Выдыхаешь и большая шляпа мягко приземляется на голову. Твои волосы спутаны от долгого бега и на лице царапины.
Совсем не страшно и ты смотришь на мальчика перед собой. Он ждёт очереди. Кажется, что его волосы взъерошены так же, как твои, а в глазах запуталась глухая и тихая пустота. Тебе хочется развеселить его и ты корчишь смешное лицо, вытягивая губы уткой, а потом возвращаешь к нему взгляд пронзительных голубых глаз. Он смущённо улыбается. Шляпа громко говорит: "Гриффиндор" и ты встаёшь, пока львы аплодируют, бежишь к ним и тебя обнимают.
Здесь, как дома. Здесь и пахнет домом. Кажется, что в волосах каждого запутались ветер и счастье.

- Эй, я Харви. - произносишь спутанной макушке.
- Я...Римус. - смущенно отвечает он.

Так странно, что больше вы с ним толком не общались. Хлоя словно бы забирает тебя у него, улыбается и обнимает, а потом тащит по бесконечным и большим коридорам, слишком большим для маленькой тебя, но спустя годы ты становишься выше, пробегаешь мимо него быстрым ветром. Коленки разбиты и из них сочится кровь. Ты слишком много летала и неудачно упала, но ты знаешь, что заживёт, выпускаешь ладонь, касаясь росчерков его теплого воздуха и уносишься вперёд.

Смех и шутки, тяжёлые учебники и желание парить, громкий удар по столу и твой смех, минус пять баллов Гриффиндору от учителя. Римус вскользь касается тебя взглядом и ты снова корчишь смешную гримасу, как тогда, перед распределением, но он больше не смеётся. Кажется, в нем разрослась та самая пустота, стала ещё больше, занимая душу. Он выглядит измученным и бледным, весь а царапинах, как ты тогда и ему совсем не смешно. Не смешно и это почему то задевает тебя. Ты хмуришь брови и возвращаешься к книге. Он всегда к ним словно примагничен.

"Разве читать плохо? Он просто хочет знать больше". - произносит папа и ты злишься, что он защищает этого тихого мальчика.
Тебе двенадцать. Ты доказываешь отцу, что это было смешно и Римус просто чёрствый, но вдруг вспоминаешь измученное лицо и замолкаешь.
"Но все равно ты смешнее всех показываешь утку". - добавляет отец и ты расплываешься в улыбке.

После каникул ты играешь в глупую игру и Джек целует тебя. В его губах мерзлое детство и яблони, приколотые к земле.
Холодно.
Ты ежишься и сильнее прячешь ладони в свитер, честно отвечаешь ему, что больше не будешь целовать.

Проходит время. Ты становишься старше и резче, крепче сжимаешь метлу, сильнее дерешься и бьешь, смотришь на Римуса. Он все так же устал, словно его жизнь - нескончаемая бессонница, но ты же не будешь строить ему гримасы и показывать ту дурацкую утку. Тебе же не двенадцать.
Глупости какие-то. Маленькая Харви внутри хмурится. Она правда считала, что это смешно и поднимает настроение, но ты - больше не она. Да и ему давно не смешно. Какой в этом смысл?

Вы окончательно расходитесь, как две линии - теплая и холодная. Ты бьешь Джека по лицу, а потом плачешь. Он предал тебя и тебе гадко. Ты так редко дерешься первая, но пощёчина не считается, утопаешь в небесах, все чаще ходишь в дуэльный клуб, концентрируешься и побеждаешь, побеждаешь - и так по кругу.
Все так же любишь прикасаться, но ваши линии с Римусом так давно разошлись. Между вами километры уроков и дел.

- Почему ты не можешь влюбиться, Харви? Это же так легко. Вокруг так много симпатичных мальчиков.
- Потому что мне это не нужно, Хлоя. Мне нормально одной. Я привыкла.
- Ты просто всем отказываешь.
- Возможно.

Проходит еще несколько месяцев. Ты летаешь наверху и светишься голубой линией сквозь пасмурные небеса, дерешься, потому что тебя оскорбил этот гадкий ублюдок, срываешься вниз и чертишь голубым сквозь потухшую осень, вдруг видишь Римуса и делаешь то, что не делала все эти годы - грубо пересекаешь его линию, пока вы сходитесь в крест на карте, место, отмеченное ударом и падением, место, где он тебя поймал.

...

Зелье разогревается и нервно пускает пузырьки на дне котла. Он горячо целует тебя в губы, а ты по привычке запускаешь пальцы в его волосы. Твои вьются беспокойными волнами, мягко струятся по мантии, в глазах жжется морское солнце. Бесшумно перехватываешь его ногами, сидя на столе, прижимаясь ближе, пока он стоит перед тобой и звучно выдыхает. Его пересохшие губы покрываются невесомой сеткой морской воды и ты продолжаешь целоваться, оттягиваешь его нижнюю, улыбаешься.
И зачем вы снова начали варить зелье, если все с самого начала было обречено на провал? Это же просто по бред.

- Оно сейчас снова сгорит и нам надо будет чистить котел, ты понимаешь? - тихо произносишь, оставляя на его губах мягкие, рваные поцелуи.
Как с ним можно не целоваться, когда он так близко? Это просто невозможно. Так же, как и приготовить другое зелье и не сжечь его. Котелок издает беспокойные звуки, пуская едкий дым.

Черт.

Вы громко кашляете и начинаете задыхаться. Римус стаскивает тебя со стола и пытается закрыть от дыма своей мантией, но едкий пар уже проник в носоглотку. Голова кружится, в лёгких так тесно, в висках звон. Надо выключить огонь. Это - единственное правильное решение, но тебе вдруг становится так смешно, просто невыносимо. Ты начинаешь кашлять, привлекая его внимание, пытаешься сдержаться, но кашель так уверенно перерастает в хохот, который вырывается из горла и ты смеёшься, абсолютно не понимая, что происходит, но не можешь себя контролировать. Он спрашивает, что происходит, пока ты впиваешься взглядом в языки пламени за его спиной.
Все на редкость хреново, Римус. Веришь?

- У нас горит котел! - указываешь пальцем за спину оборотня на разрастающиеся языки пламени.
Так смешно. Почему так смешно? Он резко подбегает к котлу и тушит его заклинанием. Ситуация и правда идиотская и тут правда можно рассмеяться уже даже потому, что зельевары из вас хреновые, но кажется, что дело не в этом. Кажется, все дело в ядовитом дыме, который так быстро вскружил голову, выбивая рассудок.

- Эй, а помнишь, когда нас распределяли я показала тебе утку? - неожиданно спрашиваешь и продолжаешь смеяться. Сама не знаешь, почему вдруг произнесла это, но воспоминания резко заполнили голову.

- Римус, мы явно надышались какой-то дрянью. Мне так смешно. А ты какого черта смеешься?
Странный вопрос, потому что все это так предсказуемо. Он ведь тоже надышался чертовым, едким дымом.
Черт, он такой милый, когда смеется. Это просто незаконно.
Незаконно.

Отредактировано Harvey Ryder (2025-11-11 14:22:03)

Так странно, что раньше я не замечала тебя. Теперь это все так странно.
Ты слишком хорошо, прятался, знаешь? Если бы мы играли в маггловские прятки, то я бы так долго искала тебя.
Если на секунду представить, что мы бы играли с тобой детьми, то я смеялась бы и пыталась спрятаться за белой шторой, а ты бы все время находил. Я бы скрывалась за прозрачной шторой не потому что хотела проиграть, а просто для того, чтобы ты никогда не потерял меня, чтобы точно знал, что я так близко.

Если бы я искала тебя, то шла бы по следам твоей теплой осени, проваливаясь в сухие ямы и царапая ладони, я бы искала тебя так долго, но все равно нашла бы.
Просто потому, что ты всегда оставляешь шлейф из тепла и осенних листьев, ты всегда оставляешь его, чтобы я тоже нашла тебя.
Мои остывшие пальцы бы так хорошо чувствовали твое тепло, а твои - мой бесконечный холод. Мы бы нашли друг друга в любой из комнат, во дворе в сарае.

Почему не раньше? Неужели, ты не видел меня? Стоило лишь только поднять взгляд на холодные небеса, поднять и рассмотреть рваную вспышку, росчерк голубой молнии, присмотреться сильнее и не побояться обжечь глаза. Ты бы увидел меня там, увидел бы мои глаза и мои волосы, которые морозными мягкими иглами раздувает ветер, ты бы увидел меня, но, кажется, что ты всегда смотрел лишь вниз. Когда прячешься ото всех так сильно боишься посмотреть вверх, когда по настоящему прячешься, то смотришь лишь на ладони и корни дерева. Ты слишком долго смотрел вниз, ты слишком долго прятался, мой милый Римус, но узорчатые корни, достигая воды, пускают рябь и я почувствовала тебя, почувствовала и нашла.

Я нашла тебя там, на земле. Там, где ползут вереницей муравьи, там, где листья мягко колят друг друга, там, где ботинки вырезают неровный след и опадает дыхание, птицы отталкиваются от земли, пока на кончиках крыльев остается чернозем. Я дотронулась и ты поднял взгляд наверх. Твоя осень столкнулась с небесным морем и глаза были такими потухшими и бледными, остывшими окнами, которые пытаются уснуть и забыть. Тихими комнатами, комнатами, в которых так много боли и себя. Я была в таких комнатах, знаешь? И я всегда открывала в них окна, запуская внутрь море и небо.
По другому я не могу.

Знаешь, мне кажется, что это должно было случиться. Как случается шторм или первая рана. Твой первый поцелуй должен был быть нелепым и неловким, но пожары так быстро достигли небес. Я изменила его, твой первый поцелуй, и мне не стыдно.
Все потому что ты дождался.

Как это было, Римус? Неужели ты не пытался повзрослеть, как тысячи мальчиков, неужели не думал, каково это, когда чужие губы касаются твоих губ? Кажется, что тебе было бы слишком жарко, жарко и страшно со всеми кроме меня.
Я все ещё помню тот коридор, я помню где именно и иногда замираю, когда прохожу мимо, всматриваюсь в кромку стены, пока Хлоя тащит меня куда то вперёд. Она знает, что теперь мы с тобой и так часто говорит, что я сошла с ума.
- Ты можешь не пялиться на него при всех?
- Не могу.
- Сосредоточься.
- Хлоя, я не могу!

Интересно, ты чувствуешь это? Когда я мягко касаюсь тебя взглядом, когда приоткрываю губы, вспоминая тот день? Все было так пронзительно и жарко. И этот вечер. Он просто свёл меня с ума, выпивая рассудок. Почему ты прятался от меня, Римус? Я бы никогда не причинила боль.

Улыбаюсь и целую тебя в бледный росчерк на коже, шрам, который я в первый раз заметила, когда мы упали. Зелье стремительно превращается в ядовитую дрянь. Не нужно было даже пытаться. Зельевары из нас просто ужасные, хотя оно практически базовое. Я его уже варила несколько раз. В маленькой комнате дома.
Тогда я так злилась, пыталась смешать ингредиенты, как нужно, но ничего не получалось. Слишком быстрые движения, слишком мало сосредоточенности, слишком много полок с зельями, стеклянными колбами, когда хочешь просто разбить половину из них. Густой пар поднимался к лицу, затапливая прозрачным молоком щеки и ресницы, пальцы, которые вцепились в стол в попытке обрести самоконтроль. Я вышла оттуда в пыли и саже, со спутанными волосами и протянула пузырек маме. Она хотела сказать, что оно хорошее, но не идеальное, потому что цвет должен быть насыщеннее, но увидела, как полыхают огни в моих глазах, улыбнулась и сказала, что вышло отлично.
Отлично.
Я нахмурилась и вышла из комнаты, вернулась, чтобы сварить это чертово зелье в четвертый раз, чтобы приготовить его лучше всех. Она мягко взяла из моей ладони пузырек, подняла его наверх и зелье внутри начало переливаться в лучах вечернего солнца.
"Харви. Это очень хорошо. Просто идеально".
Идеально. Это именно то, что я хотела услышать, но сейчас мне абсолютно не важно, каким получится это чертово зелье. Рядом с тобой ничего не важно. Да ты и сам совсем не стараешься. Куда пропал тот Люпин, который хотел всегда быть лучшим? Растворился на дне котелка.

- Я хочу тебя поцеловать. - шепчу в тихой аудитории. На занятии так много учеников и профессор застыл у преподавательского стола. Все сосредоточенно пишут и думают о чем-то, но у меня никак не выходит. Пустая, горячая бесконечность рассыпалась по тетрадке, выползая за поля. Я не могу ни о чем думать, совсем не могу. Океан снова застилают красные языки пламени. Оборачиваюсь и смотрю на тебя. Почему мне кажется, что ты меня услышал? Почему по радужке твоих глаз тоже расползаются пожары, а на бледных щеках проступил румянец.
Ты и правда слышал меня? Ты настолько хорошо слышишь? Черт.
Становится даже стыдно и я закрывают лицо ладонями, смотря в капкан из темноты, прикусываю губы и выдыхаю, пока слова сами сплетаются в горячий шепот. - Я так сильно хочу поцеловать тебя, Римус, слышишь?
Ты снова слышишь меня?

- Там, на уроке..Ты слышал, что я говорю? - прикусываю губы, пристально рассматривая, тебя, пока ты прикрыл глаза.
Скажи мне. Скажи, что не показалось и что я не сошла с ума.
Едкий дым поднимается к потолку, заполняя комнату. Мы кашляем и ты пытаешься закрыть меня своей мантией, а теперь...

- Я не буду показывать утку! - серьезно произношу и снова начинаю смеяться. - Тебе понравилось только на распределении!
Нет, ну правда. Какого черта? Мне не девять и я уже так давно не кривлялась. Это просто незаконно - просить меня об этом. Мне не девять, но я так стремительно превращаюсь в капризного ребенка и хмурюсь. Смех снова так быстро подкатывает к горлу.

- Ханни? Да ты просто издеваешься! - заливаюсь громким смехом, прикрывая лицо. Раньше я обижалась на тебя за это, но теперь так смешно. Да и обижаться на тебя я больше не умею. Разучилась, кажется. Ты и правда так услышал? Черт. Это действительно смешно. - А переспросить ты мог? Римус!
Я помню, как в ответ назвала тебя Шлюпин и от этого становится еще смешнее. Если это только возможно.

- А я как то раз назвала Дамблдора "Директор борода". До сих пор помню его взгляд. После этого мы с Хлоей только так его и называем. И почему он тогда не снял очки с факультета? - смотрю на тебя и улыбаюсь. От смеха болит живот. Ты шутишь про то, что нам больше не разрешат учиться вместе и я снова смеюсь.
- Ну, а мы их не спросим.

Быстро подхожу, сокращая расстояние. В глазах полыхают огни.

- Знаешь, что? Я покажу тебе утку. Только если ты очень меня попросишь. Или сделаешь что-нибудь приятное. Например.. - провожу языком по твоей шее, останавливаюсь и целую, оттягивая бледную кожу. Но это просто невозможно. Невозможно сосредоточиться. Черт.
Останавливаюсь и тихо смеюсь. Ты тоже. Бред какой-то.

- Черт, как нам теперь целоваться? Пошли сделаем что-то безумное.

Я вижу, как ты краснеешь, когда утыкаюсь в тебя взглядом. Все это напоминает одну их наших бесконечных игр, но теперь эта построена на терпении. Терпении, пока пустота так бесшумно обволакивает тебя, отделяя от меня тонкой шторой, шторой, в которой бы я запуталась, если бы ты искал меня, запуталась и тебе не составило бы труда затянуть ее крепче, сковывая меня и сказать: "поймал".

Я смотрю на тебя, на то, как красный румянец расползается по твоему лицу и представляю, как мы могли бы бежать вместе, сбегая от морозного ветра и фонарей. Твои ладони так спокойно лежат на парте, но я вижу, как ты бы мог прикасаться к моему лицу, растапливая холод и снег, как мог бы прикасаться ко мне. Я все ещё помню твои прикосновения, помню тебя и когда ты смотрел сверху, я помню твои пальцы на моих красных щеках, помню, твои пальцы, которые касались меня ниже живота, пальцы, которые спокойно держат перо, чтобы разукрасить лист в резкий и жадный всплеск ожидания, рябь по холодной воде.
Я вижу, как ты сдавливаешь его, продолжаешь смотреть и это сводит меня с ума. Отворачиваюсь и пытаюсь сосредоточиться. Не выходит. Как далеко ты должен быть, чтобы я о тебе не думала?

Губы снова тихо произносят эти слова, пока я пытаюсь успокоиться и скрыться от жара, но он найдет меня везде, словно простуда, лихорадка.

И вот сейчас я смеюсь, смеюсь, пока попытки вернуть себе серьезность скулят у левого плеча. Ты не ответил слышал ли ты меня, но я точно знаю ответ. Зачем я вообще спросила? Хочется тебя проверить и я хитро улыбаюсь, отхожу в другой конец кабинета, смотрю на тебя и едва шепчу.

- Ты же понимаешь, мой дорогой Люпин, что я буду провоцировать тебя. Говорить тебе шепотом всякие пошлости. - смеюсь, а потом подхожу к тебе, говорю, что если хочешь увидеть утку, то должен сделать что-нибудь приятное, хотя тебе даже делать ничего не надо. Самое приятное во всем мире - ты. И я не знаю, что будет с нами дальше Римус. Главное, что я нашла тебя. За это я готова все вытерпеть. Даже бесконечные уроки без твоих поцелуев, даже ночи, когда ты не рядом, когда между нами так много стен, словно кто-то умножил их заклинанием. Так много стен. Я буду лежать в своей кровати, смотреть на полоток и думать о тебе. Ты будешь делать то же самое и я это знаю. Точно так же, как знаю, что ты слышал меня. Про это даже не нужно говорить.

Утка. Как глупо. Я и правда считала это смешным? А ведь действительно, утка всегда выходила забавной. Я даже в Хогсмиде обещала ее показать, но не сделала этого. Брайан до сих пор говорит в шутку, что я обманщица, но и медовуху я за это не взяла. Все было честно. И вот сейчас снова эта чертова утка. Так жалко, что после этого мы не подружились. Я все еще жалею, что тебя не было раньше, но сейчас мы как никогда похожи на двух детей. Твои волосы такие же взъерошенные и в глазах все так же жжется осень. Только в детстве я никогда не поцеловала бы тебя в шею так, как сейчас, не так сладко и горячо. Но ты бы точно позволял гладить себя по голове и я запускаю пальцы в твои волосы, улыбаюсь. Снова так сильно хочется смеяться и я тихо хохочу.

Староста. Точно. Ты ведь был старостой.

- Мистер староста, не наказывайте меня! - громко смеюсь, - О, нет, мистер староста, я искуплю свою вину!
Это так забавно. Ты сталкиваешь котелок и он падает на пол с громким звуком, вертится стальным дном и я округляю глаза, снова смеюсь, когда ты рвешь свой конспект.

- Что ты делаешь? Тебе придется его переписывать! Хотя, можно же просто обойтись заклинанием. - сгибаюсь пополам от смеха.
Черт. Римус. Ты просто идеальный. И мне так нравится, когда ты творишь глупости. Кажется, этот ядовитый дым и правда сводит с ума, но если я сойду с ума с тобой, то это будет замечательно.

Я буду вспоминать этот день. И этот кабинет, когда будет очень грустно. Почему-то мне кажется, что однажды должно стать так грустно. Не знаю, почему, но внутри что-то сжимается. Все ведь будет хорошо. Мне плевать, как станет однажды, но я знаю, что все будет хорошо. И я буду помнить тебя, я всегда буду помнить тебя и этот кабинет, клочки твоего доклада и погибшее зелье, умерший котел, который прилип металлической мухой к полу, я буду помнить нас.
Всегда.

Ты говоришь про Хогсмид и я прыскаю от смеха, вспоминая Гэрри. Черт, откуда эти мысли. Как ты мог предложить такой идеальный вариант?
Улыбаюсь и кладу ладонь тебе на плечо, заглядывая в глаза.
- Ты хоть понимаешь, какой ты прекрасный, Римус Люпин? - провожу ладонью по волосам, а потом мягко целую в щеку.
- Запомни нас. Сейчас. - Как запомнила я. - Обещай, что запомнишь. Пошли.
Отстраняюсь и вытягиваю губы уткой, издавая смешной звук, закатывая глаза, смеюсь и тяну тебя за руку. Этот кабинет стал слишком скучным. Дверь захлопывается, пока на полу обиженно лежит черный, подгоревший котелок.

Я тяну тебя за собой и мы срываемся на бег, громко смеемся. Территория школы все еще пытается ожить после долгой зимы и под ногами грязь. Остатки снега засыпали кроны деревьев и черная земля кажется такой голой.

- Хочешь маггловский анекдот? - громко хохочу, когда мы останавливаемся у дерева. - Одна пиявка звонит другой по маггловскому телефону и говорит: "Я тебя не отрываю?". - заливисто смеюсь. Снова болит живот. Воздух выветривает токсичный дым из легких, но так быстро действие не заканчивается. Такой тупой анекдот и я бы все равно засмеялась, но сейчас он кажется еще смешнее. Просто идиотский.

Мы идем по дороге и я все так же смеюсь и держу тебя за руку, а потом мы останавливаемся.
- Пойдешь со мной или подождешь? - задаю вопрос, но потом тащу за собой. - Ты должен это видеть, ладно.
Я не оставляю тебе выбора, но это и правда будет весело. Посетители о чем-то громко переговариваются и подхожу к стойке с алкоголем.

- Эй, Гэрри! Привет.
- Харви. Моя любимая неуемная девчонка. Ты почему не в школе?
- Занятия уже закончились.
- А, я просто заработался. Посетителей, как всегда много. - он копошится с бочками, наливает медовуху в бутылки и относит к бару.
- Гэрри, я сегодня серьезно настроена.
- Да что ты. Меня это уже пугает. Пожалей мой бар.
- Я покажу тебе утку, если ты скинешь цену на бутылку огневиски. - широко улыбаюсь.
Молодой парень выглядывает из-за стойки. Его лицо усыпано веснушками и рыжие волосы взъерошены.
- Что она сказала, Гэрри? - интересуется он.
- Что покажет утку за огневиски. - улыбается старший Дэвис.
- Ну, конечно, - закатывает глаза Брайан. - Верь ей больше. Она так уже говорила. А потом просто ушла.
- Эй, я оставила медовуху. И нет. Сегодня я совершенно серьезно. - хмурюсь, а потом улыбаюсь. - Но если вы не заинтересованы... - театрально выдыхаю.
- Мы отдадим бутылку бесплатно, если покажешь всем. - широко улыбается Брайан и я бросаю взгляд на Люпина.
- Милый мальчишка. - одобряюще кивает Гэрри. - Он ведь с тобой?
- Да. Тащи табурет, Брайан.

Рыжий быстро выскакивает из-за стойки и ставит табурет перед баром.
- Сегодня лучший день! - смеется он и становится немного впереди, чтобы видеть. Гэрри встает по правую сторону.
- Дамы и господа, - громко произносит рыжий. - Прошу вас поприветствовать бесспорный талант мисс Райдер!
Все оборачиваются и мне становится неловко. Я улыбаюсь, прикусываю губы и становлюсь на табурет, смотрю на тебя. Люпин, клянусь, следующее безумство точно за тобой! Вытягиваю губы и громко крякаю, закатывая голубые глаза. Люди в баре смеются. Пространство озаряет вспышка фотоаппарата. Я округляю глаза. Рыжий смеется и вытаскивает фотографию. Теперь просто отлично. У него есть фото моего позора. Но все равно очень смешно. Смеюсь и спускаюсь с табурета. Гэрри приносит бутылку.
- Черт побери, Райдер, ты была прекрасна! Я повешу это к другим смешным фото в баре. - смеется Брайан.
- Римус, это Брайан. А это Гэрри. - улыбаюсь и представляю Люпина старым друзьям. Они улыбаются и пожимают руку.

Куда теперь, Люпин? Мы должны это выпить.

Отредактировано Harvey Ryder (2025-11-19 02:04:54)

Зачем мне кто-то еще? Зачем? Мне больше никто не нужен, слышишь? Никто не согреет меня так же, как ты, никто не сможет быть таким же, как ты. Никто.

Мы сбегаем по грязной земле, путаясь на ней, как две птицы, сбегаем под старое дерево, дерево, которое видело так много. Смех и предательство, чьи то слезы, слышало чьи-то крики, но покорно молчит, склонив голову под пасмурным небом. Дерево, которое так упорно и смиренно ждет весны, чтобы снова распустить зеленые листья и задыхаться под голубыми небесами.
Оно здесь и оно ждет свою весну. Точно так же, как я буду ждать тебя. Всегда.
Чужие ладони такие холодные и только твои приносят тепло, чужие ладони стали такими пустыми, бессмысленными и черными, а на твоих - роспись горячей, золотистой осени, которая пустила штрихи до самых пальцев.

Я не знаю, что будет завтра, не знаю, что будет потом, но даже, если я буду погибать на дне самой глубокой ямы, даже если буду там погибать, я буду звать только тебя. Потому что я не знаю уже других имен. Твое имя навечно отпечаталось в моей голове, пустило сверкающие, золотистые линии по воде. Твое имя навсегда останется во мне. Так же, как и мое в тебе, хоть ты и произносишь его намного реже. Я знаю, что оно там, внутри, расползлось красивым ледяным узором на твоих осенних окнах, пока рядом шумят волны. Твои кролики пахнут морской солью и прибоями, а мои киты расцвели золотистыми узорными цветами. Это все мы. Мы создаем целый новый мир, мир осени и океанов, невероятно красивый мир.

Ты только посмотри, посмотри, как под холодными небесами виднеются золотые плавники, как черные деревья становятся белыми, пока из затягивает кружевом соли.
Посмотри. Ты видишь?

Я смеюсь с твоей шутки. Она тоже кажется дурацкой. Интересно, когда ты впервые услышал ее. От кого? Как громко они смеялись? Тебе было смешно? Я  расхохоталась, потому что шутка от папы про пиявок такая глупая. А вдруг тебе было совсем не смешно, вдруг тебе было так грустно, что улыбка даже не коснулась твоего лица и ты ушел к себе, закрылся и лег на кровать, чтобы поскорее уснуть? Мне бы хотелось быть с тобой. Мне так сильно снова хочется быть с тобой в каждый миг твоей жизни, чтобы рассмешить, чтобы обнять, когда совсем не смешно, а больно.
Прости, что меня не было так долго, Римус. Ты меня простишь?

Мы быстро заходим в бар. Я тут ко всему привыкла и часто проводила время, когда было грустно, но не для того, чтобы напиться. Сквозь запах алкоголя я всегда различала запах старых сосновых досок, а я так люблю этот запах. Раньше любила очень сильно. Но сейчас все это в прошлом и бар стал отголоском памяти, местом, где мы дурачились с Брайаном, разливали повсюду медовуху. На том столе все еще остался неровный след от огня, которым я обожгла дерево.

Это место было абсолютно безопасным для меня, но я не знала, что станет таким чужим и опасным для тебя.
Тогда еще не знала. Прости, что привела сюда. Лучше бы мы остались у погибшего котелка. Тогда бы все было проще, тогда бы ты так не принюхивался к чужому. Мы заходим внутрь и я различаю блеск твоих глаз, тот самый блеск, который люблю, который заметила еще в больничном крыле, но подумала, что показалось. Он напоминает мне о доме, в окнах которого так долго не гасят свет, что его становится видно за километры, пока он глухо, но так маняще полыхает оранжевым солнцем. Твой полыхает луной. Кажется, что твоя луна всегда была не серебристой, а оранжевой.

Я вижу улыбку. Такую чужую улыбку, потому что слишком сильно знаю тебя. Внутри что-то сжимается. Проржавевшие, туго натянутые струны осени царапают пальцы. Ты не хочешь быть здесь. Тебе неуютно и это ощущение отбивает нервный ритм внутри моей груди.
Не хочу, чтобы было так. Я не хочу, чтобы ты был там, где для тебя все такое чужое. Но ты ведь сам подтолкнул меня к этому. Это должно было быть весело, но я вижу, как ты делаешь шаг назад, пытаясь спрятаться в ворохе сосновых досок, спрятаться и исчезнуть. Ладонь сама скользит по воздуху и я вытягиваю ее, словно нас разорвали, нахожу взглядом тебя, давая понять, что все хорошо. Ничего не случилось. Никогда не случится, пока я рядом, слышишь?

Показываю утку и спускаюсь со стула. Брайан говорит, что получилось отличное фото, но я смотрю лишь на тебя, улавливая каждое движение. Смех посетителей становится таким режущим и холодным. Он всегда был таким?
Ты не хочешь пожимать руку Брайану. Безвредному Брайану, которого я так хорошо знаю. Для тебя он чужой. Все здесь чужие.
Как я могла забыть? Дружба лишь одна, влюбленность лишь одна, первый поцелуй лишь один. Ты всегда так точно выбираешь того, кого нужно и не подпускаешь чужих, словно они придут и заберут, подпалят кожу факелами. Люди бывают такими злыми, когда хотят убивать волков, люди такие злые и ты видел это так много раз. Мне хочется отвлечь Брайана, чтобы он перестал, но рыжий так упорно тянет ладонь для рукопожатия. Он никогда не отличался тактичностью.

Я здесь, Римус. Посмотри на меня. Я все еще здесь, слышишь? Все хорошо. Я не позволю никому сделать то, что не хочешь, я запрещу каждому, слышишь? Римус, я здесь, смотри. Услышь шум прибоя, шум соленой воды, услышь меня. Римус! Смотри на меня.

Паб такой громкий. Так много чужих, жалящих голосов и все это начинает напоминать кошмар. Теплое пространство так быстро стало похоже черную яму с тысячей изуродованных лиц. Так много лиц. Они кричат и жалят голову.

Тебя отталкивают. Пространство сужается в жалящий и черный терновник. Сквозь голоса пробивается шум океана и мои глаза вспыхивают, полные ярости от того, что тебя тронули, полные морского безумства, как у самой злобной богини, которая через секунду съест все черные корабли.

Я резко сокращаю расстояние, выдирая тебя из толпы, пуская по траектории круга, бесконечного защитного цикла, пока серебрянные волосы подлетают вверх, вытягиваю в пустое пространство у окна и воздух вокруг нас вспыхивает и закрывается золотистым щитом. За стеклами плавится солнце.
Люди снаружи замирают и я раскрываю еще один купор внутри, который поглощает нас в невидимом кислороде. Выдыхаю и смотрю на тебя, заполняя все пространство морским шумом, мягким прибоем, который лижет небеса. Оборванный смех замирает и давится внутри раскрытых губ, я разламываю его, превращая в тишину, забирая лишь тебя, чтобы показать, что больше никто не нужен, что я буду спасать лишь тебя, бежать за тобой и тянуть за руку лишь тебя.
Больше никого нет.

Провожу ладонью по твоему лицу и целую в губы, продолжаю быть так близко и соприкасаюсь лбом, мягко пуская пальцы по волосам и щеке. Нас накрывает непробиваемой тишиной, шелестом твоей осени и шумом моего океана. Сдавленно дышу, продолжая гладить. Молчу, потому что ты знаешь все.
Гэрри не подпустит никого и убережет нас. Есть немного времени. Я это знаю.

Есть немного времени и только мы.
Я здесь. Мне больше никто не нужен.
Все хорошо. Я здесь.

Отредактировано Harvey Ryder (2025-11-20 00:23:00)

Никто никогда не пойдет по земле, на которой так много ям и они кричат израненной бесконечностью.
Никто никогда не склонится к земле, тело которой - сплошные рваные раны, не останется там, чтобы мягко выпустить прохладные волны, затопляя маршрут криков и грязи, омывая их солью.
Никто никогда не коснется ям ладонью, чтобы найти там сердце, слипшееся с листьями и корнями, грязью и бисером беспокойных муравьев. Никто никогда не возьмёт это сердце в ладони, чтобы рассмотреть, мягко провести пальцами, снимая с него корку из грязи, увидеть ближе, согреть и забрать себе. Навсегда забрать себе, спрятать и закрыть в мягком капкане пальцев. 

Все так сильно боялись ям и клыков, гортанных песен и рычания. Все так сильно боялись тебя и поэтому забыли к тебе дорогу. Они делают вид, что тебя не существует, потому что ты так старался, потому что в глубине глаз бесконечные оскалы, которыми боишься ранить, потому что свет на радужке напоминает сорванные с веток души, а пальцы так сильно похожи на острые когти. Пальцы, которые я держала.

Я держала их, пока ты срывался на тихий стон и просил отдать тебе назад сердце, не хотел, что бы кто-то его трогал и видел, видел всю эту грязь и черные, прилипшие листья.
Твои пальцы коснулись моих пальцев и я на тебя посмотрела небесно-голубым.
Вода ещё никогда так близко не доходила до леса, не касалась корней и кожи деревьев. Я посмотрела на тебя, мягко удерживая твое сердце, как ребенок, который ничего не понимает, но не хочет отдавать. Ты кричал, что не можешь нравиться, что ты никому не нужен, что я первая, кто остановился у уродливых ям и клыков, первая, кто нашел твое сердце и ты боишься.
Ты говорил, что тебе так страшно, называл меня сумасшедшей, твердил, что это меня погубит, что рано или поздно клыки коснутся моего горла, чтобы сомкнуться и пустить кровь. Ты говорил так часто и так долго, но я не отпускала. В тебе сплелись все ночные кошмары и самые жуткие сказки, ненависть, нелюбовь, не дружба.

Я стояла и молчала, смотрела на тебя и ты коснулся кромки воды, застыл, погружая в нее свои пальцы. Ты говорил все тише, снова повторял слова о том, что тебя никто не любит, что ты - чудовище и я коснулась губами твоего лба, прикрыла глаза, коснулась скул и уголков глаз. Ты шептал, так тихо, ты все время шептал мне, что это опасно, гладил по волосам, по лицу, мягко обводя кончиками пальцев губы, шептал мне, что я идиотка, что ты так сильно влюбился. Ты мягко целовал меня в губы и шею, пока я продолжала держать твое тихое сердце. Ты шептал мне, что тебя никто не любит, никогда не любил и не полюбит. Ты не знаешь, что это такое, ты не умеешь, не понимаешь, как нужно. Покрывая меня бесконечными мягкими поцелуями, ты шептал мне, что отдашь его. Что отдашь только мне и больше никому. Твои пальцы дрожали и ты так тихо шептал, что полюбил и твои пальцы дрожали, пока в моих все еще было твое сердце. Ты шептал мне, что любишь и так счастлив, что я нашла твою землю, что нашла ее, несмотря на бесконечные ямы, грязь и крики. Ты шептал, что так счастлив, что я забрала твое сердце, шептал и я мягко заставляла тебя замолчать, целовала в искусанные губы, целовала, потому что так сильно люблю тебя, всего тебя и твое сердце. Потому что никогда в моих ладонях не было такого тепла.
Я буду беречь его. Всегда.
Погибая в расщелинах боли, задыхаясь в исступленной ярости, я буду беречь тебя, как самое дорогое. Я прикоснусь и залечу твои раны. Землю застелит водой и кожу прижжет солью. Потерпи. Ямы разгладят и сточат волны. Просто разреши мне. Просто будь со мной, слышишь?
Нет на свете следа из твоей боли, который я не залечу, нет на свете людей, которые попробуют тебя обидеть.
Никто так близко не подходит к воде, как ты. Я никому никогда не позволю ранить тебя.
Ранить. Коснуться. Накричать и оттолкнуть. Никогда.

Глаза так быстро вспыхивают голубым, разъедая пространство, изрывая его отблеском жалящих волн.
Нет. Не трогайте.

Пространство дрожит и сворачивается в круг, который я замыкаю, закрывая тебя, чтобы никто не тронул.
Если нужно будет сражаться за тебя, то я буду. Только скажи. Если нужно поднять бесконечные волны, то так и будет.
Океан никогда никого не слушал, но ты стал его частью. Золотистые корни мягко сплетаются на морском дне. Океан всегда защищает того, кого любит, защищает часть себя, своих волн и рифов, волчьих пальцев. Океан не спрашивает и просто дышит в лицо карающим приливом. Волны так быстро могут достичь небес и уничтожить, но сейчас все затихает.

Ты слышишь лишь нас, лишь наше дыхание морского леса и шорох птиц, которые утопают в осеннем покрывале. Ты слышишь лишь нас. Слушай.
Никто никогда не посмеет тронуть тебя, пока я рядом. Я здесь.
Мои пальцы на твоей коже, мои губы прикасаются к ранам искалеченного леса. Я прикрываю глаза и мягко трусь носом о твою щеку. Я люблю тебя и твои ветви, мягкое золото крон и твои узоры, я люблю тебя и твои губы, осенние закаты глаз.

Ты говоришь, что хочешь сбежать. Я тоже хочу. Говоришь, что я красивая, когда злюсь и я улыбаюсь. Так искренне и радостно, не выпуская тебя из мягкого плена. Где-то за пределами щита кричит мир. Пахнет алкоголем, злобой чужими лицами. Я не хочу видеть никого. И я бы вечно осталась здесь, с тобой.
Где-то за куполом задыхается мир. Он не знает ничего о теплой любви и спасении, он не знает, что когда любишь, то хочется закрыть от всех и прижать к себе.
Когда нибудь я буду вспоминать это. Когда нибудь я точно вспомню, как стояла с тобой у этого окна и целовала.
Пусть тогда все будет хорошо.

Снова целую тебя в губы и снимаю щит, возвращая в пространство звуки пьяного мира, лиц и старых столов. Быстро забираю у Гэрри бутылку, обнимаю его, прошу передать объятия глупому, рыжему и выбегаю с тобой за дверь, погружаясь в мир ранней весны.

Бежать. Бежать от всех этих людей, агонии и смеха, неприкрытой угрозы, словно мы с тобой два лесных зверя, покрытых солью и росчерками осенних всполохов солнца, бежать и тянуть тебя за собой, снова забирая у чужого мира, забирая в наш мир тепла и радости, притягивая к себе у холодных стен астрономической башни, пока сумерки лижут закат.

Смеюсь и запускаю пальцы в твои волосы, пытаясь надышаться пряным вечером. Целую в щеку и открываю бутылку, пью и алкоголь прожигает горло. Смешно и по-детски жмурюсь.

- Ты рискуешь, Люпин, знаешь? - улыбаюсь и отдаю тебе бутылку. - Когда ты так близко, мне все время хочется тебя целовать.
Смотрю на тебя и хитро прищуриваюсь, снова смеюсь. Чертов дым практически выветрился, оставляя едкий шлейф детского безумства.

Как закончится этот день? Ты знаешь? Мы больше не в кабинете и не нужно варить бессмысленное зелье, мы больше не в кабинете, но мы все еще так близко. Так невыносимо близко.
Забираю у тебя бутылку и снова пью. Выгоревшие остатки зелья почти прекратили действовать, но мы снова выбиваем из себя остатки разума.
На этот раз алкоголем.