантские? - пара секунд молчания, - Вы на станции работаете, получается? Правда, что раньше она называлась "Чёрные воды", но с момента начала магической войны, это название отменили ввиду её созвучности с чёрной меткой? А у вас есть семья? Я вчера услышала от тех парней... кажется, одного из них звали Адам, что они сожгли вашего брата. С ним всё в порядке?

Отредактировано Tiberius Audley (2026-08-04 10:18:44)

Слова иссякли сами собой. Уиллоу неловко поерзала на стуле и отвела взгляд от мужчины: тот стоял к ней спиной и, кажется, вовсе не собирался реагировать на её вопросы. Конечно, кто она такая, чтобы ей отвечать? Эта мысль больно уколола где-то под ребрами, оставляя во рту привкус горечи, как если бы ты вдруг захотел погрызть дубовую кору. Та была настолько горька, насколько этот вкус может в принципе быть возведен абсолют невыносимого опыта. Уилл знала о чём говорила, а теперь и вовсе - убедилась. Нет ничего хуже быть услышанной, но вдруг отторгнутой, выдворенной за дверь собственных правил и устоев. Лив её не принимал. Лив смотрел на неё так, будто Гуссокл была не лучше случайно залетевшего в окно воробья - и жалко, и не знаешь, как побыстрее выгнать.
Только поймать.
Но прикасаться противно.
Потому что этот воробей доведет тебя до белого каления своими нотациями и станет совсем не понятно - кто должен выпадать из окна, он или тот, чьи руки сожмут хрупкое тельце птицы.
Уиллоу отвела настырный взгляд и опустила голову, скрывая лицо в ажурном обрамлении волос. Знакомый, родной сердцу аромат накрыл её рецепторы мягким пушистым одеялом, навевая непрошенную тоску по дому. Там всё было иначе. Там всё было привычно. Но крамольная мысль так и осталась где-то на дне её сознания, не успев вызреть до крупного, сочного ростка - мысль недопустимая, мысль в духе тех, что наверняка сложил в себе Оливер. Она ведь успела заметить его ухмылочку, его пренебрежение в вопросах её возраста. Что он о ней думал? Принцесса на горошине, вдруг решившая покорить этот мир? Зажравшаяся богачка, что открыла в себе мнимый талант в травничеству и приключениям? И, что самое противное, в чём Уиллоу никогда и никому не признается, Лив был почти прав. Она не была ни принцессой, ни богачкой, но шла сюда не из благих намерений спасти мир. Её путь - доказательство, что она чего-то стоит. Её отчаяние - печать, наложенная на её душу, запрещающая отступать назад. Её гордость жила в ней и мыслила иными категориями, видимо, не доступными этому угрюмому типу... зато в полной мере доступными ей. Ничто на земле не могло переубедить малышку Уилли в том, что её предназначение в другом. Она не хотела становиться как мать - преданная семье и преданной ими же. Не хотела провести всю свою жизнь бок о бок с человеком, который не ценит тебя, не уважает, не любит. Уиллоу не хотела зарывать свои таланты глубоко в землю, на два метра от уровня горизонта, лишь бы угодить чужим ожиданиям. Ей бы угодить своим собственным - вот в чём оказия. Но пока с ней рядом тот, кто обесценивает, тот, кто насмехается, она не чувствует себя... собой. Она - птица, беспомощная и глупая -  в его больших руках. Теплых и... быть может, едва шершавых от солёной воды, но умеющих быть нежными, если только...
Уиллоу тряхнула головой, чувствуя, как щеки заливает краской. О чём я думаю, боже... Но перед взором продолжали стоять его руки, что сейчас методично разбивали яйца о край сковороды, такой же старой и такой же никому не нужной, как этот убогий дом, как жизнь на обочине мира, среди скал и воя ветра. Руки, что когда-то вытянули её из болота, а буквально через несколько часов - подняли с пола провонявшего алкоголем и табаком паба. Руки, что помогали ей, но были так же далеки, как и сама Уилл далека от душевного равновесия.

Мужской голос настиг её внезапно, да так, что она всем телом вздрогнула и резко выпрямилась, будто устыдившись своих фантазий или в страхе, что те могут вдруг визуализироваться и предстать перед Оливером во всей красе. Его ответы были сухими и твердыми, как глиняная крошка, что никогда не знала влаги. Гуссокл, воспользовавшись тем, что Лив стоял к ней спиной, скривилась, поджав губы в тонкую полоску и передразнила его манеру общения. Обитают, говорил он, как будто бросал камень в океан. На станции, говорил он, как будто этот океан в ответ поднимал к ним свои соленые брызги. Ей бы, на самом деле, что-нибудь ему ответить, да так, чтобы парень устыдился своей скупости, но возможно ли это в принципе?
- Понятно, - только и смогла выдавить из себя Уиллоу и тихо вздохнула, уместив в этот выдох всю горесть и тот самый привкус коры дуба, что стал буквально навязчивым призраком. И если в Черни многое становится понятным, то смогу ли я понять тебя?

Подгоревшая яичница стала заключительным аккордом этого утра. Она как нельзя лучше характеризовала всё происходящее: при должном уровне талантов, приложенных к единице времени, можно испортить всё, даже такое элементарное. Может, в этом тоже был особенный дар - сделать так, упростить всё, что и так не нуждалось в упрощении, вычеркнуть всё лишнее, да преподнести, словно так и должно быть. Уиллоу взяла вилку, обреченно вглядываясь в ярко-желтый, схваченный жаром желток. Голод победил её предвзятое отношение к такому угощению и первый кусочек отправился в её рот с достоинством самого изысканного блюда. Гуссокл была обучена этикету, хорошо помнила наставления матери, потому ни один мускул на её лице не дрогнул, когда на зубах скрипнул небольшой фрагмент скорлупы. Попытка запить это бедствие кофе не увенчалась успехом - Уилл закашлялась, едва горькая жижа коснулась её языка. Там не было сахара и сливок, да и откуда им тут... взяться. Девушка невольно окинула временное пристанище взглядом. Пустые полки, пыль по углам. Оливер питался святым духом? Хотя вряд ли святым - это явно шло в разрез с его мировоззрением.

Его взгляд скользил по её плечу по касательной. Гуссокл пару раз подняла на него глаза, не веря собственным ощущением - парень едва ли любовался тем, как скудный свет этого дня путается в её волосах. Его не интересовало ничего в ней, только якобы её способность встревать в проблемы. А, ну и их создавать. Это было обидно. Но обида, словно пугливая мышка, тут же скрылась в тени - Уиллоу услышала заветное "можем пройтись до станции" и чуть не подпрыгнула от радости прямо там, за столом, нагло демонстрируя Оливеру свои эмоции. Гуссокл одернула себя и выдавила дрожащую от натуги улыбку:
- Здорово, - но ответ повис в воздухе, ровно как и её чувства: Оливер ушел, так же сухо, как и говорил с ней. Она проводила его взглядом и повернулась обратно к столу. Грязные чашки и тарелки смотрели на неё с жалостью - даже они видели больше нежности в свой адрес, чем Уилл.
- Ладно, - вздохнула она и поднялась, - ладно...
Ничего не ладно, Уилл. Ты не прислуга. Не нанималась мыть посуду и терпеть его дряной характер.
Но ведь по сути он ничего плохого не сделал.
Сделал! Он тебя ни во что не ставит! Заставь его посмотреть на себя!
Но зачем? Мне ведь достаточно того, что он согласился провести меня в лес и помочь в поисках.
Да? Да ты не дойдешь и до болот - скукожишься как лапчатник на ветру от его жестокости. Ему же плевать, Уиллоу, очнись!..
Но девушка уже не слушала своего внутреннего критика. Она переставляла грязную посуду в раковину, но на мытье тратить время не стала - у них оставалось не так много времени, а впереди её ждали буревестники и их стихия - буря.

Тропа змеилась меж суровых скал, будто нарочно избрав себе роль строптивой проводницы, не желающей облегчать путникам путь. Она то прижималась вплотную к отвесной стене — холодной и шершавой, покрытой тонкой вуалью влаги, которую оставляли на себе морские брызги, то вдруг резко петляла, подбрасывая под ноги россыпь мелкой, острой каменной крошки. Эта крошка была предательски скользкой: она норовила выскользнуть из-под каблуков, разъехаться в стороны, превратить каждый шаг в испытание. Уиллоу приходилось быть предельно внимательной — словно сама земля проверяла её на прочность, испытывала, достойна ли она идти дальше по этой суровой тропе. Она держалась чуть позади Оливера, стараясь не отставать, но и не сокращать дистанцию до опасной близости. В её сознании прочно угнездился тихий, почти робкий страх: ей казалось, что стоит подойти чуть ближе — и он непременно это почувствует, отметит её присутствие каким-нибудь едва уловимым движением — может, чуть поморщится, может, едва заметно поджмёт губы, выдавая лёгкое раздражение. Ей не хотелось становиться тем самым неудобным, лишним присутствием, которое нарушает привычный ход его жесткого, словно щетка для обуви, мира.

Она ступала осторожно, почти на цыпочках, будто надеялась обмануть тропу, убедить её, что весит не больше ветра. Её взгляд жадно скользил по камням, цепляясь за каждый выступ, за каждую неровность, выискивая хоть малейшую надёжную опору. В этом сосредоточенном, почти отчаянном внимании к деталям скрывалось не только желание не оступиться: в нём таилась и тихая надежда отыскать в этих холодных, равнодушных камнях хоть каплю уверенности, которая так отчаянно ей сейчас требовалась. Ветер вёл себя как своенравное, неукротимое существо: то ненадолго стихал, будто переводил дух после вспышки ярости, то снова набрасывался с новой силой. Он дёргал за полы куртки, запутывался в распущенных прядях волос, швырял в лицо солёные брызги — острые, горькие, словно невысказанные упрёки самой природы. Воздух был сырым, тяжёлым, плотным, будто в нём застыли все обиды моря и неба. И в этой густой, давящей тяжести чувствовалось нечто зловещее - сама погода копила раздражение, бережно складывая его в невидимые карманы туч, чтобы в подходящий момент обрушить на землю всей своей мощью. Время от времени Уиллоу почти равнялась с Оливером, а затем снова отставала на пару шагов, будто невидимая граница не позволяла ей подойти ближе. Он шёл ровно, без суеты, без лишних движений, будто знал эту тропу не по картам и не по рассказам, а изнутри — на уровне памяти тела, как знают дорогу к собственному дому. Казалось, он мог пройти здесь с закрытыми глазами, ни разу не оступившись. Его плечи были чуть приподняты, чтобы противостоять напору ветра, а походка оставалась спокойной и уверенной — без лишней спешки, но и без остановок. Он не сомневался ни в каждом шаге, ни в конечном пункте пути. От этой его собранной уверенности Уиллоу становилось чуточку спокойнее, хотя она ни за что не призналась бы в этом даже самой себе.

Когда впереди наконец показалась станция, Уиллоу невольно замедлила шаг, позволив себе короткую, почти незаметную паузу, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. "Чернь" выглядела так, будто её не строили человеческими руками, а она сама постепенно вырастала из скалы, принимая очертания дома — дикого, угрюмого, не стремящегося понравиться или расположить к себе. Тёмное дерево, потемневшее от соли, времени и бесконечных штормов, казалось естественным продолжением камня, его древесной тенью. Трещины в досках были забиты песком и мелкими осколками ракушек, дом терпеливо собирал в себя всё, что выбрасывало море, храня эти крошечные трофеи, как молчаливые воспоминания о прошедших бурях. Но взгляд Уиллоу всё равно снова и снова тянуло вверх, туда, где в сером, выцветшем небе держались буревестники. Огромные, тяжёлые, с перьями, отливающими холодным блеском, они казались не просто птицами, а живыми осколками самого шторма — его глазами, его голосом, его неукротимой силой. Уиллоу замерла, задержав дыхание, а потом медленно выдохнула, чувствуя, как по спине пробегает тонкий, ледяной холодок — и это был не только холод ветра. В этом мгновении, в этой дерзкой игре с падением и полётом, было что-то пугающее и одновременно завораживающее: сила, которая не просит разрешения, не ищет одобрения, не оглядывается на чужие страхи. Она просто существует — и диктует свои правила, не спрашивая ни у кого позволения.

— Какие они… величественные, — прошептала Уилл, сама не заметив, как произнесла это вслух. И тут же прикусила губу, испугавшись собственной откровенности: вдруг он сочтёт это глупостью, вдруг снова закатит глаза, усмехнётся той своей кривой, равнодушной усмешкой, от которой внутри всё сжималось. Но в этот раз ей было всё равно, что он подумает. - Так.. - добавила она чуть громче, почти перекрикивая ветер, - так познакомьте меня с ними. Я хочу увидеть их ближе, Оливер.

Ни жива, ни мертва. За спиной - роток тяжелой воды, слишком старой, чтобы помнить, откуда она здесь взялась. Слишком весомой, чтобы обращать внимание на такие мелочи - кто-то удостоил её своим присутствием, чья-то спина, сгорбленная под силами всех ветров, чувствует её приближение. А она движется, в своём неумолимом танце, в своём ритме, то отступая, то возвращаясь вновь, принося за собой вкус и запах чужих земель, чужих жизней, судеб - тоже чужих. Если закрыть глаза, вода перестанет казаться водой - её шепот намекал на разум, её движения - на плоть. Океан там, внизу, был живым существом, первым, кто миллиарды лет назад осознал себя таковым. Может, поэтому он так злился. Может, злость - это единственное, что ему осталось. Дыхание, пропитанное ею, служило людям ветром, сейчас - смертельным даром, а, быть может, завтра - подарком, наполняющим их паруса.

Океан оставался за спиной. Страшный, свирепый, но Уиллоу... не смотрела на него. Она смотрела вперед, прикованная к одному единственному человеку, что сейчас казался древнее и мудрее глубоких синих вод. Оливер. Человек - загадка. Спаситель или будущее надгробие. Кто ты, хотелось спросить у него. Зачем ты, хотелось добавить следом. Её вопросы не знали бы ни конца, ни края, её желание постичь было бы намного глубже и сейчас казалось вовсе бездонным. Она пришла сюда за осотом, за славой, за возможностью нести свою фамилию отдельно от заслуг Миранды, но вот она стоит перед человеком, которому было плевать и на осот, и на её мечты, и на её цели, и на неё саму. Теперь она видела всё без каких-либо прикрас. Оливер принадлежал этому месту, он и был этим океаном, этими птицами, свинцовыми тучами на горизонте. Он насквозь пропитался солью и горечью, свободой и отчаянием того резкого падения вниз, к острым скалам. Существо, глядевшее на неё сейчас, утаившее в себе и раздражение и скуку, пугало её. Но не отталкивало. Страх перестал иметь свой вес, он был движущей силой, притягивающий её взгляд и её саму. Страх стал основой, заставляющий смотреть, слушать, чувствовать, осознавать где-то на самом дне своего разума, что такого с ней не случалось никогда. Никогда еще человек не был для неё так... важен. И никогда еще ей не хотелось кого-то так отчаянно разгадать.

Уиллоу продрогла, но слова Оливера словно окунули её в горящую алым лаву. Дрожь промчалась вдоль её позвоночника, заставляя расправить плечи. Он тоже так сказал. Он испытывал то же, что и она. Трепет? Ужас? Благоговение? Откуда ему знать, что сейчас у неё на душе? Вопрос повис в воздухе холодными брызгами вод. Уилл промолчала, вопреки своей натуре, вопреки всему тому хаосу, что наполняло её тело. Оно рвалось под напором ветра, оно дрожало от холода и волнения, оно горело абсурдным желанием подойти, коснуться, почувствовать... его. Здесь. Ладонью, взглядом - неважно. Просто понять, что всё это - не сон, и если до птиц она бы не дотянулась, то до этого мужчины - вполне.  Проследив за ним взглядом, Гуссокл аккуратно развернулась, тут же получая холодной взвесью в лицо. Оливер хотел показать ей что-то, что-то важное или... нужное лишь ему? Не чувствуя своих ног, девчонка спустилась к самому краю, где мир разделялся надвое. Сделай шаг и погибнешь, разбившись о скалы. А сделай шаг назад и погибнешь, столкнувшись с чем-то более колючим и холодным. Чужим. Непонятным. Но таким желанным. Тяжело сглотнув, она посмотрела вниз. Белая пена оседала на почти черных от влаги камнях, обнажая их основание,  но затем - тут же обнимая обратно. Неукротимая силы природы разливалась густыми чернилами до самого горизонта, намекая на свою бесконечность и бессмертие. Уилл затаила дыхание, а следом надрывно, скованно выдохнула - как раз в тот миг, когда мужская ладонь накрыла её плечо. Глаза, расширившиеся от ужаса, вонзились в два силуэта в низком от туч небе. Птицы танцевали, не касаясь друг друга, они парили, даже не используя свои крылья. Если до этого момента буря казалась чем-то далеким, то они своим видом твердили обратное - буря это они. Чёрные, гигантские, живые. Они не чувствовали ветра, они были его создателями, они не чувствовали океанских глубин, потому что видели их насквозь. Всё, что Уиллоу знала о них до этого момента было фальшью. Ни один справочник, ни один учебник не смог бы передать то, как замирает сердце, едва глаза вылавливают на небосводе их силуэт. И не было больше ни осота, ни болот, ни Уиллоу - ничего. Мир схлопнулся до двух парящих птиц и лишь чужая ладонь на её плече, стоило ей едва сжаться, напомнила - ты здесь, ты всё еще во власти этого морока. Пора возвращаться, Уиллоу. Пора становиться самой собой.

Мужчина отступает за её спиной, а ей всё кажется это невосполнимой утратой. Его тепло рассеивается под новым натиском холодного ветра, что рвал её куртку, волосы, он бросал их ей в лицо острыми спицами, царапая, ломая. Уиллоу вдруг увидела себя сразу в двух временах — в прошлом и в настоящем. Она вспомнила ту Уиллоу, что сидела за столом в убогой кухне, глотала подгоревшую яичницу с тем самым достоинством, которому её учили с детства, улыбалась, когда внутри всё сжималось от обиды, прятала дрожь в пальцах и делала вид, что ей не больно, когда её словно не замечали. Та Уиллоу отчаянно хотела быть услышанной, хотела, чтобы в ней увидели не случайную попутчицу, не обузу, не девчонку, которая вечно лезет не в своё дело. А эта Уиллоу, стоящая у края обрыва, смотрела на буревестников и вдруг понимала: ей хочется стать такой же. Не обязательно такой же сильной, не обязательно такой же свободной, но хотя бы не такой испуганной. Хотя бы на один миг перестать бояться, что её оттолкнут, что над ней посмеются, что её слова сочтут глупостью. Ей хотелось просто стоять и смотреть, не пряча глаз, не опуская головы, не пытаясь казаться меньше, тише, незаметнее. Хотелось позволить себе быть настоящей — даже если эта настоящая Уиллоу окажется слишком громкой, слишком неловкой, слишком живой для этого сурового, равнодушного мира.

Пустота между ними ударила сильнее, чем любой порыв ветра. Пора, говорил чей-то голос за её спиной, а девчонка лишь вскинула руку, не отрывая взгляда от горизонта: - Постой, подожди еще минутку, - она не шепчет, не кричит, её голос будто пророс в холодный, свинцовый воздух, стал его логичной частью. Или продолжением. Она мельком смотрит себе под ноги и делает аккуратный, маленький шажок. Край становится настолько близким, что пальцы ног сквозь толстую резину подошвы начинают чувствовать под собой пустоту. Но ей не страшно. Ей бы только закрыть глаза, раскинуть руки и представить себя частью чего-то большего, непостижимого, неземного. Где она будет не лишняя. Не надоедливая. Не занудная. Где её поймут и примут. Где полюбят.
Шагни.
Уиллоу замирает и даже, кажется, не дышит. - Оливер, - шепчет она завороженно, но так, чтобы он не услышал. Новый удар волн приносит грохот, в котором гаснут все окружающие звуки, и только какое-то седьмое чувство заставляет девчонку в последний момент отскочить назад - камень под её ногами с треском срывается вниз, а сама Уиллоу с визгом натыкается спиной на мужчину. Адреналин подкатывает к горлу нервным, но искренним смешком. - Ух, вот это да! Ты видел?! - Гуссокл оборачивается к нему, едва касается его груди своей - настолько близко. В её глазах - искры восторга и едва ощутимый флёр ужаса, на губах - широкая, по-детски радостная улыбка. - Ну всё, теперь мы можем идти.

Она не сразу понимает, за кутерьмой всех этих чувств, за адреналином, что вспыхнул за одно мгновение и тут же погас, что она стоит в его объятиях. Непривычное, странное ощущение, что не шло ни в какое сравнение с другими, даруемыми чужими руками, что могли обнять, погладить по волосам, провести по спинке ободряюще и как будто немного успокаивая... так её когда-то обнимала мама. Так обнимала тетя. И больше никто не смел. Никто не обнимал её, тем более - вот так, защитив собой и от ветра, и от дождя, и от опасности. Обнять, значит, подпустить к себе, позволить этой связи укорениться, снять с себя броню из грубости и холода, и притянуть в своё пространство. По крайней мере Уиллоу так казалось. По крайней мере ей так хотелось, чтобы  в этих объятиях Оливер обозначил что-то, что могло хотя бы намекнуть... поставить запятую там, где он всегда ставил жирную точку. Она всё еще улыбалась, глядя в его глаза , но улыбка та таяла с той же скорость, с которой в её голове происходил анализ. Лив не казался довольным. Он смотрел на неё с прищуром, строго, будто тоже пытался разложить на атомы по полочкам, дабы понять - она свихнулась окончательно или еще нет? А она ведь - нет. Она, может, впервые за всю свою недолгую жизнь почувствовала себя настолько свободной и отчаянно счастливой. Гул волн где-то внизу, будто из преисподней, ветер, что рвал и трепал её волосы, одежду, больно цеплялся за нежную кожу щек, оставляя алые следы. И птицы в безумном полете среди грозных туч, словно гонцы, прилетевшие оповестить их о скором конце света. И ей не было страшно, может, потому что восторг в своей массе перекрывал любые иные эмоции, а может, потому что Уилл знала, что за её спиной Оливер, который спасет, раз спас не единожды. Он поймал бы, схватил её за руку и вытащил из клокочущей пасти грядущего небытия... этими самыми руками сейчас он обнимал её так, что Гуссокл чувствовала биение его сердца. Быстро и глухо. Никакого трепета. Лишь злость? Нет, не испуг. Наверное, ему всё равно на неё. Просто не хотелось бы мараться в эту смерть, как в грязь, которую отмоешь с трудом.
Больше так не делай.
Его руки расцепляются за её спиной со звуком отщелкнувшего страховочного троса. И сразу Уиллоу становится холодно. И сразу ветер, будто у того открылось второе дыхание, набрасывается на неё с жадностью, а откуда-то сверху слышится близкий раскат утробного грома. Девчонка поджимает губы и скупо кивает, хотя Лив этого уже не видит. Он уходит.
- А как же.. - начинает она, вскинув руку. А как же станция? А как же буревестники? А как же я? Да всё равно уже, наверное, ведь мужчина уже на всех парах буквально бежит от неё, как от прокаженной, он бросает слова через плечо, будто камни, и те летят в неё, бьются больно и нелепо. И тогда Уилл оборачивается к кромке океана, где-то там должно было начинаться небо, но его не видно - лишь серая мга и темные силуэты птиц. И домой не хочется. Хочется туда, к ним, соединившись с ветром, срывать темные, с металлическим отблеском крылья, открывать новые просторы, видеть новые земли... В чужом доме будет сыро и холодно. И одиночество свалится на её плечи так, как раньше еще не ощущалось - острой нехваткой кислорода. Уиллоу всегда была одна. Думала, что так она сильнее. Да и с кем дружить? Никто не мог осмыслить её таланта, её острый ум и феноменальную память. Все лишь... завидовали. А Оливер переплюнул всех - ему было вообще всё равно. Уиллоу для него была источником бед, происшествий, назойливая и сующая свой нос во все дырки. Девчонка нахмурилась и упрямо тряхнула головой, мокрые волосы рассыпались водопадом по плечам - плевать. С какой стати это должно её волновать? У неё есть цель, у неё есть проводник, на этом всё. Поможет он ей добровольно - замечательно, не поможет - она найдёт путь сама. И, естественно, расплатится с ним чеком. Он не должен рисковать зря, ведь так? Никто не рискует просто так, всем нужна... выгода. И самое простое, что можно было предположить - это деньги. Не за красивые же глаза он полезет за ней в болота?

Оказавшись дома, она первым делом заперлась в своей комнатке и скинула с себя всю мокрую одежду, оставшись к одном белье. Обнимая себя за плечи, Уилл остановилась перед зеркалом и невольно задержала взгляд. Темные мешки под глазами, сухая, бледная кожа... отсутствие любого намека на женственную красоту, которой могли похвастаться все её знакомые девушки ровесницы. Маленькая грудь под треугольниками кружева, бедра под покрытой мурашками кожей. Мышь. Бледная. И мокрая. Темные волосы едва ли могли высохнуть здесь, в таком неуютном холоде. И откуда-то нестерпимо дуло, из какой-то щели над окошком. Уилл задумчиво подошла к окну и зашторила его, резко и раздраженно, будто сам мир смущал её своим вниманием. Девчонка наскоро оделась в какие-то брюки, в очередной свитер крупной вязки из бордовой шерсти и распотрошила рюкзак - всё это конечно хорошо, любовь - не любовь, чувства - не чувства, а исследования никто не отменял. Тем более до происшествия с болотом она успела собрать несколько занятных образцов, которые она еще не встречала в атласе флоры этих мест.
Уиллоу аккуратно разложила на столе перед собой пергаментные свёртки, блокнот, перо, справочник, лупу, что когда-то вообще-то была заколдованной, а теперь - обычной, и принялась за дело. Время пробежало очень быстро, в какой-то момент ей пришлось отвлечься и подняться, дабы включить свет. Листики срезались с тонких стеблей, тусклые, лишенные жизни, лепестки препарировались на манер крылышек бабочек, только не прокалывались иглами, а аккуратно зажимались меж двух промасленных листов. Листера сердцевидная - аккуратным почерком выводила девчонка чернилами на новом листке исписанного блокнота. Пальчатокоренник... свет погас, не дав Гуссокл закончить надпись. Она резко выпрямилась и осмотрелась. Темнота в комнате после даже такого скудного освещения по началу казалась непроглядной. Она невольно поежилась, откладывая перо в сторонку. Чёрт, как же неудобно здесь без магии. Сейчас бы один взмах палочки и всё бы снова окрасилось в свои тона и оттенки, а не в эту серость и синеву, льющуюся из окна с особым напором. Уиллоу поднялась и наощупь вновь нашарила свой рюкзак, там на дне был фонарик, который, судя по всему, надо было зарядить или поменять там батарейки, потому что она пять раз уже с силой вдавила кнопку вкл/выкл, а фонарик так и не отозвался. Оставалось лишь одно - спуститься вниз. - Ну нет, - поморщилась Уилл и упала на кровать, на спину, приминая собой уже пустой рюкзак. Внизу Оливер. Посмеется над её беспечностью - путешественница, а запасные батарейки не взяла. Не даст, с горечью думает Уилл и снова на удачу щелкает кнопочкой на корпусе. Тишина. В смысле - темнота. Уиллоу лениво поднимается, бредет к двери, едва не врезаясь в открытую створку шкафа. И замирает, опуская взгляд вниз, на себя. Почему она не додумалась взять с собой хоть какое-нибудь платье? Потому что, думает она следом, это не увеселительная прогулка. И не свидание. И никаких симпатичных мужчин в радиусе пяти километров не предполагалось, Уиллоу! И она уже кладет ладошку на дверную ручку, проворачивает её, но выпускает - черт. Быстро вернувшись к шкафу и резко тот распахнув она начала перебирать весь свой небогатый гардероб. Ооо, да ты посмотри, Уилл! Матушка всё же успела сунуть в твой рюкзак в последний момент эту юбку! Короткую. На что она рассчитывала, конечно, не понятно, но сейчас Гуссокл младшая была искренне рада такому улову. Оставив свитер на месте, девчонка сбросила брюки, быстро облачилась в юбку, затем натянула на босые стопы носки, да повыше, и, удовлетворенная своим видом, вышла прочь.

С момента возвращения после прогулки, Уилл так и не заговорила с парнем, сразу же забежав в свою комнату. Она еще кипела грустью и негодованием, обидой за то, насколько всё таки Оливер скуп. И насколько всё таки она ему не нравилась. А теперь она едва успевала прикрыть прохладными ладонями свои щеки, которые почему-то решили покрыться алыми следами смущения и неловкости. Идиотка, ты просто идиотка, думала она, спускаясь по лестнице практически бесшумно, потому что легкое тело едва ли прогибало под собой доски ступеней, а мягкие носки поглощали любой шелест её шагов. Вырядилась. Дурочка. Вернись и переоденься, пока не поздно. Уиллоу задержалась на последней ступеньке, обернулась наверх, затем - на Оливера, встретилась с ним взглядом и поняла, что уже поздно. Её заметили.
- О, свечи, - бестолково проговорила она и ей понадобилось несколько мгновений, чтобы преодолеть желание хлопнуть себя по лбу. - Это даже... красиво.
Уиллоу подошла к одной из, протянула к горящему фитилю руку, но остановилась на безопасном расстоянии, где огонь не обжигал, но грел. Она следила за пламенем, завороженно и будто бы любуясь его игрой под дуновениями воздуха. - У меня в комнате тоже сквозняки... - прошептала она и тут же тряхнула головой, избавляясь от морока. - Чем занят? Ужин? Рыба? Ну да... - Уилл подошла к мужчине ближе, спрятав руки за спиной и заглянула из-за его плеча на разделочную доску. Пахло на удивление вкусно, не смотря на то что и вид, и запах сырой рыбы для Уиллоу были в группе тошнотворных. - Я могу помочь, - брякнула и сама прикусила язык. Она не могла помочь. Она не умела готовить. Зелья варить - да. Но не кашу. Не омлет. Не рыбу. Ни-че-го. Но ей так не хотелось вновь есть что-то подгоревшее, скрипящее скорлупой на зубах... да и насколько же не хотелось, чтобы Оливер на неё не смотрел. Именно так, не смотрел. Хотелось бы, чтобы он смотрел, чтобы видел, чтобы слышал, а не отмахивался. И вопреки здравому смыслу, Уилл закатывает рукава, не отнимая взгляда от мужских глаз тянет к его руке и ножу, зажатому в ней, свою, перехватывает, непременно касаясь чужой теплой кожи. А затем становится на его место и глупо смотрит на рыбу, не зная, с чего, собственно... начинать?
- А кем ты работаешь на станции? - Уилл откладывает нож в сторонку и склоняется над газовой плитой. Там уже стоит та самая сковорода, но огня под ней нет. И не предвидится. Уиллоу щелкает пальцами. - Чёрт, как неудобно-то, - бормочет она себе под нос и всё же начинает искать спички. Отсутствие магии здесь уже не различимо в этом сыром воздухе, соленом и горьком, и только если прислушаться к себе, то чувствуешь эту пустоту, зудящую необходимостью сбежать куда-нибудь, где всё более или менее привычно. И волшебно.
Щелчок головки спички о бок коробочки, затем вывернутая ручка какой-то конфорки, выбранной наугад. Огонь вспыхивает совсем не там, где хотелось Уиллоу. - Блин, - ругается она тихо, чувствуя, как вновь заливается краской. И как под короткую юбку лезут языки прохладного воздуха. Когда сковорода раскаляется на отрегулированном огне, масло выливается не то чтобы скупо, но совсем чуть-чуть, Уилл, затаив дыхание, выкладывает на неё два рыбьих стейка и тут же отскакивает в сторону, потому что брызги масла разлетаются вверх и в бок, остро жаля ладони. - Ладно, сдаюсь, - тихо смеется она, потирая ладони в попытке унять боль от мелких ожогов. - Я не умею готовить. Зелья, отвары, настои - пожалуйста, но только не это, нет, - чтобы скрыть смущение и досаду от тщетной, проваленной попытки, она вновь смеется, возвращается к плите и накрывает сковороду крышкой. - Прости, я бы не хотела испортить эту несчастную рыбу, обесценив тем самым её смерть, поэтому... не мог бы ты?.. - Уиллоу обернулась и неловко махнула головой в сторону сковороды. - А я расставлю тарелки. И, и потом помою посуду.
Чёрт, Уиллоу... ты жалкая.

Уиллоу впервые слышит его смех. Даже не верится - девчонка оборачивается на Оливера и смотрит сначала удивленно, затем - радостно. Ее улыбка искренняя, легкая, мерцающая в этом скудном на отблески помещении, где все казалось матово серым или коричневым или вовсе - черным. Эта природа не знала других цветов и всё в ней подстраивалось ей под стать. И только Уилл была другой. Она знала это и без осуждающих взглядов Лива, без его немых напоминаний - она лишняя. По сути, она везде - лишняя. Только вот незадача - она привыкла, поэтому перестала обращать внимание на этот досадный факт. Девчонка невольно морщит носик и ее улыбка тает, как снег на первом теплом весеннем солнышке. Лив смеялся не просто так. Он смеялся над ней. Над тем, какая она неловкая - снова, неуместная - вот опять, забавная, смешная... И потому смеялся. Уилл тупит взгляд в сторону, отводит поспешно, даже не думает, заметил ли, не заметил - просто исключает себя из этого представления, оставляя главную роль человеку более умелому, более знающему. И зачем она только полезла с этой кулинарией? Сколько Гуссокл не билась над ней, у нее не получалось. К слову, Миранда тоже не умела готовить и племяннице своей говорила - забей. Не всё же тебе знать! Но Уиллоу не сдавалась, лишь расстраивалась, когда их кухарка с тактичным "давай ка лучше я сама", перехватывала у девочки инициативу, которая, как известно, сама горазда надругаться над инициатором.

Так и в этот раз. Почесывая обоженную руку, Уилл отходит от плиты, буквально пятится, дабы не задеть широкую спину Оливера, огибает стол и замирает. А, сервировка... Тарелки, чашки. Вилки. Всё. Конечно, ни тебе салфеток с вышитыми вензелями, ни хрусталя... Смешно, Уиллоу, и ты смешна. Ты знала, куда едешь. И тебе всегда было плевать на эти салфетки, на хрусталь, на чопорность светских леди, которые за столом бояться произнести лишнее слово, зато в будуаре, тьфу ты, что за слово, полощат каждого, кого сумеют вспомнить после лишней стопки приторного ликера. Уиллоу ненавидела эти сборища, не переносила настолько же, насколько внезапно прониклась вот таким, простым ужином, при свечах, из щербатой посуды, на сквозняке, окруженная ароматами жареной еды и поленьев из камина. А ещё... Здесь был человек, который был дальше, чем те пугливые кумушки на светском рауте. Они хотя бы искренне тебя презирали. За то что ты на них не похожа. За то что не носишь корсет. Не закалываешь волосы в высокие причёски. За то что поправляешь их каждый раз, когда они неправильно произносят заклинание или название трав. За то что ты умнее. А Оливер не ненавидел. Не презирал. И не питал особой симпатии. Он смеялся, он издевался, он просто не испытывал к ней ничего из того, чего бы она хотела - искреннего. И внезапно Уиллоу поняла. Глядя в его слегка сутулую спину, на него макушку, на его плечи и руки, что умело обращались с несчастной рыбой на шипящей маслом сковороде. Она ведь ему не простит этого равнодушия. Потому что он ее не заметил. И не замечает до сих пор. Даже ее ноги под этой неуместной, бесячей юбкой - зачем только надела? Девчонка дергает за подол в попытке натянуть край юбки чуть ниже, но не получается - она была слишком узкая, слишком коротка и слишком.. Нелепа.

Как и вся моя жизнь.

Уилл, как и обещала, раскладывает бумажные салфетки, вилки, вытаскивает две одинаковые тарелки из подставки и ставит рядом, на столике. Вопрос Оливера звучит как-то слишком неожиданно. Нет, она не готова. И не будет готова, если вопросы будут звучат именно в этой формулировке и именно таким тоном. Что значит - отпустили? Гуссокл даже как-то подбирается и сразу же забывает о всех муках ее наразделенных глупых чувств - так вот, значит, как. Он видит в ней ребенка. Ну как иначе то? А то, что она закончила Хогвартс, потом школу зельваров, а потом ещё раз ее же, только в более профильном ключе, ему вообще плевать? И его фраза "ты серьёзно?" сейчас как будто бы очень уместна, и так хочется ее произнести, но Уилл прикусывает язык, грузно опускается на стул и роняет голову в ладони. Ну-ну. Отпустили.

Рыба розовым пятном сияет на белесой тарелке. Свет от свечей ласков и внимателен - он аккуратно сглаживает углы вокруг и не позволяет темноте забрести слишком далеко. Не позволяет Уиллоу почувствовать холода, хотя ноги под столом уже покрылись мурашками. Оливер сидит напротив, неизменный, с тем же выражением лица и Уилл кажется, что он стал словно мягче, но ей приходится тут же отбросить эту мысль, дабы не обольщаться. Она берет кусочек свежего хлеба, слегка разминает мякиш в пальцах, надрывает под контуру хрустящей корочки и аккуратно, хоть и с аппетитом отгрызает от нее кусочек. Мякиш же остается на краю ее тарелки.

- Я созвала экспедицию в эти места, - начала она, когда пыл обиды слегка поутих и она смогла подобрать достаточно комплиментарные слова, - Несколько ведущих ученых -гербологов, пара однокурсников из Школы заклинаний, несколько человек из департамента тайн. У нас был четкий план, регламент и цель. Нам надо было исследовать эту строну заповедника.. - Уилл тянется к стакану с водой, делает глоток, невольно поглядывая на кружку Оливера. Что он пьет? Это не чай, явно не он. Интересно. - но в последний момент Министерство отказало в финансировании и все... - меня бросили, - отказались. Вообще, я думаю, что это проделки моей тети, она не очень хотела меня отпускать, видимо, по той же причине, что и ты. Нет магии, опасно... Но мне двадцать два, я могу делать то, что считаю правильным, и ни у кого не спрашивать, ведь так? - она и сама не замечает, как ее слова превращаются в браваду, как взгляд становится ярче настолько, что отблески свечей буквально меркнут перед ней, - Я верю в то, что я делаю. Кто, если не я? Так что.. Мой ответ - нет. Мыслей уехать отсюда у меня пока не было. И нет, меня никто не отпускал, потому что я ни у кого не спрашивала.
Уиллоу замолкает, понимая, что, наверное, сказала чуть больше, чем Оливер рассчитывал услышать. Но уже поздно возвращать слова назад. Остается только вновь упираться взглядом в тарелку, стараясь не встречаться с насмешливым взглядом карих глаз.
- Ты ведь здесь тоже не просто так, да? Ты смотритель, изучаешь буревестников... И это прекрасно. Но ведь не каждый же согласился бы на такую... Жизнь, - Уилл аккуратно поднимает на Оливера взгляд - из-под густых ресниц на него смотрят два карих ярких огонька, - здесь тяжело. Но ты остался. Потому что захотел или сам так решил. Вот и я - осталась. И я не глупая - понимаю, что ты обо мне думаешь. Ты не оригинален в своем мнении, - ее губы трогает слабая улыбка, которая тут же гаснет, - только я не отступлю, - добавляет она чуть тише, - и не уеду. Если надо, пойду одна.

Уиллоу замолчала, с глубоким вдохом переводя дыхание. Наверняка Лив закатит глаза, скажет что-то острое на эти наивные, благородные слова... Но уже все равно. Она их уже произнесла. И уже покрылась мурашками и тонким розовым румянцем от смущения. Ее сердечко в груди билось так глухо и так быстро, что мешало сосредоточиться. Девчонка взяла стакан, невольно стукнув стеклом о краешек зубов, но не расплескала, сделала пару глотков и это помогло.
- Хорошо, мы подождем окончания дождей. Пара дней это не страшно, - проговорила Уиллоу уже чуть бодрее, - мне пока надо классифицировать то, что я успела собрать до.. Болота. Кстати, - она махнула вилкой в сторону его кружки, - а что ты пьешь? Это ведь не чай, да?

Если закрыть глаза. Всего на минуточку. На секундочку. На мгновение. То этот шум за окном, безудержный, дикий, ревущий словно через трубу и только лишь на них, перестает ужасать своей мощью. Он сливается, превращаясь в песню. Колыбельную океана, что простирался отсюда и до горизонта и даже дальше - глаз не хватало, чтобы выцепить в этой мге хоть какой-то берег чужой земли. Уиллоу не нужно было подходить к окну, чтобы это видеть, - это видение запечаталось сургучом в её памяти и всплывало каждый раз, когда она оставалась одна. Утомленная очередным безумным днем, наполненным спорами и, неожиданно, смехом. Ей потребовалось несколько дней, изводящих своей насыщенностью, чтобы понять - звук смеха это самое чудесное, что могло быть придумано на этой грешной земле. Особенно его смех. Сухой, отдаленно напоминающий шепот, но всё равно - смех, потому что сопровождался улыбкой и едва заметными лучикам морщинок в уголочке его глаз. Оливер представал в её памяти на одной ступени вместе с океаном, тоже запоминающийся, тоже непонятный и тоже - бескрайний. В нём было много загадок, которые Уилл, вопреки своей натуре, не хотела разгадывать. Боялась. Боялась спрашивать, боялась капнуть туда, где больше не будет его голоса, бестолковых ссор, его смеха. И улыбок тоже не будет - она это чувствовала. За двадцать два года своей жизни она так и не успела научиться разбираться в людях, но поняла, что собственное чутье её никогда не подводило, и вот теперь оно буквально кричало - не лезь к нему в душу. Наслаждайся тем, что он разрешает в себе рассмотреть. Тем, что открывает по чуть-чуть, будто шкатулку с драгоценными камнями, но крышка её слишком старая, слишком хрупкая, а потому открывается лишь на миллиметр за раз. Уиллоу не торопилась. Ей хватало. Как мало, оказывается, нужно человеку в её положении - исключить насмешки, исключить обиды, и ты становишься... счастлив? Ну, почти. Абсолютное счастье, как известно, не достижимо.

Девчонка потянула носом пряный, наполненный ароматами свежего дерева и её цветочного мыла, воздух. Глубокая ночь пробралась и в эту комнату, но столкнулась со скудным светом свечи у её кровати. Под тремя одеялами, в теплых носках и импровизированной пижаме, состоящей из шерстяных брюк и футболки с эмблемой факультетской сборной по квиддичу, она, подогнув ноги, сидела и перебирала тонкие листки своего блокнота. Рабочие записи, криво выведенные гипотезы, некоторые - перечеркнуты, некоторые - обведены жирно. Названия растений, зарисовки... её взгляд скользил по строкам то и дело возвращаясь к приключениям этих дней. Во-первых, ремонт вышел куда чудеснее, чем им обоим казалось поначалу. Свежие доски залатали дыры в стенах и сквозняки стали призрачнее, тоньше, почти не ощущались. Штормовой вихрь за бортом всё не оставлял попыток сорвать с этого дома последний оплот материального, но внутри стало комфортнее. Воздух - чище. Пыли - меньше. Уиллоу заставляла Оливера, если его в принципе можно было заставить, делать всё на совесть, а он лишь закатывал глаза и ... делал. Молча. Будто это не было её капризом, а было чисто его решением. Губы Уиллоу тронула легкая улыбка - так случилось и с картиной. И с комодом, что, к слову, оказался очень вместительным, даром что положить туда было нечего. Пока что. Дом оживал, напитывался кислородом и будто бы расправлял плечи, а вместе с ним оживали и его обитатели, больше не натыкаясь на острые краешки характеров друг друга, а аккуратно те обходя. Она так и не прочла Ливу лекцию о вреде алкоголя, он так и не смог переубедить её, что в её возрасте думать  - вредно. Думать - это всё, что она умела. Да, с молотком тогда не заладилось... да и с гвоздями. Да и много еще с чем, но Уилл училась на собственных ошибках, и если ей представится возможность вновь провести ремонт в похожем домике, то она больше не оплошает.

Гуссокл перевернула страницу блокнота и замерла. Она любила рисовать и это получалось у неё, пожалуй, лучше всего остального. Тонким пальцем она провела по краю листка, на котором вились гроздья винограда. Упругие лозы, листья, будто бы живые, тянулись к свету, к центру... в центре - Оливер. Его лицо в профиль. Отблеск, сделанный грифельным карандашом, не передавал красок, но девчонке этого было и не нужно - она знала, что на этом этюде он сидел напротив камина и свет от него падал на его лицо удивительно мягко, небрежно, как и всё здесь, начиная с этого дома, заканчивая природой. Он не спросил у неё, что она чиркает в своем блокноте, устроившись с ногами в кресле. Она и не призналась бы. Не к чему. Эти дни... были хорошими, радостными. И Уилл, видит Мерлин, была благодарна за эту передышку, но она никогда не была дурой, чтобы понимать - то, что она чувствовала к этому мужчине, никогда, ни при каких обстоятельствах не будет взаимным. Она сама не знала, когда всё началось. Когда увидела его впервые, по горло застряв в болоте? Когда он протянул к ней руку, к упавшей, униженной, слабой. Или когда поймал на краю пропасти, не дав свалиться вниз... а может это всё стало лишь совокупностью? В каждом таком спасении она находила кусочек пазла, а теперь, сложив, увидела вдруг цельную картинку? Его глаза, губы, скулы - всё это оставалось серым наброском на очередной страничке блокнота. Здесь он был изображен по частям, уже не с натуры - по памяти. Следующий листок - и вот Оливер сидит за столом с неизменной щербатой чашкой, эта чашка будет изображена еще и отдельно, но уже на другом клочке бумаги. Уиллоу листала свои рисунки медленно, тщательно те рассматривая, чему-то улыбаясь, падая в воспоминания и вновь из них выплывая... Это не было по-детски наивным чувством, кто бы что ей не говорил. Это не было ни помутнением на фоне экстремальных приключений, ни фатальной ошибкой. Это было благом, даже если таким... болезненным.

Уиллоу захлопнула блокнот и отложила его на пол. Сон навалился на неё с тем же рокотом, что за окном - дождь наваливался на и без того уставшие от прибоя скалы. Здесь ей обычно ничего не снилось, сегодняшняя ночь не стала исключением. Но одна мысль до самого утра пульсировала в её головке, так и не позволяя познать мир сновидений глубже - что будет потом? Потом... ну, что потом? Потом она уедет. Как иначе то? Ничего так и не сказав. Или всё же стоит? Быть честной до последнего - так говорила ей мать, да? Быть честной... она, наверное, имела в виду быть честной с самой собой, а не с кем-то другим? Но это ведь неправильно... да и как отреагирует Оливер? Поморщится. Закатит глаза. Вздохнет. Уиллоу, ну ты серьезно сейчас? Какая к черту любовь...
... а вот такая, Лив. Вот такая. Как этот океан. Или как лес. Бесконечные ипостаси одного и того же.

Сначала она не сразу поняла, где очутилась. Комната, ставшая уже привычной, как будто бы была другой... светлой. Не серой. А в тех оттенках и цветах, которые были кем-то когда-то задуманы. Гуссокл потянулась и отбросила с себя одеяло, приподнялась на локотках. Копна волос от беспокойного сна смялась с одной стороны, вздыбилась с другой, но об этом она даже не успела подумать, потому что в зеркале, что висело на выцветшей стене, она увидела отражение окна. За ним - тот же океан. Спокойный, ласковый. И солнце.
- Оливер! - крикнула она, буквально вываливаясь с постели. Буря закончилась этой ночью, облака разбежались кто куда, и теперь океанская гладь отражала синеву высокого неба. Не было ветра. Не было шторма. Это означало лишь одно...
- Лив! - лишь слегка поправив на плечах ярко-желтую футболку Хаффлпаффа, Уиллоу в два шага подскочила к двери, распахнула её настежь и понеслась по лестнице вниз. Губы сами собой растягивались в счастливую улыбку, в груди клокотало счастье и предвкушение, радость неподдельная, детская, словно обещанная родителями поездка вот-вот состоится.
В гостиной было пусто. Гуссокл замерла у того самого комода и огляделась вновь. - Оливер, ну где же ты! - позвала она его вновь и плюнув на всё, выбежала из дома прочь, кое-как впихнув ноги в шерстяных носках в ботинки.
Свежий, холодный ветер ударил её в лицо и в грудь, отбросив кучерявые пряди за спину. Уилл невольно приобняла себя за плечи и когда к зрению вернулась способность различать что-то из-за такого яркого света, от которого, к слову, она успела отвыкнуть, она увидела силуэт мужчины чуть вдалеке, почти у самого обрыва.
- Оливер! Буря закончилась! - радостно вскидывая руки, девчонка неслась к нему против ветра, а когда настигла, то от переизбытка чувств повисла на его плечах, хохоча, - мы можем идти в заповедник!
Тонкие ручки-веточки поспешно разжались, а сама Уиллоу отскочила от Оливера, едва успела понять, что наделала. Эти объятия... они ведь лишь для неё были желанными. А сам Лив? Лишняя тактильность, лишняя нежность, особенно от неё, такой неумелой, такой... уф. Уилл смущенно опустила глаза к земле и убрала прядку за ушко. Холодно. Всё равно холодно. Её кожа покрылась мурашками, тело свело легкой дрожью, но уже скорее от волнения. - Если ты не передумал, нам лучше поторопиться. Я пойду собираться, - она развернулась на месте  и торопливо направилась обратно к дому.