В гуле пятничного паба на стойку летит ее яркий синий передник с незамысловатыми завитушками, чуть не снеся при этом графин с чем-то подозрительно лиловым. Венеция упирает руки в бока, оглядывая Питера с видом человека, который собирается прочесть длинную лекцию и не намеревается выслушивать какие-то возражения. Петтигрю смотрел на нее своими честными глазами, в которых плескалась откровенная паника человека, впервые остававшегося за старшего, - ну, или хотя бы за того, кто должен следить, чтоб никто не упился до состояния “I believe I can fly” и не устроил фейерверк над соседними столиками.
- Так, Петтигрю, слушай сюда, пока я добрая и не превратилась в тыкву, - начала она, и в голосе ее звучала фирменная наигранная строгость, разбиваемая едва удерживаемым добродушным смешком. Он открыл было рот, но Мэдли не дала сказать ему и слова.
- Не перебивай, пока я в потоке. Старикан наверху, потребуют чего-то для избранных, сразу стучи ему и говори “Венеция разрешила”, он выдаст тебе заветный ключ, утешишь любого страдальца. Он поругается для вида, но даже не слушай. Мы и без того постоянного его добро разбазариваем, потерпит.
Пит снова разомкнул губы, но ее было уже не остановить.
- Если придут те трое из Министерства, нажираются, а потом плачут о своих женах…Наливай, но не слушай. Вообще их не слушай, кивай и протирай стакан, как будто ты капец как занят, да еще и глухой впридачу. Если припрется та ведьма с зелеными перьями на шляпе, скажи, что я уехала в Шотландию. Навсегда. Если спросит, почему навсегда, соври, что меня там гиппогриф сожрал. Эта поверит, и не будет приставать. Во всяком случае, сегодня и до следующего своего визита.
Она ткнула в парня пальцем с облупившимся лаком, и в этом жесте было столько решимости, что Питер невольно сделал полшага назад.

- И самое главное, если кто-то начнет буянить, молю, не геройствуй. Вызывай Тома, или просто ори “Пожар”. Работает безотказно. Проверено. Один раз я даже специально устроила пожар, но это не считается.
Ведьма подхватила свою сумку, ту, что побольше, с кучей отделений и застежек, где на самом деле лежало что-то, что она не собиралась показывать никому, и двинулась к выходу. Мантия развевалась за ее спиной, как крылья очень уставшей летучей мыши, и в этом было что-то одновременно и комичное и величественное, потому что одевалась она так крайне редко.
- Венеция! А ты куда вообще? - крикнул ей вслед Питер, и в голосе его прозвучала та щемящая нотка, с которой обычно спрашивают у людей, уходящих в ночь, не собираются ли они наделать глупостей.
Несс обернулась, Пит стоял, сжимая полотенце, как будто намеревался прикрыться им, как щитом. Ну, может, и щит, в деле их работы все могло пригодиться.
- У меня дела, Петтигрю, - ответила она и улыбнулась, чуть наклонив голову, от чего блестки на ее лице замерцали еще загадочнее, как будто Мэдли отправлялась спасать мир. - Взрослые. Очень важные. Дела. Я бы взяла тебя с собой, но ты слишком юн и впечатлителен. Держи.
Уже от двери, ведущей в сторону магического переулка, Венеция бросает ему в руки ключ от кладовки с зачарованными метлами для уборки. Он поймал. Неуклюже, но поймал, и на лице его отразилась такая гордость, словно он снитч словил в финале чемпионата мира.
- На метлах не летать, а то потом придется тебя по всему залу собирать. Все, я ушла.
Подмигнув парню на прощание, Венеция отправила ему воздушный поцелуй своими блестящими губами и была такова.

Вечерний Косой переулок встретил ее привычной смесью запахов, среди которых четко выделялся запах сырости и жареных каштанов, как всегда пахла для нее осень. Прохладный воздух ударил в лицо, и она на секунду замерла, прикрыв глаза и чувствуя, как холодок оседает на ее коже, как будто кто-то провел по лбу мокрой ладонью.
Так. Спокойно. Ты просто идешь спеть. Ты делала это сотни раз. Ну, не в “Бальдре”, ну, не такой сцене, не перед Маркусом Скаррсом, который одним взглядом сможет превратить тебя в пыль и не спросит, как зовут. А в остальном, все то же самое. Ты просто поешь, улыбаешься и совсем не думаешь о том, что сейчас опозоришься.
Она нырнула в сторону Лютного, прошла мимо какой-то подозрительной двери, из которой несло серой и жареным луком, и оказалась у черного входа в бар. Сердце стучало где-то в горле. А может, в ушах, или даже в пятках уже, словжно сказать, потому что организм, кажется, решил, что все органы должны поучаствовать в этом параде волнения, и никто не имел права оставаться в стороне.
Внутри пахло деревом, дымом и дорогим алкоголем. Она проскользнула в маленькую комнатку для персонала, скинула мантию, та упала на стул с тихим шелестом, как сброшенная кожа. Под ней - золотое платье с пайетками. Оно переливалось даже в тусклом свете, и каждая пайетка ловила скудный луч, привлекая к себе внимание. Венеция купила это платье три месяца назад на распродаже какого-то немудреного барахла, истово считала, что ей удалось выиграть джекпот. Оно было чуть велико в талии, на портниху денег уже не оставалось, потому она сама подколола его парой булавок, и сумела выглядеть настоящей звездой, пусть и взъерошенной немного.

Блондинка наклонилась к маленькому зеркальцу, которое кто-то заботливо приклеил прямо на стену, и принялась за дело. Румяна - чуть ярче. Блеска на губах - максимально много. Глаза такие, чтоб даже Том присвистнул, а присвистывал старикан только в особых случаях. На скулы немного золотой пыльцы, на плечи тоже, и вскоре Венеция сама стала похожа на часть сцены. Ту, которая должна сиять и притягивать взгляды. Пусть смотрят, пусть не могут отвести взглядов, пусть…
Пусть я перестану трястись, ну, хотя бы на минутку.

Она вышла на импровизированную сцену, и свет ударил ей прямо в глаза. Теплый, янтарный и очень мягкий, как старое любимое одеяло. За столиками сидело полно народу, считать их было бесполезно, счет собьется, она подумает, что их здесь слишком много и надумает сбежать. Кто-то на нее и вовсе не смотрел, кто-то таращился, и в этих взглядах было что-то от чего под ложечкой становилось холодно и щекотно одновременно.

Маркус сидел в углу, сложив руки на груди. Он кивнул - один раз, коротко, и в этом кивке было все: разрешение, вызов и что-то еще, чему она никак не могла придумать названия. Пальцы чуть дрожали на микрофоне, и она сжала его покрепче, будто это могло ей помочь заземлиться.
- Добрый вечер, - сказала она, и ее голос пропустил пару настоящих блюзовых хрипов. - Меня зовут Венеция, и сегодня я буду петь для вас, ну, и немножко для себя.
Кто-то хмыкнул, кто-то скупо похлопал, кто-то продолжил пить. Мир не рухнул, никто не начал тыкать в нее пальцем с криками “самозванка”. А она просто прикрыла глаза за секунду, как потекла музыка. Звук был неидеальным, но от того казался еще более душевным и живым. Венеция запела.
Сначала тихо, чтоб проверить, как звучит ее голос в этом зале. Он звучал..непривычно. Мягче, чем ей всегда казалось, как будто бы глубже, освобожденный от необходимости кричать, как это всегда было в шумном Котле, голос потек ровно и свободно, как спокойная река в не слишком широком русле.
Ведьма открыла свои зеленые глаза, и зал уже не казался страшным. Люди стали просто людьми. Кто-то отставил в сторону стакан, кто-то подался вперед, и она увидела, как женщина за ближайшим столиком улыбнулась, но не певице, а будто своим воспоминаниям.

Песня текла дальше. Блюз не о том, как все плохо, а о том, как ты живешь, несмотря на то, что все плохо. Она пела о домах, где всегда шумно, о том, что где-то в Ньюхеме до сих пор горит одна-единственная лампочка, и она знает, что там все хорошо, даже если остальным кажется, что это не так. И голос ее становился все увереннее, а к концу первой песни и вовсе перестал дрожать.
Маркус в дальнем углу шевельнулся. Кажется, улыбнулся, или ей показалось. В таком свете разве разберешь, но чуть спокойнее стало определенно.

Выкрик из толпы с призывом раздеться повис в воздухе, как дешевая хлопушка, которую кто-то дернул не вовремя, и она вместо конфетти выплюнула какую-то слизь. Венеция не сбилась и не дрогнула, только уголок ее губ дернулся в сторону и, дотянув куплет до положенной точки, она наклонила голову, позволив свету скользнуть по золотым пайеткам, и произнесла в микрофон с той ленивой обволакивающей интонацией, с которой обычно успокаивают расшалившихся детей и опасных зверей одновременно:
- Обязательно, мой дорогой, - в голосе ее плескалась смешинка, та самая, что всегда пряталась под где-то под ребрами и вылезла наружу в самые неподходящие моменты. - Как только, так сразу. Сразу за тобой и за твоим публичным обнажением.

Зал хмыкнул, кто-то прыснул в стакан, а Венеция почувствовала, как напряжение, сковывавшее плечи с того самого момента, как она ступила на эту сцену, начало потихоньку стекать вниз, к каблукам, утекать между досками пола, в которых страх ее оставался запертым, как чернила в промокашке. Она оглядела зал, выхватила из толпы несколько лиц - женщину с изящным павлиньим пером в шляпке, двух подвыпивших волшебников в каких-то очень модных и явно не очень английских мантиях, бармена, и решила, что терять уже нечего, и если уж позориться до конца. Того самого дна, на котором, как говорится, можно иногда и жемчуг найти.

- Знаете, я тут подумала, - продолжила ведьма, перехватив микрофон поудобнее, как перехватывают метлу перед сложным виражом. - Вы так вкусно сейчас выпиваете, а пробовали когда-нибудь наложить энгоргио после третьего стакана огневиски? Нет? И правильно, потому что единственное, что увеличится - это ваша уверенность в том, что вы потрясающе умеете танцевать. А Патронуса на похмелье? Тоже не работает, только вызовет серебристое глазастое облако, которое будет смотреть на вас с таким укором, что захочется заавадиться на месте, а за это еще и сесть можно.
Она выдержала паузу, ровно такую, чтоб кто-то в зале успел фыркнул, и продолжила. - А зелье Феликс Фелицис? Все думают, что выпьют его, и все, удача у вас в руках, а на самом деле ты становишься самым удачливым человеком в радиусе десяти миль, который все равно не может найти свои носки по утрам. К дракклу зелья, дамы и господа, пейте хороший алкоголь, которого в этом баре достаточно!

Зал засмеялся, и этот смех подхватил ее, понес куда-то вверх на крыльях поднимающегося настроения и уверенности в себе. Она снова запела, и в этот раз уже куда смелее, не проверяя каждую ноту, но отпуская голос в свободное плавание, позволяя ему делать то, что хотелось, а не контролируя и не зажимая в тисках. Ее голос, грудной, бархатный, насыщенный, как вся обстановка вокруг, вился вокруг свечей, целпялся за края бокалов, заползал в чужие уши, чтоб остаться там подольше. Еще две песни пролетели одна за другой, и гортань с непривычки начала сжиматься от волнения, как кулак. Надо было отвлечься, посмотреть на что-то, кроме этих огоньков, дабы не сорваться прямо посреди следующего куплета.

Светловолосая ведьма скользнула взглядом по залу, по лицам, столам, теням, которые плясали на стенах, и где-то в дальнем углу ее глаза выхватили знакомую фигуру: сутулые плечи, выразительные черты лица и этот взгляд, как будто бы совсем неуместный в этом зале. Несс моргнула, потому что этого не могло быть, потому что Питер Петтигрю остался в “Дырявом Котле”, потому что она сама лично, своими руками, вручила ему ключ от кладовки и инструкции в таком количестве, что он не мог, просто не имел никакого права, не должен был…

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и продолжила петь, но что-то внутри заставляло снова и снова задумываться о том, показалось ей или нет. И Мэдли снова посмотрела в тот угол, уже намеренно и прицельно. На этот раз сомнений не осталось никаких: это был он. Сидел, вцепившись в стакан, с лицом человека, который только что понял, что зашел не в ту дверь, и теперь не знает, как выйти, чтоб не привлекать внимания.

Венеция допела куплет на автомате и честном слове, на каком-то собственном внутреннем резерве, о существовании которого до сегодняшнего дня даже не подозревала, и, не прекращая улыбаться залу, посмотрела прямо на Питера, расширила глаза до размеров, который в приличном обществе считался бы неприличным, а потом медленно и с расстановкой провела большим пальцем свободной от сигареты руки по горлу от уха до уха, тем самым жестом, растолковать который можно было только в одном варианте “Ты - труп, я прибью тебя медленно и с особым удовольствием”

Питер побледнел или покраснел, или сделал что-то среднее, потому что свет был рассеянным, а расстояние приличным, но Венеция была готова поклясться, что он все прекрасно понял.

И в этот самый момент, когда она уже была готова оборвать свое выступление, подойти к своему новоиспеченному коллеге и устроить сцену, достойную лучших драматических театров, к ней подошел официант - молодой, с безупречной осанкой и лицом человека, который видел в этом баре всякое и уже давно ничему не удивлялся - и протянул ей бокал. Джин со льдом, прозрачный и холодный, с ломтиком лайма, плавающим на поверхности.
- От мистера Скаррса, - сказал парень, едва заметно кивнув в сторону дальнего угла. Несс взяла бокал, кивнула Маркусу, коротко и благодарно, опрокинула его залпом, одним движением, как делают люди, которым очень нужно, чтоб горло перестало сжиматься, а руки перестали дрожать. Джин обжег, лед остудил, а лайм оставил на языке бодрящую нотку.
Следующие две песни она пела так, как не пела никогда. Голос лился ровно, мощно и уверенно, она чувствовала каждую ноту, каждое слово, каждую паузу, а зал отвечал ей тишиной и вниманием. Когда Мэдли закончила, раздались аплодисменты, весьма сдержанные, но разбавленные брошенным “браво”, что было куда весомее “раздевайся”, услышанного ранее.

- Спасибо, - сказала она в микрофон, голос чуть дрогнул, но уже не от страха, а от какой-то нутряной благодарности. - Вы прекрасны, а я возьму короткий перерыв и вернусь. Пейте, ешьте и любите друг друга, ну, или хотя бы не убивайте, пока я не вернусь, договорились?
Зал фыркнул смешком, а Венеция направилась прямиком в угол, где сидел Питер. Она подошла решительно, схватила его за грудки, рывком подняла со стула так, что он оказался лицом к лицу с ней, с ее расширенными зрачками и сбитым дыханием, с ее золотыми пайетками, которые отражали свет и мерцали на дне радужки его зрачка.
- Ты! - прошипела ведьма, - ты что, совсем с ума сошел? Я тебе что сказала? Я тебе сказала сидеть в Котле! Я тебе сказала следить за баром. Я разрешила пользоваться моим именем перед Томом. Я дала тебе все, кроме разрешения тащиться за мной следом. Что ты здесь делаешь, Петтигрю? Что. Ты. Здесь. Делаешь?

Отредактировано Venetia Madley (2026-10-01 15:35:51)

От прикосновения чужих рук, Венеция, вестимо, не вздрогнула, но пальцы разжались сами - не по команде, не по какому-то принуждению, а по внутреннему ощущению, которое она не сразу и заметила. Женские руки, только что сжимавшие чужую рубашку так, будто в ней был зашит последний спасательный круг, а ей очень жить хотелось, сами разошлись в стороны, будто кто-то, куда более милосердный, чем она сама, их разнял. Питер покачнулся, но устоял, так, как задерживается на ветру плохо закрепленная вывеска, держащаяся на последнем гвозде внутреннего упрямства. А Венеция уже смотрела на него иначе, не как на провинившегося подчиненного, а как на человека, который только что, сам того не подозревая, нечаянно приоткрыл дверь в комнату, куда она сама себе запрещала входить. В груди стало тесно от собственного гнева, который оказался велик не для него, а для нее самой, как пальто, сшитое на чужой рост, а сейчас внезапно промокшее и ставшее на несколько кило тяжелее, обвисающее на ее плечах и прибивающее ее к земле.

Светловолосая ведьма отвернулась первой. Не из гордости, а потому что выдержать его внезапный восхищенный взгляд, пусть и приправленный толикой алкогольного градуса, было сейчас выше ее сил.

Ладонь скользнула по воздуху в сторону стойки, коротко, почти незаметно, и бармен понял без слов: следующий круг ему - за ее счет. Пусть пьет. Пусть хотя бы на дне стакана ему будет так же тепло и спокойно, как ей хотелось бы сейчас для себя.

Подсобка встретила ее запахом сырой штукатурки и старого дерева, тем запахом, который в детстве стоически ассоциировался у нее только с домом. Не тем, где ее ждал, и а тем, где ее терпели и где постоянно приходилось что-то придумывать, чтобы выжить. Она прикрыла дверь, прислонилась спиной к стене и потянулась к графину с водой так, словно тот мог ее спасти. Стакан, второй, вода шла в горло холодная и честная, но с каждым следующим глотком будто возвращала ее туда, откуда она так старательно уходила все эти годы, как течение возвращает к берегу щепку, с которого ее когда-то отнесло.

Пятеро братьев. Голоса, громче которых только звон бутылок. Мать, которая зачастую смотрела сквозь нее, как смотрят сквозь мутное стекло - вроде и видно что-то, но разглядеть невозможно. Отец, который ни разу не спросил, что она думает или чем хочет заниматься. В том доме ее слово весило меньше, чем пыль на подоконнике, а она до сих пор неизменно возвращалась к перекошенному забору, когда на город опускалась ночная тьма, курила, наблюдала, чтоб убедиться. Они в порядке, а она, как только перестала мешать, перестала для них существовать.

А сейчас, какой-то мальчишка умудрился сделать то, чего не сделали ни родители, ни братья, ни зал, ни аплодисменты. Парой каких-то нелепых слов, одним взглядом, но таким пронзительным, как заточенное шило, и таким теплым, что от него становилось неловко, как от чужой похвалы, которую не знаешь, куда деть. Она поставила стакан, и в отражении темного стекла увидела себя - растрепанную, растерянную и какую-то живую. От этого стало немного стыдно. Стыдно, что ее самооценка, которую она строила годами, как крепость, сейчас держится на пьяной улыбке мальчишки, которого еще минуту назад она собиралась разорвать на части. Крепость, которую она возводила против всего мира, дала трещину от одного нелепого взгляда. И эта трещина была не страшной, а теплой, и от этого становилось еще страшнее.

Несс вышла из подсобки уже другой, не мягче, но собраннее. Возвращение к микрофону было возвращением к себе, но обновленной, где-то под золотыми пайетками пряталось то, чего раньше не было, как под слоем краски на старой стене вдруг проступает другая, более ранняя, более честная. Она спела еще три песни, так, будто впервые не защищалась от зала, а разговаривала с ним. Она ведь “вон оказывается как могёт”. Каждая нота ложилась на свое место, как монета в копилку, пауза дышала, и ей даже не приходилось проверять, слушают ли ее, потому что она точно знала, что да.

Гонорар ведьма забрала у бармена сама - тугой бархатный кошель, набитый весьма плотно, и явно большим количеством монет, чем она заслужила. Выходила Венеция так же, через служебный вход, пока толпа гостей еще гудела за своими столиками, а здесь было тихо. Она достала сигарету, прикурила, и первая затяжка прошлась теплом до самых пяток, медленно, как вода, прокладывающая себе путь сквозь песок. Дым поднимался лениво во влажном воздухе, как чужая мысль, которая весьма причудлива, но вот додумывать ее совсем не хочется. Он вился вокруг ее лица, обнимал за плечи, путался в волосах, Оставляя свой характерный запах. А девушка лишь смотрела на тлеющий кончик, на то, как набухает пепел и готовится сорваться вниз, обжигая ей пальцы, и думала, что так, наверное, выглядит настоящая свобода - никому не принадлежащая. Сигарета была честнее любого разговора. Она просто тлела, горела и заканчивалась, ничего не прося взамен.

Дверь служебного входа снова скрипнула, бармен вышел на улицу, держа в руке стакан. Снова джин с розмарином, торчащим из него, как будто маленькое зеленое деревце, выросшее на голом камне. Он молча поставил его на подоконник рядом с ведьмой, кивнул и ушел обратно, не говоря ни слова. Запах хвои и спирта смешался с дымом, и это было до того правильно, что она почти улыбнулась.

Она поворачивает голову медленно, как поворачивают страницу, которую давно хотели прочитать, но боялись, что конце окажется не тем, какого хотелось. В нескольких шагах от стены стоял Питер. И ее гнев, тот самый, что час назад был готов испепелить его, теперь казался ей смешным.

Венеция затянулась еще раз и выпустила дым в сторону Петтигрю, не по направлению к лицу, а чуть выше, туда, где воздух становился ничьим. Сизое облачко повисло между ними, как недосказанное слово, которое уже и произносить-то не надо. Пальцы ее смыкаются на тяжелом стекле стакана, стуча многочисленными кольцами, блондинка делает жадный глоток, шумно крякает от крепости напитка, делает еще одну затяжку, после которой топит сигарету в остатках алкоголя. И только после этого, откидывая с глаз выпадающую постоянно прядь волос, со смешливой интонацией, наконец, обращается к парню:
- Том выпрет нас обоих. Может, не будем спешить обратно, а прогуляем мой сегодняшний гонорар?

Она взяла стакан из его рук не потому, что хотела пить, а потому что руки надо было чем-то занять, а горло снова смочить, чтоб оно перестало, наконец, предательски сжиматься. Остатки огневиски скользнули вниз по гортани, обжигая ровно там, где минуту назад сидела тревога. Венеция ставит пустой стакан рядом со своим на внешний козырек подоконника, где теперь два стекла стояли бок о бок, как два молчаливых свидетеля того, что словами и не объяснить. Мэдли тянется к Петтигрю не всем телом, а только рукой, медленно, как тянутся к чему-то что может исчезнуть от резкого движения. Кончики ее пальце ложатся на его щеку, ниже скулы, там, где кожа была теплой и чуть колючей, и Венеция проводит по этой шероховатости так, будто проверяла, настоящий ли. Настоящий.

- Ты очень мил, - говорит блондинка, голос ее звучит мягко, почти удивленно, как будто она сама не ожидала от себя этих слов, - хотя поначалу этого и не скажешь.
Пальцы задерживаются на его щеке еще на секунду - короткую, как вдох - а после падают вниз, к ее привычке держать руки при себе. Она замечает, как он смотрит, что он видит больше, чем ей хотелось бы показывать. Она не устала, нет, у нее нервный отходняк, и непонятно, что тяжелее. Тело гудит, как струна, которую только что выпустили из рук. Волнение ушло, оставив после себя пустоту, которую обычно заливают чем-нибудь покрепче воды. Но она не собиралась показывать ему эту пустоту. Не сегодня.

Мэдли выпрямила легко, будто сбросила с плеч невидимый груз, на лице ее не осталось ни грамма той задумчивости, что еще минуту назад пряталась в уголках губ. Вместо нее пришла привычная веселость, та самая, что жила где-то под ребрами и вылезала наружу в самые неподходящие моменты. Уголки губ поползли вверх, в залихватскую улыбку, чуть наглую, так свойственную чертам ее лица. Кошелек она потрясла в воздухе изящно и легко, как трясут погремушкой перед ребенком, а монеты внутри отозвались глухим сытым звоном.

- Нам хватит, - сказала она, и в этом “нам” прозвучало куда больше, чем обыкновенная арифметика, это было приглашение, своеобразное “пойдем, пожалуйста, со мной, я слишком не хочу оставаться одна этим вечером”.
Она отлипает от стены, потому что спина, которая только что искала опору, нашла ее в другом: в движении, в цели, в том, что впереди был Лютный, а там парочка чародеев, способных в это время суток поменять им монеты на маггловские деньги, которые они смогут потратить на все, что угодно, лишь бы не возвращаться сегодня домой.

Венеция протянула ему руку ладонью вверх, чуть покачивая пальцами в воздухе, как покачивают приманкой перед осторожной рыбой, не хватала, не тянула, просто держала руку открытой, мол, возьми, если хочешь.

Лютный в этот поздний час выглядел слишком честным и тихим. Тени лежали на булыжниках, как забытые вещи, окна светились тускло, редкие прохожие скользили вдоль стен, не поднимая глаз. Несс шла уверенно, но не спеша, периодически ее пальцы сжимали его руку, будто убеждаясь, что он не отстал. Им удалось получить взамен зачарованного золота помятые маггловские купюры, пахнувшие чужой жизнью. Мэдли затолкала их во внутренний карман своей мантии, понимая, что в идеале сейчас им нужно зайти в котел и переодеться, но в лучшем случае, проскользнуть хоть в чем были, и желательно так, чтоб скрыться от глаз Тома, от которого влетит явно им обоим.

Пит шел рядом. Не впереди, не позади, а именно рядом, и это рядом оказалось для нее неожиданнее любого комплимента. Венеция ловила себя на том, что прислушивается к его шагам, не к словам, которых он почти не говорил, а к самому звуку - тяжеловатому, чуть шаркающему, будто каждый шаг он сначала обдумывал, а потом уже делал. Это было странно. И как-то удивительно тепло, как будто бы кто-то подбросил в остывший камин одно полено, не для того, чтоб разжечь пожар, а просто чтоб угли не погасли совсем.

Она шла и думала, что за этот вечер никто из десятков людей вокруг нее даже не подумал, что после последней песни ей, может быть, не захочется оставаться одной. А он подумал. Он не сказал ничего особенного, не сделал ничего героического - просто остался и пошел следом. Просто оказался там, где она не ждала никого. И от этого под ребрами становилось так, будто кто-то невидимый перебирает там струны - осторожно, неумело, но с такой искренностью, что хотелось замереть и слушать.

Венеция искоса взглянула на него - на стулутые плечи, на руки, которые он не знал, куда девать, на лицо, в котором отражалась вся ночная улица. И его присутствие было для нее, как теплый шарф, забытый кем-то на спинке стула. Не твой, но почему-то именно тебе сейчас отчаянно нужный.

Мэдли поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы эта дорога заканчивалась, чтоб можно было идти так дольше, мимо темных окон, мимо спящих вывесок, мимо всего того мира, который сегодня оказался к ней удивительно добр. Внутри нее что-то отпустило - тот самый узел, который затягивался перед очередными пробами или теми ночами, которые она проводила перед покосившимся крыльцом дома, в котором она когда-то родилась. А сейчас узел развязался сам, без ее участия, и Несс никуда не хочет спешить. Ей незачем.

Она чуть сжимает руку Петтигрю, коротко и почти незаметно, нет нужды объяснять этот жест, пусть думает, что ей камень под ногу подвернулся, или что там еще за мысли могут родиться в его голове. Главное, что он руку не отдернул.

У Дырявого котла они остановились. Заведение гудело - приглушенно и сыто, как улей перед сном. За дверью паба с противоположной от них стороны была маггловская улица - чужая, шумная и абсолютно равнодушная, где никто их не знает, где они могут быть сегодня кем угодно, оставалось сделать только маленький рывок. Венеция постояла секунду, глядя на дверь места, где они пока еще работали, а потом перевела взгляд на Питера. В нем не было ни вопроса, не приказа, только что-то типа дружеского приглашения, мол, “Ну?”
Она чуть качнула их сцепленные руки - как качают маятник перед тем, как отпустить, и шагнула вперед, увлекая парня за собой.

Пахнуло чем-то рыбным и чем-то похожим на хлебную похлебку, от чего на лице блондинки тут же отразилось выражение скорой тошноты. У стойки было натуральное столпотворение, и оставалось только рисковать, чтоб пробраться к себе, переодеться, а потом так же незаметно выскользнуть.
- Шустрей, Пит, не в мантиях же в Лондон идти, - зашипела Венеция, утягивая Петтигрю пониже, чтоб попытаться просочиться в куче людей так, чтоб их не заметили.
- Мэдли, Петтигрю, куда это вы свои задницы потащили?! - Раздался уже в спину ровно со скрипом первой ступеньки на второй этаж зычный голос руководства.

Их комнаты разделял практически целый этаж. Пит занимал комнату почти у самой лестницы, в то время, как Венеция удобно устроилась в комнатке в самом конце длинного коридора, поближе к ванной комнате. Деловито хихикнув, а потом стряхнув несуществующую пылинку с плеча Петтигрю, Мэдли коснулась лба двумя пальцами, словно отдавала честь своему командиру, который так ловко лишил Тома дара речи.

- Времени на сборы практически нет. С тебя темная рубашка, брюки, джинсы - что удобно. Встречаемся вот тут, минут через десять. - Чуть подпрыгнув на месте, Несс устремилась в сторону своей комнаты, открыла ту, шагнула в темноту, но задержалась головой в тусклом свете коридора. - Пит, - громко проговорила блондинка и, дождавшись, пока сосед выглянет в ответ, наморщила нос, - пятнадцать минут.

При всей своей необузданной энергии и некоторой присущей ведьме дурашливости, в комнате у нее был идеальный порядок, в котором даже обшарпанные стены и облезлый подоконник выглядели вполне себе прилично. Все вещи были убраны по шкафам и полкам, на столе красовался горшок с маленьким фикусом, даже полочка с книгами наличествовала. Правда, было их немного, и преимущественно какие-то легкомысленные романчики авторства Бабары Картленд. Но особнячком с самого края лежал роман Вирджинии Вульф с аккуратной белой закладкой странице на семнадцатой. Книга шла у Венеции тяжело, но, к собственному удивлению, захватывала, и она даже чувствовала себя взрослой и умной, когда залезала в кровать перед сном, чтоб прочесть еще пару-тройку страниц.

Щелкнула настольная лампа под миленьким оранжевым абажуром, скрипнула дверца шкафа, зашуршали пайетки золотого платья. Все было убрано, а на свет из недр гардероба показались джинсы, которые были ведьме несколько маловаты, но она всем говорила, что это так задумано, мол, задница в них смотрится отлично, и даже не врала почти. Матовый черный топ, кожаная куртка, купленная по случаю в секонде у родительского дома. Венеция меняет изящные украшения на кричащие кольца в ушах и крупные камни в кольцах на пальцах, добавляет алого на губы и завязывает распущенные кудрявые волосы широкой лентой. Взгляд зеленых глаз поднимается на настенные часы в виде белого цветочка, по которому вдоль циферблата невозмутимо шагает божья коровка. Она успевает ровно в пятнадцать минут. По многочисленным карманам распихиваются деньги, сигареты, жвачка, ноги скользят в закрытые туфли на высоком и тонком каблуке, и вот старые деревянные перекрытия Котла чуть подрагивают под ее решительной поступью.

Питер ее уже ждет. Венеция скользит по его фигуре от макушки до самых пяток, после чего удовлетворительно хмыкает, кивает, берет его под руку и спешит прочь по скрипучей лестнице, пока Том не передумал переносить их кару с завтрашнего утра на сегодняшнюю ночь.

Зная вредность старика, с него станется сегодня проставить выпивки по сниженной цене, чтоб ошалевшие гости заблевали на радостях все туалеты в пабе, коих было целых полтора, плюс чулан для швабр. А утром под чашечку кофе наблюдать, как двое его не самых радивых сотрудников без всякой магии оттирают следы человеческих радостей типа непереваренного горошка или скорлупы от фисташки, даже страшно подумать из какого места.

Совсем как девчонка, Венеция встает буквально на пальцы, чтоб не крошить каблуками старый камень пола на первом этаже, и спешит к дверям, ведущим в большой Лондон, в ту жизнь, которая недоступна большинству чистокровных и полукровных магов, но так известна и любима ею. Она дожидается Пита, прикуривая сигарету и, выпуская в небо облачко сизого дыма, уже без той драматичной усталости, которая напала на нее после выступления, она широко улыбается, надувает огромный пузырь розовой жвачки и указывает рукой, пальцы которой сжимают сигарету в сторону стихийной парковки, на которой в этот час виднеется один крошечный и весьма несуразный ядовито-желтый фиат.

- Видел? Эт мой, - не без гордости заявляет Мэдли, - будешь себя хорошо вести, я тебя на нем даже покатаю, но сегодня у нас совсем другие планы, несовместимые с вождением. - Она делает одну очень глубокую затяжку, прикрывая глаза, пока огонек на кончике ее сигареты вспыхивает ярче наступающей ночи. Носом блондинка выпускает дым, напоминая восточного дракона, и только после этого распахивает взгляд, чтоб тут же подавиться остатками облачка, бросить недокуренную сигарету на мостовую, по которой та сделает еще два или три прыжка, прежде чем погаснуть, и снова схватить Питера за руку. - Автобус, Пит!

С противоположной стороны улицы к автобусной остановке приближался даблдекер с ярким номером 176. К нему-то и рванула королева ночи, застревая каблуками среди булыжников мостовой и красочно чертыхаясь, но не выпуская руки Питера из своих цепких пальцев. Они успели заскочить на площадку ровно в тот момент, когда водитель уже собирался закрывать двери. Венеция щедро протягивает водителю купюру, получает два билетика, один из которых незамедлительно протягивает своему спутнику, явно все еще слишком плохо понимающему, что происходит.

- Нам надо проехать, - задумчиво проговаривает Несс, разглядывая горизонтальную вытянутую карту маршрута под потолком автобуса, - всего две остановочки. - Словно в подтверждение ее слов, автобус издает громкое шипение на промежуточной остановке. А еще через несколько минут из-за поворота виднеется Кэмбриджский цирк, как главный опознавательный знак того, что они движутся в правильном настроении. Мельком раз или два Венеция поглядывает на заинтересованного перемещениями Питера, но как только он поворачивается в ее сторону, она тут же сосредоточенно принимается таращиться в окно. От остановки, на которой они выходят, не возникает сомнений, в какую сторону им сейчас идти. Район наполняет низкий гудящий бас, будто растворенный в воздухе.

- Ох, Питер, - с придыханием говорит Венеция, упирается ладонью в плечо парня и забирается на бордюр, по которому принимается идти вперед, балансируя на своих каблучищах, как на канате. - Тебе понравится место, куда мы идем. Там такая публика, закачаешься, а музыка, просто немыслимая, а выпивка! Не чета тому, что намешиваем мы с тобой.
Рот у нее просто не закрывается, ведьма словно превратилась в белый шум окружающего города, сливаясь с ним в его яркости, пока звук не прерывается в одну секунду. Венеция улыбается широко и достает сигареты. - Пришли!
Через перекресток от них виднеется крыльцо, вокруг которого толпятся люди, козырек его обтянут красным бархатом с золотыми буквами Le Beat Route.
- Держи-ка, - стучит она ему по плечу, и сначала непонятно, к чему это относится, то ли ей помощь нужна, чтоб спуститься, то ли что, но нет, между ее пальцев зажаты несколько купюр. - К девочкам, которые здесь платят за вход, относятся не слишком приятно. Но сегодня я с кавалером!

Отредактировано Venetia Madley (2026-10-11 06:04:16)

Ложится тонкой ласковой змейкой на ее левое запястье розовый бумажный браслет с клейким краешком с названием клуба, выбитым на нем черными жирными буквами. У Венеции их уже штук пять, не меньше. Они хранятся в ее коробке с приятными воспоминаниями, с подписанными на обороте датами тех дней, когда ей удавалось очень хорошо провести здесь время. Грохот ее каблуков по металлическим ступеням, ведущим вниз, словно в самое настоящее подземелье, наполненное музыкой и приглушенным светом, вязнет в басах, проникающих сразу под кожу, вынуждающих покачивать бедрами в такт и вдыхать глубже пряный и тягучий запах бешеной смеси табака, духов, алкоголя, похоти и настоящего ночного Лондона. Она то и дело оглядывается на Питера, потому что не хочет пропустить ни одного его впечатления от места, где он оказался впервые. Вид у него настороженный, но несколько воодушевленный, потому Несс уверяется в том, что это была максимально правильная идея - выбраться сегодня сюда, несмотря на то, чем завтра это может им грозить. Она решительно толкается вперед, в сторону бара, прикидывая, как бы им так встать удачно, чтоб не слишком долго ждать собственного заказа. Несс оглядывается на парочку, привлекшую внимание Питера, легко смеется, встряхивая шевелюрой, струящейся по спине, а после утаскивает следом за собой, чтоб не потерять его в толпе.

- Тебе достаточно только захотеть, - горячо и громко говорит она ему в ухо, - через полчасика так же будешь с кем-нибудь облизываться, серьезно тебе говорю. - Она чуть покачивается на каблуках, немного теряет равновесие и мажет по его щеке своими губами, оставляя тонкий след от помады. - Прости, - смеясь, ведьма вытирает Питеру лицо тыльной стороной ладони и продолжает их движение, как атомный ледокол, прокладывая им путь вперед.

- Италия!, - слышит она смешливый мужской голос из-за стойки. Ее окликает высоченный бармен, указывающий на пару освобождающихся мест, куда Венеция тут же продвигается, попутно умудряясь отдавливать кому-то ноги, но даже не оглядываясь, чтоб извиниться.
- Америкашка! - Отзывается она незамедлительно, - познакомься, это мой друг - Питер, Пит - это Глен, всем рассказывает, что талантливый музыкант из Америки, но по эту сторону океана вся его музыка оказалась никому не нужна, но вот руки растут из того места. Малибу привезли, дурья башка? - почти укладывается грудью на зеркальную гладь стойки Венеция и подставляет свою румяную щеку для жадного поцелуя пухлых губ темнокожего бармена.
- Привезли, обезьянка. Вам две? - Парень оглядывает Петтигрю с дотошным вниманием, будто пытается того оценить и понять, откуда он взялся, ведь раньше Венеция никогда его не приводила.
- Ты все еще тут? - слышится ее капризный смеющийся голос, после чего Глен вскидывает руки в жесте признания своего проигрыша и удаляется греметь большим шейкером.
- Питер, сейчас будет лучшая пина-колада в твоей жизни.

Первое время Мэдли очень любила наблюдать за работой разных барменов, подглядывать какие-то фишечки, но чтоб не повторять их, а придумывать свои, интереснее, лучше, точнее. Ей хотелось пробовать новое, делать глоток, катать его по языку, делить на составляющие, придумывать, что можно было бы поменять, чтоб усовершенствовать, а потом в ее жизни появился Глен. Между ними не вспыхнула искра, не было никакого магнетического притяжения, хотя бы потому, что Глен прекрасным образом магнитился с каким-то юным полотером в клубе, но вот учитель из этого приезжего америкашки вышел просто превосходный. И вот теперь, когда Несс могла сама его чему-нибудь научить, они с легкостью и удовольствием продолжали просто дружить, периодически подкидывая друг другу какие-то новые фишечки.

Венеция выглянула через головы толпящихся и увидела в темных руках Глена белоснежную бутылку кокосового рома и удовлетворенно кивнула, вновь переключив свое внимание на Питера. С какой-то легкой нежностью она улыбнулась, а после протянула вперед свои тонкие руки. Пальцы ловко расстегнули плотный воротничок рубашки и пару пуговиц вниз, чуть распахивая ту. В следующую секунду она сняла с шеи одну из своих многочисленных цепочек, ту, что была потолще остальных, с обычным якорным плетением, доставшаяся ей тысячу лет назад от отца в качестве подарка на очередной просранный ее день рождения, и торжественно нацепила ее на Петтигрю, чтоб она поблескивала на коже, отражаясь от белоснежности ткани.

- Вот так, куда более подходяще для этого сорочьего гнезда, - рассмеялась она и коснулась подушечкой указательного пальца самого кончика носа Питера.
Ждать, действительно, пришлось совсем недолго. На стойку перед Мэдли и Петтигрю опустились два высоких пузатых стакана с кусочками ананаса в каждом из них и коктейльной вишней, а на стакане, который встал перед Венецией сверху покачивалась и веточка мяты.
- О, ну, какой ты душка, не забыл.
- Тебя забудешь, пошевеливайтесь вон, за пятнадцатым столиком только что убрали. - Бармен снова смотрит на Питера, улыбается пошире и кивает - за счет заведения.

Несс схватила свой стакан, кивнула Питу и ломанулась на потертые диванчики за указанным столиком. Когда Пит ее догнал, она подвинулась, освобождая ему место рядом с собой и гаркнула ему прямо на ухо, перекрикивая музыку, становившуюся все громче:
- А ты ему понравился!
Светловолосая ведьма с весьма сосредоточенным лицом ухватывает пальцами вишню, которую съедает незамедлительно, а потом обеими трубочками разом размешивает содержимое бокала, обхватывает их губами, прикрывает глаза, демонстрируя своему спутнику мерцающие тени, и делает первый очень глубокий глоток. Нежный и бархатистый кокос сразу обволакивает весь рот, словно касанием нежнейшего шелка, солнечный ананас взрывается сотней брызг, после которых на губах остается игривая кислинка. Ром сразу и не почувствовать, так ловко он прячется в сливочной нежности. Но Глен был не из тех, кто жабил алкоголь, и потому послевкусие взрывается уже в животе теплом, заполняющим тебя изнутри.

- Ну, давай же, Пит, мне нужно твое независимое мнение, - Венеция касается своим бокалом бокала, покачивающегося в руках у Петтигрю, и спешит сделать очередной глоток, сопровождающийся ее благодарным и весьма счастливым мычанием.

Отредактировано Venetia Madley (2026-10-15 10:56:45)

Питер Петтигрю, с одной стороны, самый обыкновенный мальчишка, а с другой - для Венеции он выглядит, как какое-то диковинное и удивительное существо, какое ей доводилось видеть в своей жизни. Он, будто хамелеон или лакмусовая бумажка, отвечает моментальной реакцией на каждое действие со стороны. И наблюдать за этим натуральное удовольствие. Вот он краснеет. Потом пытается возмутиться, но тут же снова смущается, и Несс не в силах сдержаться от смеха.
- Питер, милый, ты выглядишь так, как будто я предложила тебе выйти за Глена замуж, расслабься, серьезно. Красота в глазах смотрящего, потому все равно, какого он пола.

Мэдли совершенно не собирается освобождать Пита от украшения, которое смотрится на нем, кстати, очень подходяще, настолько, что в светловолосой голове уже укоренилась мысль, что эта цепочка останется ему подарком на память об этом вечере. И так ей становится благостно и светло от этих дум, что она не сразу обращает внимание на благородную отрыжку, но потом реагирует свойственным ей действием - она хохочет.
- Питер Петтигрю, если я когда-нибудь приготовлю тебе коктейль, а ты после него рыгнешь точно так же, я собственноручно засуну тебе обе трубочки в ноздри, чтоб ты стал похож на недоделанного моржа, и буду любоваться.

Но долго изображать картинное оскорбленное профессиональное достоинство ей не удалось. Сначала она слышит оклик, а уже через мгновение пропадает в групповых очень крепких обнимашках.
- Прешес, ты все еще жива, - радостно вопит она, обнимая девицу с размазанной вокруг пухлых губ помадой, - а я думала, ты уже сидишь за непристойное поведение в общественных местах. Грейси, моя сладкая булочка, иди сюда! Колин, твой папаша еще не отлучил тебя от церкви?
Колин, высокий долговязый и нескладный парень с растрепанными волосами, прикладывает палец к губам.
- Чего ты орешь, оглашенная, он до сих пор думает, что я по четвергам посещаю библийский кружок.
- Ну, так ты и посещаешь, - хохочет Грейс, - просто у вас вместо святой воды - джин, а вместо распевания псалмов - неприличные песенки.
Когда все, наконец, уселись, максимально потеснив Венецию и Питера, Мэдли торжественно обнимает своего спутника за плечи.
- А это, между прочим, Питер. Замечательный человек и совершенно безнадежный случай в жизни, к которой вы все привыкли. Магглы, - шепчет едва слышно она ему в ухо, а потом возвращается к привычной тональности. - Питер, это Прешес, не верь ни единому ее слову, особенно, если она обещает тебя познакомить с какой-нибудь хорошенькой девчонкой. Как правило, эта девчонка - она сама. Это Грейс, она приличная ровно до второго стакана. А это Колин, сын местного пастора, который однажды умудрился уснуть в исповедальне с двумя бутылками виски.
- Одной! - Тут же картинно возмущается Колин.
- Вторую ты выпил сам, дурья башка!

Венеция с удовольствием наблюдает за тем, как Питер становится похож на географическую карту разномастных поцелуев и совершенно не знает, как на это правильно реагировать. Прешес заговаривает о танцах, а он…Не настолько пьян? Ну, кажется, пора что-то предпринять.
Колин незамедлительно отправляется к барной стойке, Несс успевает получить от Прешес подробнейший отчет о ее последнем любовном приключении и дважды ткнуть Петтигрю локтем под ребра, чтоб тот не вздумал сливаться с обивкой дивана и выпадать из общения. Когда Колин возвращается обратно, в руках у него оказывается поднос с маленькими рюмками, на поверхности которых дрожат отблески разноцветных огней.
- Оооооо, камикадзе! - Довольно протягивает Венеция, - вот это я понимаю, достойное воспитание в приличной христианской семье.
Водка, сок лайма и трипл-сек. Ничего лишнего, кроме обманчиво легкой цитрусовой свежести, за которой прячется вполне себе серьезная ударная волна, готовая уложить тебя под ближайший стол.
- За Питера! - Объявляет светловолосая ведьма, поднимая первую рюмку, - чтоб сегодня ему досталось столько поцелуев, сколько он заслуживает!
Первый шот обжигает язык кислинкой лайма, следом идет апельсиновая нота трипл-сека, а за ними прокатывается по рту водочное тепло. Второй шот исчезает почти незаметно, а третий заставляет ее зажмуриться и потрясти головой, отчего ее светлые волосы разлетаются по плечам. Она ударяет толстым донышком рюмки по столу и победно вскидывает руки.
- Аллилуйя, мальчики и девочки!

Прешес воспринимает все происходящее, как старт к начинающемуся веселью. Она хватает Питера и вытаскивает его из-за стола.
- Все, бимбо, пойдем, я тебя всему научу.
- Прешес, - кричит им вслед Несс, - он мне еще нужен в рабочем состоянии!
Она остается с Грейс и Колином, успевает выпить еще пару шотов, а потом понимает, что ноги начинают совершенно отчетливо требовать освобождения от пыток.
- К черту!

Венеция наклоняется, расстегивает ремешки туфель, стаскивает их с ног. Следом отправляется кожаная куртка, которую она оставляет на спинке диванчика, обнажая плечи и спину, почти целиком открытую глубоким вырезом черного топа. Тонкие бретели удерживают ткань спереди, а сзади та заканчивается чуть выше поясницы, позволяя спертому воздуху бара скользить по разгоряченной спине.
- Если кто-нибудь украдет мои туфли, я найду его и убью, - предупреждает она Колина.
- Господь тебя накажет, Вень!
- Пусть встанет в очередь.

Питера отыскать несложно, достаточно заметить макушку Прешес, которая, судя по всему уже взялась за обучение нового подопечного с львиным усердием. Венеция какое-то время наблюдает за ними, а потом широко улыбается.
А что если…
Несс направляется к танцполу, но почти сразу замедляет шаг. Просто подойти может кто угодно, а вот устроить ему маленькое представление…
Она пригибается и принимается пробираться между танцующими с видом чрезвычайно сосредоточенным. Босые ступни, покрытые лишь тонкой тканью чулок, ступают по липкому полу, от чего Венеция морщится, но отступать не собирается. Проскальзывает боком между двумя парнями, вовремя ныряет под локоть высокой девушки в серебристом платье и хватается за плечо совершенно незнакомого мужчины.
Она то выпрямляется, то снова пригибается, словно участвует в абсолютно дурацкой шпионской операции. На мгновение ей даже приходится замереть за широкоплечим мужиком в глупой гавайской рубашке, потому что ее замечает Прешес. Венеция прижимает палец к губам, поймав взгляд подруги, и та, кажется, все понимает, потому что она принимается отвлекать Пита с большим усердием, демонстрируя очередное танцевальное па.
Еще несколько шагов. Мэдли проскальзывает между яростно целующейся парочкой, и теперь она совсем близко.

Ведьма замирает у него за спиной, на мгновение позволяя себе полюбоваться результатами стараний подруги. Музыка гремит так, что вибрация проходит сквозь грудную клетку, а в воздухе висит густая смесь чужого парфюма, табачного дыма и пролитого алкоголя. Она осторожно поднимает руки, почти касаясь пальцами его плеч, а потом резко разворачивает его к себе, не давая толком понять, что происходит, и закидывает обе руки ему на шею.
- Попался, Петтигрю!

Она смеется прямо ему в лицо, так близко, что между ними остается буквально несколько дюймов. От нее пахнет лаймом, а на губах еще теплится остаток водки. Несколько светлых прядей падают ей на щеки, и Венеция нетерпеливо отбрасывает их коротким движением головы.
А в следующую секунду она подается вперед и целует его.
Этот поцелуй разительно отличается от того, что оставил на его щеке тонкий след ее помады. Он выходит порывистым, теплым, жадным. Блондинка крепче смыкает руки у него за шеей, удерживая равновесие, а потом касается его губ еще раз, будто в подтверждение своих намерений. Еще секунда, и вот уже ее язык у него во рту, а ее дыхание словно прерывается, кружа голову безудержным танцем. Она отстраняется, когда дышать становится попросту нечем.
- Ну, вот! - кричит она ему в самое ухо, даже не думая убирать руки с его плеч. - Я же говорила тебе, что не пройдет и часа! А ты не верил. Теперь, Пит, ты достаточно пьян, чтоб потанцевать со мной?
Но ответ ей как будто бы и не нужен, потому что она прижимается к нему уже всем телом, снова целуя.

Отредактировано Venetia Madley (2026-10-15 22:35:39)

Петтигрю удалось удивить ее. Нет, поцелуи здесь были вовсе не при чем, их она ждала, как ждут дождя в апреле. Больше того, их она хотела и чувствовала это приятным томлением в груди, опускающимся жарким теплом в живот и ниже. Он удивил ее тем, как целовался. Переходя от растерянного, как будто осторожно в ледяную воду заходил и не понимал, то ли хочется ему дальше идти, то ли еще рассматривал вариант отступления. А потом - внезапно - освоился. И руки держали ее за задницу так уверенно, что Несс могла точно сказать, короткие уроки Прешес остались усвоенными. Венеция, привыкшая к тому, что она задает тон, насладилась его крепкой хваткой и даже глаза на миг прикрыла, чуя, как крепчает у него между ног, достаточно только прижаться бедром посильнее. Пару раз Мэдли даже приоткрывала глаза, но исключительно для того, чтоб убедиться, тот ли это самый мальчишка, который еще полчаса назад отчаянно втягивал голову в плечи, стараясь слиться с обивкой потертого дивана. И осознавать это было куда приятнее, чем она могла бы себе это представить.

А дальше вечер начинает стремительно терять всякое сходство с приличным мероприятием. Сначала они снова танцуют, потом пьют, кажется, снова танцуют. Но она четко ощущает руки Питера где-то около себя, и как ей хорошо всякий раз, когда он начинает держать ее чуть крепче, настолько хорошо, что в голове проскакивает мысль о том, как сильно хочется, чтоб эта ночь не заканчивалась никогда. Но клуб остается позади. Лондон встречает их холодным ночным воздухом, который забирается под одежду, целует разгоряченные лица, пахнет мокрым асфальтом, бензином и табаком, той немыслимой свободой, которая существует в максимально короткий отрезок времени между полуночью и рассветом. Фонари плывут янтарными пятнами, каблуки Венеции грохочут по тротуару, а сама она виснет на руке у Пита, пока в какой-то момент он просто не подхватывает ее под колени, дабы его светловолосая подружка не сверзлась с очередного бордюра.
В квартире Прешес пахнет благовониями, сладкими духами, старым деревом и чем-то подозрительно подгоревшим. На стенах висят афиши музыкальных групп, возле дивана громоздится стопка пластинок, а на журнальном столике соседствуют засохший букет, раскрытая Библия и розовая чашечка в горошек с таким количеством окурков в ней, что становится понятно, откуда, в принципе, воняет.

- О, смотрите-ка, святое писание, - указывает на Библию Несс, - Колин, дорогуша, папочка будет очень гордиться тобой.
Друг, словно по команде, достает из кармана маленький пакетик с белым порошком, Венеция лишь выразительно приподнимает брови, а Библия оказывается в центре весьма сомнительного для праведности развлечения. Мэдли, наблюдая за тем, с какой сосредоточенностью сын пастора распоряжается своим сокровищем, не может удержаться от замечания:
- Знаешь, Кол, я всегда подозревала, что ваши семейные чтения проходят куда интереснее, чем ты рассказываешь.

Ведьма наблюдает, как он вытряхивает на гладкую страницу немного порошка, как тот ложится ровными дорожками на древний текст, и было в этом что-то абсолютно ритуальное, словно они причащаются, но не вином и облаткой, однако, с тем же благоговением. Блондинка склоняется над книгой первой, втягивает дорожку, и мир на секунду становится четче и ярче, будто-то кто-то с той стороны стекло протер.

Играет музыка, значит, Грейс добралась до проигрывателя и сейчас будет требовать всех снова танцевать с ней за компанию, но покуда она изучает новинки, которые многочисленные ухажеры притащили в логово Прешес, Венеция скручивает косяк. Ее ловкие пальцы двигаются аккуратно и прытко, требуется буквально полминуты, прежде чем она подносит его к губам и затягивается. Дым идет вниз, к самому дну ее легких, разливаясь внутри теплом. Пит смотрел на нее так, будто она какой-то небывалый фокус ему показывала, но ровно до того момента, как она протянула косяк ему. Забирать самокрутку из ее пальцев он не стал, скользнул разве что по ним рукой, а потом Венеция даже не сразу поняла, что произошло. Его язык скользнул по коже ее руки, он обводил губами ее пальцы медленно, по одному, словно пробовал на вкус. Ведьма почуяла, как внутри у нее что-то дернулось, очень резко и неожиданно, как если бы в темной комнате внезапно свет включили. Она вспомнила его руки на своей заднице в клубе, как властно он прижимал ее к себе, словно имел на это какое-то право, как он стеснялся своей реакции, которую она чуяла сквозь джинсы, а теперь он сидел рядом с ней, курил траву из ее рук и облизывал ее пальцы так, будто это было самым обыкновенным для него днем. А она…она заводилась, с каждой секундой, с каждым прикосновением его языка к ее коже. Все это было слишком нелепо и неправильно, но Венеция неожиданно чувствует, как где-то под ребрами вместе с травным дымом от косяка у нее разливается странное щекочущее тепло.

- Иди сюда, - хрипло произносит блондинка, расстегивая его рубашку чуть глубже и высыпая дорожку белого порошка прямо на его крепкую выступающую ключицу, которую заметила еще тогда, когда вешала цепочку ему на шею. Питер замер, будто спугнуть ее боялся, а она наклонилась и жадно втянула порошок с его кожи, пуская следом собственный язык, чтоб собрать остатки. Он вздрагивает, а Венеция поднимает голову и смотрит прямо в его затуманенные дурью и впечатлениями глаза. В них нет страха или растерянности, но есть удивление и…голод.
А потом он наклоняется к ее бедру. Когда она сняла джинсы? Она ли их сняла? Или он? Но вот его губы на ее коже, и его нос буквально расплющивается о ее бедро, вдыхая порошок жадно с тихим стоном, от которого Несс запрокидывает голову и выдыхает в потолок, до того интимно и неправильно, но так чертовски хорошо от всего того, что происходит.

Где-то у дверного проема, ведущего в комнату, стонет Прешес - громко, пронзительно и очень ритмично, пока Колин бормочет ей что-то в такт. Эти звуки мешаются с музыкой, под которую раскачивается из стороны в сторону Грейс, с ритмичным звоном бутылок и с ее собственным дыханием, становившимся слишком прерывающимся. Ее руки уверенно тащат прочь его рубашку, потом брюки, не глядя, словно они опаздывают, Питер путается в собственных руках, что она почти смеется. И рассмеялась бы в какой-то другой момент, но не сейчас. Венеция чувствует его, такого твердого, горячего, готового, что ее губы округляются в беззвучное “ого”, когда она опрокидывает парня на диван, усаживаясь сверху. Ее тело отвечает на малейшее его прикосновение, думать попросту некогда.
Несс опускает руку между ними, касается его легко, чтоб направить, ведь она уже практически заливает его бедра собой от нетерпения. Но оказывается, что достаточно всего одного почти невесомого движения, Питер выгнулся, как от удара током, и кончил ей прямо в руку, так судорожно и отчаянно, будто бы держался до последнего и не смог. Растерянность на его лице и приоткрытые губы, словно он приготовился извиняться, были, наверное, самым честным, что она видела за этот вечер.
- Э-э-эй, - тихо протягивает ведьма, вытирая ладонь о собственную задницу и наклоняясь к его покатому лбу своим лбом. Это было так неожиданно мило, что ее губы, уже давно оставшиеся даже без остатков помады, касаются его переносицы под аккомпанемент истошных воплей Прешес, - ничего страшного, Пит, слышишь меня? Эй, посмотри на меня.

Отредактировано Venetia Madley (2026-10-23 18:46:08)