Всё было уже таким неважным. Читалось мелким шрифтом меж строк основного текста. Лежало малозаметным сухим осиновым листиком меж страниц в книге. Мелкой моросью летело тебе в лицо на фоне шквалистого ветра. Всё не важно. Всё. Кроме жизни Маркуса. Кажется, Генриетта улыбалась, когда на зов специального сигнала , на тот самый утёс трансгрессировала группа быстрого реагирования. Кажется, её даже посчитали сумасшедшей - еще бы, лужи крови вокруг, труп отца и её улыбка. Они тогда еще не знали, что его убила она. Они не сразу нашли Джона, не сразу смогли понять, почему он весь в крови, но жив и спит так крепко, что на него не действовало ни одно контрзаклинание. Потом, конечно, разобрались. Эллиот разобрался, распознав в этом искусно наложенном заклинании почерк одного своего коллеги, в некотором роде - даже друга. Он, тот самый аврор, который ценой своей карьеры, своего будущего спас его младшего брата и даже не моргнул глазом. Эллиот ему был обязан, и, кажется, пришел час это обязательство выполнить.
Генриетта не помнила, как оказалась в допросной - укрытая сухим пледом, с чашкой горячего чая в руках, с чистыми, чуть влажными волосами - сосульками, свисающими по обе стороны от её поля зрения. Она пустым взглядом огляделась вокруг, медленно, будто и впрямь видит всё это впервые в жизни, хотя это полный бред - не сосчитать часов, которые она провела здесь в работе.
- Генри, - тихий голос позвал её, заставляя обратить на его носителя внимание. Генри чуть удивленно выпрямилась и посмотрела вперед. Рид. Эллиот. Она его знала, конечно, знала. - Ты в порядке? - опять вкрадчиво, аккуратно, будто это Генри умирала в океане собственной крови, будто это её сердце не могли завести почти десять минут. Она точно помнила эту отметку. Десять минут. Всё, что перешагнет рубеж, будет считаться опасным для дальнейшей жизни.
- В полном, - кивает она, её голос и впрямь звучит нормально, лишь чуть сипло - последствия взывания к господу богу и к другим силам вне этого мира. Интересно, это ведь не они помогли вернуть Скаррса? Это ведь сделали руки Патрика, его волшебная палочка и совсем чуть-чуть - Генри. Может, если бы она послушалась старшего брата Маркуса, то всё было бы совсем иначе. Маркус был бы мертв, она бы - тоже.
Эллиота этот ответ не устраивает - Генри ясно читает это по нахмурившимся бровям, сведенным к переносице, да по тонкой полоске губ, которые и так у парня не отличались своей полнотой. Но она в порядке. И чтобы Эллиот это всё таки понял, она повторяет: - Всё хорошо. Вот моя палочка, - она отнимает одну ладошку от кружки, касается волшебной палочки, что лежала на столе справа от неё и толкает её к аврору, медленно, аккуратно, чтобы Эллиот не расценил это как попытку нападения. - Вы её проверили? По регламенту...
- Я знаю, что я должен делать по регламенту! - раздосадованно вспыхивает он, взмахивает руками и тяжело вздыхает, - Но, Генри, ты убила отца. Ты сознаешься в этом?
Секундная заминка - Генриетта делает глоток чая, прикрывает глаза от ощущения тепла внутри. Наконец-то она смогла согреться, а ведь ей казалось, что уже ничто не способно растопить её тело, она продрогла до костей. А еще смертельно устала и ужасно хочет оказаться рядом с Маркусом, когда он очнётся. А он очнётся, теперь просто обязан.
- Да, Эллиот, я, Генриетта Агнес Одли, убила Дорана Одли. Собственноручно, без принуждения. Но это была защита. Мой брат, Селестен, да ты его знаешь, может подтвердить. Джон может подтвердить, Ева... а еще возле свежей могилы моей матери вы найдёте труп священника, что проводил похороны - его убил Доран. И если Осман пришел в себя, то он вновь подтвердит вам всем, что Доран Одли - убийца, маньяк, сумасшедший. На том утёсе он планировал убить всех. Меня, Маркуса, Еву, Леста - всех и ему было плевать, кто мы, его дети или враги, - всё это она произносила спокойно, прямо глядя в глаза приходящему с каждым словом в ужас Эллиоту. Но такова была правда, такова с некоторых пор была её жизнь.
- Мне жаль, - Рид откашлялся, потупил взгляд, - Но тебе придётся здесь задержаться.
Генриетта лишь пожала плечами и поправила на них плед. Она прекрасно понимала механизм работы этой системы, с которой больше не хотела иметь хоть что-то общее.

Три бесконечных дня, сливающихся в оно пестрое месиво. Генри спит урывками, порой вырубается даже в допросной, где ей задают по тридцатому кругу одни и те же вопросы. Вопросы, вопросы, вопросы - это то, что ляжет камнем на её плечи и останется там лежать на долгие недели, может, месяцы вперед. Убийство, даже если в качестве самообороны, это всё равно убийство. А убийство старшего аврора Одли его же дочерью - и вовсе прецедент, которого давно не видели великие умы Визенгамота. А Генриетта ужасно устала и иронично думала даже, что Доран её не убил, а вот эти допросы - убьют. Что самое ужасное, ей не дают никак связаться с Патриком, чтобы спросить, как Маркус. Оставаться в неведении, учитывая клиническую смерть Скаррса, мучительно. И лишь когда к ней с боем прорывается Джон, то она узнает всё: и что Лест исчез, завещав его не искать, и что Ева в Мунго тоже, с разбитой головой и залатанной дырой в боку, и что Маркус в стабильно тяжелом состоянии, в коме, с надорванным позвоночником. Прогнозы колдомедиков - неутешительные, но Генри плевать на всё, кроме одного факта- он жив, с остальным можно справиться. - Генри, он не сможет ходить, - тихо, будто рассказывая тайну или постыдную сплетню, говорит ей Джон, склоняясь над ней, сидящей на стуле совсем рядом с ним. Она видит бинты под его рубашкой, слышит едва уловимый аромат заживляющих мазей. Ему тоже досталось. Боже, был ли человек на этом свете, что вышел бы целым и невредимым от встречи с Дораном? - Это кто тебе сказал? - её губы трогает легкая улыбка. Генри переводит взгляд к лицу Доу. - Колдомедики? Бьюсь об заклад, они обозначили только вероятность. Он возможно, скорее всего, вероятно не сможет ходить. Но я говорю тебе - он вернулся с того света, и он будет ходить. И мне плевать, даже если - нет. Вытащи меня отсюда, вот что мне нужно от тебя сейчас, Джон, а не соболезнования и жалеющие взгляды, хорошо? Договорились?

После получения информации от Доу, от Евы, что пришла в себя, хоть и оставалась крайне слаба, Генриетту отпускают. Всё потом, думает она, оказываясь на пороге дома Маркуса и не встречая там никого. Пусто. Ни Ольги, ни Реймонда... она мысленно чертыхается - наверняка он вновь заведет свою старую шарманку, что это  из-за неё. Да, она заранее согласна со всеми обвинениями, у неё нет времени рассуждать и рефлексировать - всё потом. Она разберется потом, куда делась Ольга, она разберется потом, почему полный жизни дом внезапно оглох, ослеп и потерял голос. Пять минут на то, чтобы принять душ, наконец-то полноценно, еще пять, чтобы переодеться. Секунда, чтобы оказаться в приемном покое Мунго.
Её обдает всеми этими ненавистными запахами. Раньше ей было всё равно до травянистых, густых, смолянистых запахов зелий, сейчас же они плотно ассоциируются у неё со смертью. Маркус уже стоял на пороге этой костлявой, и тогда пахло точно так же. Но по мере того, как бегут стрелки на часах, Генри свыкается с вынужденным соседством. Ей не сказали ничего нового  - в себя не приходил, активности спинного мозга ниже пояса замечено не было. Ей бы заплакать, да не может. Её валит с ног от усталости, но она боится даже моргать, следя за спокойным подъемом его грудной клетки. Если бы не тугие бинты на его груди, руках, если бы не шрамы на лице, можно было бы сказать, что он просто спал. Генриетта по ночам, когда от страха и тоски хотелось выть, иногда ложилась на его постель, аккуратно, на самый край, чтобы не повредить и ничего не нарушить в нём, клала голову на его плечо и представляла себя там, в домике в горах, перед огромным окном от пола до потолка, перед белоснежными снежными шапками на горизонте, перед плоскостью неба, усеянного точками - звездами. - Знаешь, - тихо произносила она, беря Маркуса за руку и сплетая пальцы, - Я всё придумала. Нашу свадьбу. Я где-то слышала, что в Сассексе есть парк, а точнее - сад, настоящий природный шедевр... - и она говорила, говорила с ним все ночи, дни, в промежутках между врачебными обходами и процедурами, когда она оставалась одна, без посеревшей от горя Ольги, без молчаливого Реймонда, что не обронил в её присутствии и слова, без Патрика, который почему-то решил, что Маркус жив благодаря ей. Если честно, её даже все бесили - все их просьбы поспать, поесть, отдохнуть. Она не хотела, видит Мерлин, она совсем не устала, не голодна, она не хочет спать! Она хотела, чтобы Маркус очнулся вот и всё, неужели она просит так много?
Но дни текли, слишком неумолимо, а Маркус не приходил в себя. Генриетта посмотрела на настенные часы - полдень. Захлопнув книжку, пятую страницу которой она перечитывала уже раз пятнадцать, она спустила ноги из уже привычного кресла возле постели Скаррса, подняла руки вверх, потянулась. Заглянула Нина, молоденькая медиведьма, принесла на хвосте последние сплетни - Генри слушала их лишь потому, что они создавали иллюзию жизни вокруг, когда как внутри этой палаты всё остановилось. - Принести тебе кофе? - с улыбкой спрашивает девушка и Генриетта кивает. Кофе и пирожки из буфета - вот основной её рацион последних трёх недель. С ума сойти. Три недели. За это время она была дома от силы раза четыре, и то урывками. Она перетащила в палату к Маркусу почти все свои вещи, нужные ей здесь, даже некоторые его вещи, которые, как ей хотелось думать, способны обрадовать его, когда он очнётся. - Знаешь, Генри, а ты не думала, что будет, если... - Нина протягивает ей стакан с кофе, - Если мистер Скаррс не придёт в себя?
О, если бы она знала, сколько раз она слышала этот вопрос от чужих. И сколько раз думала об этом сама, в страхе отгоняя от себя эту мысль. Ей не стало менее страшно за три недели, ей не стало спокойнее, ведь показатели Маркуса не двигались ровным счетом никуда. Он был стабилен, тяжек, но стабилен. И ничто не могло оставить даже намека на чудесное исцеление. Медиведьма ушла так и не получив от Генриетты ответ - та ограничилась лишь неопределенным движением плеча. Она не знала, что будет, если. Она в принципе не знала, чтобы будет дальше, без если, а вот просто по факту. Ей страшно, до жути, до боли в желудке, но она выстоит столько угодно, просидит здесь хоть сто лет, но будет с ним рядом, пока он дышит, пока он живет.

Жизнь Генриетты перестала представлять собой что-то цельное, правильное. Ей всё чаще казалось, что она живёт в одном из своих кошмаров и никак не может проснуться. Её разрывали бесконечные допросы, на которых она была вынуждена проживать тот роковой день снова и снова, и сначала ей было больно, потом все эмоции притупились, оставляя лишь сухие факты. Но и факты понемногу начали стираться из её памяти, всё чаще она замирала на том самом моменте, когда перед ней лежал Маркус без признаков жизни, в крови, с распоротой грудью и белыми, обескровленными губами. Наверное, это было то единственное, что никогда не уйдёт из её памяти, возвращаясь тошнотворной волной тогда, когда ты меньше всего этого ждёшь. Генриетта устала, она почти не спала, почти ничего не ела, воспринимая за еду литры кофе, и её сны урывками были похожи скорее на обмороки, чем на отдых. Она не позволяла себя прогонять из палаты, даже под натиском Патрика и Ольги, которые едва не под руки её выводили оттуда, заставляя вернуться домой хотя бы на пару дней. Нет, она понимала, что добавляла им еще один повод для беспокойства, но она так боялась пропустить тот момент, когда Маркус очнётся, что едва не в драку с ними ввязывалась, чтобы они отстали. Она была взведенным механизмом - тронь и взорвётся прямо в твоих руках. Она была напряженной струной, что вот-вот грозилась лопнуть. Но она держалась, она цеплялась за малейшую надежду, за малейшую активность, что проявлял Скаррс в редкие дни. Она была уверена, что он слышит её, а потому сможет отыскать дорогу обратно.
Маркус стал единственной точкой в её реальности. Спасательный круг, что не давал утонуть в пучине отчаяние и траура. Она потеряла мать. Она убила отца. И если её внешнее спокойствие могло натолкнуть на мысль о том, что она не переживает, то это было бы ошибкой. Она буквально сгорала внутри от боли, что с каждым днем не становилась меньше. Если бы с ней был Маркус, то ей было бы легче, но... его не было. Он лежал перед ней на больничной койке, а Генри порой даже боялась взять его за руку. Особенно после того, как он попытался очнуться - сколько боли было в его хрипе, сколько бессилия! Генриетта тогда очень испугалась, увидев, как его тело выгибается дугой, как напрягаются вены на шее в безмолвном крике. Она стояла у стены, почти с ней сливаясь, и не зная, что делать. Колдомедики действовали быстро и точно, но для самой Одли всё было словно в замедленной съемке. Этот всплеск жизни в нём не стал реперной точкой - Маркус вновь вернулся в забытье, и её дни, серые, безнадежные дни возле его кровати продолжились.
В один из таких дней Ольга поставила Генри ультиматум - либо она идет домой, либо Ольга остается с ней и будет сидеть рядом столько же, сколько она сама сидит тут. - Это шантаж, - её слабая улыбка озарила худое, бледное лицо, но Ольга лишь пожала плечами, - В этой войне с тобой все средства хороши, моя девочка.
На самом деле, Генри была ей очень благодарна хотя бы за то, что ни разу за всё это время она не задала ни одного вопроса о том, что произошло на утёсе. Одли понимала, что скорее всего ей всё рассказал Патрик и ей было этого достаточно, с неё же хватило Эллиота, его сочувствующего взгляда и вопроса, словно на репите, она ли убила Дорана или не она. Как будто с первого раза ему было не ясно.
За окном - солнце. За долгое время здесь палат озаряется ярким солнечным светом, от которого режет глаз, но становится так тепло на душе. Генриетта подставляет лицо под искаженные оконным стеклом лучи, слегка морщится, думая о том, что скоро зима пройдёт, за ней нагрянет весна, яркая, сочная, красивая. А как, наверное, будет красиво в домике в горах, когда лужайка возле него скинет снежный покров и покроется зеленым ковром трав и цветов. Девушка потянулась в кресле и покосилась на Ольгу - та спала, кое-как умостившись в точно таком же кресле. Наверняка, она проснётся с болью в шее и плечах - женщина явно не привыкла к подобным условиям. Одли поднялась со своего места, накинула на её ноги плед и вернулась обратно. Приборы тихо звенели, из коридора раздавались приглушенные разговоры и шаги - привычная обстановка. Генриетта раскрыла книгу, ту самую, что не могла дочитать уже неделю, и сама не заметила, как задремала.
-  Генри, Генри, проснись, - звучит словно из сна, девушка не понимает, что происходит, но распахивает глаза, тут же вскакивая на ноги. Маркус очнулся. Сердце замирает от радости, Боже, он здесь, он вернулся. Она вся дрожит, ладошки холодеют от волнения, она тянет их к нему, пытаясь, наконец, почувствовать его ответное движение, но с удивлением наблюдает, как Маркус убирает руку под одеяло, избегая касания. Что-то не так - проносится в её голове, улыбка, что только-только сияла ярче солнца за окном, постепенно сходит на нет. Она переводит взгляд на Ольгу, та, казалось бы, ничего и не заметила. Может, и ей показалось? Генри обходит кровать Скаррса, становится на место его матери, склоняясь в желании обнять, но его следующий вопрос буквально вгоняет ей в сердце стальной прут. Она вздрагивает и останавливается на половине пути. - Что? В смысле? - шепчет она, опешив окончательно. Она вообще ничего не понимала, и от этого непонимания в глазах начало щипать, а картинка размываться. Слёзы заволокли ей глаза -  в смысле, что она тут делает? Она беспомощно оборачивается на его мать, ища хоть какой-то поддержки, хоть какого-то ответа. Только Ольга находит в себе хоть какие-то силы задать ему правильный вопрос. Официантка. 1978 год. Генриетта с громким стоном закрывает ладонями лицо. - Он ничего не помнит, - проговаривает она сквозь них, - Боги, он не помнит меня... Прости, я... Я сейчас.
Генри опрометью бросается в коридор, ненарочно хлопает дверью, отходит буквально на пару шагов и по стеночке съезжает вниз. Она не позволяла себе плакать всё то время, что была там. А теперь не может унять рыдания, что карканьем вылетали из её груди. Он не помнил её. Три года жизни просто вычеркнуты. Три года непростых событий, бед, да, но и счастья, любви. В его реальности Генриетта только-только устроилась в его бар и еще совсем ничего для него не значит. Чьи-то руки хватают её за плечи и поднимают на ноги, трясут, пытаясь заглянуть в глаза. Патрик. - Генри! - кричит он, - Что с ним?! Что...? - до Генриетты запоздало доходит, что именно мог подумать Патрик, увидев её ревущую в коридоре.  - Нет, - сдавленно, сквозь слёзы, - Нет, он... он пришел в себя, но он... - и новый поток сдавливает её грудь, не позволяя вымолвить и слова. Патрик натурально психует, оставляет её и заходит в палату.
- Мама! - он замирает на пороге, видя своего брата в сознании, - Боги, Маркус! - он кидается к нему, но притормаживает у кровати, боясь сдавить его объятиями и сделать только хуже. Вместо этого он горячо и долго жмёт его руку. - А я уж подумал, пиздец, я просто встретил Генриетту, она, в общем, плачет и я не понимаю, почему она плачет от счастья там, а не здесь.

Как только руки Патрика отпускают её, девушка вновь скользит вниз, оседает на пол и закрывает руками лицо. Она не знает, что делать дальше. Сначала она думала "вот бы он ожил", потом - "вот бы он выжил", затем "вот бы он очнулся". Вся её жизнь, что уместилась в последние четыре недели, была поделена на отрезки, и Генри шла из пункта "а", в пункт "б", с неизвестной скоростью, за непонятное время, но по определенному маршруту. Каждый её день был наполнен надеждой и верой в лучший исход. Она знала, что преодолев каждую из этих отметок, они вместе выйдут на прямой курс к счастью. И вот Маркус спасся из той передряги, ожил, выжил и даже очнулся. Что дальше? Есть ли у кого-нибудь инструкция? Генри смотрела вперед и не видела ровным счётом ничего. Он её не помнил. Он не помнил три года своей и её жизни, тяжелые времена, страшные, наполненные ужасом, болью, скорбью, да, но это была их история, теперь же она - чистый лист бумаги. Одли всхлипнула в последний раз и тяжело выдохнула, ладошками утерев слёз с щек. В пустой из-за усталости и постоянного напряжения голове вспышкой пронеслась одна единственная мысль - а, может, оно и к лучшему? Жить, помня все невзгоды, которые Генри, словно сорока, принесла с собой, жить, зная, сколько зла причинил ему Доран, её отец, и всё равно любить её, прощать? Или вернуться к марту семьдесят восьмого года, когда еще ничего не произошло, когда казалось, что вся жизнь, счастливая и радостная, впереди? И нет над твоей головой занесенного чужими руками меча, нет страха не проснуться или увидеть смерть своих близких. Нет Генри. Ничего не видящими глазами девушка уставилась в противоположную от себя стену, вытянула ноги, не обращая внимания на идущих по коридору людей. Она устала, видит Мерлин, смертельно, катастрофически устала. Почему вся их жизнь состоит только из проблем? Нет прямого участка, есть только точки, сливающиеся в линию, но при детальном рассмотрении ты можешь заметить, как одна стоит на отдалении от другой, как между ними - пропасть, которую ты вынужден перепрыгивать, потому что у тебя нет иного варианта, только идти вперед. Почему им выпал этот век? Они оба умирали, возвращались, потому что знали, что их здесь ждут и любят, потому что им было что терять и эта утрата была бы невосполнимой. И вот что ей теперь делать? Уйти, дав возможность Скаррсу продолжить жизнь без неё, заново, с самого начала? Как будто не было её предательства, разлуки, а потом вновь - предательства. Как будто не было бессонных ночей, когда тебя разрывает от боли и непонимания - за что?! Как будто у него забрали память, но дали шанс стать счастливее. Но если не расскажет Генриетта, расскажут другие, это очевидно. Не расскажут другие, так расскажет его дом, её вещи в нём, колдографии на полках, запахи, образы, которыми заполнено всё их пространство. Не рассказать ему о своей любви было бы еще одним предательством, ведь не она должна за него решать, от чего он откажется, а что захочет вернуть себе.
Когда дверь палаты открылась и из неё вышел Патрик, Генриетта успела успокоиться. О былых слезах говорили лишь раскрасневшиеся глаза, да припухшие нос и губы. Мужчина бесцеремонно подхватил её за локоть, она даже ничего сообразить не успела, как оказалась в палате Маркуса. Смотреть на него было больно и Одли поспешила отвести взгляд в сторону: на столе стояли вазы с цветами, комом лежал её теплый свитер, плед, пара книг, колдографии - неровной башенкой. Вся их жизнь уместилась на этих клочках волшебной бумаги, все самые-самые счастливые моменты. И если прямо сейчас закрыть глаза, то Генри, не видя того, что на них изображено, всё равно воспроизведет в своей голове воспоминания: о первом поцелуе на ступеньках его дома, о прогулках вдоль озера, о вечерах в баре, когда из-за полной посадки там и яблоку негде было упасть. Бальдра теперь не существовало, он остался лишь отблеском на фото, пустым, разбитым помещением на Лютном. Маркус даже и этого не помнит... Генриетта обернулась на постепенно вскипающего Патрика, не удержалась от улыбки - она представляла, как всё это смотрелось со стороны. Просто сон при горячке: сначала главный герой находится при смерти, а потом теряет память, его возлюбленная от горя бросается с обрыва и в эту же самую секунду он всё вспоминает. И если бы это не было кратким пересказом её жизни, она бы посмеялась.
Оставшись наедине с Маркусом, Генриетта почувствовала себя вдруг неуютно. Скверное чувство, сродни тому, что возникает, когда ты вдруг видишь в толпе знакомого, подбегаешь к нему, даже пытаешься обнять, а он оказывается не тем, о ком ты подумал. Скаррса сейчас был не тем. Он выглядел так же, а вот смотрел совсем иначе и от этого взгляда становилось почти ощутимо больно. Девушка сомкнула руки перед собой, сплетя пальцы в замочек, и неуверенно подошла ближе. Ей столько всего хотелось ему сказать, так сильно обнять, прижаться, наконец, к его отзывчивому телу, уложив голову на плечо, и выдохнуть, понимая, что он здесь и никуда не денется. И она даже не вспоминала о том, что он - инвалид. Потому что сама так не считала. Потому что верила, что всё это - временно и Маркус обязательно сможет ходить.
- Рассказать? - переспрашивает она с лёгкой улыбкой. Рассказать. Пока она размышляет, с чего бы ей начать и надо ли вообще с чего-то начинать, она попутно следит за попытками Маркуса дотянуться до стакана воды. У него почти получается, но в последний момент Генри пришлось в один прыжок оказаться рядом, присев перед ним на корточки, подставляя своё тело в качестве опоры. Да, никто не говорил, что будет легко и просто, но и это можно преодолеть, просто потому что они теперь вместе. Даже если память об этом - цена за его жизнь. Близость его тела, ощущения от прикосновений греют душу, заставляют кожу покрываться мелкими мурашками. Боже, какая она была глупая, когда думала, что сможет уйти из его жизни - не сможет. Это насколько сильно надо будет сломать себя, чтобы не думать, не желать, не скучать? Он - её душа, её сердце. Он - её привычка, каждодневная, ежеминутная, без которой Генри не сможет жить полноценно. Она помогает Маркусу усесться на постели, подает стакан. - Знаешь, в нашей жизнь было столько всего... разного, - девушка опускается рядом с ним на кровать, садясь боком к нему и устремляя свой взгляд на окно. Сейчас ей придётся вновь пережить всё то, о чём она хотела бы забыть и то, что хотела бы переживать вновь и вновь. - И хорошего, и плохого. Но, наверное, всё это и сделало нас теми, кем мы теперь являемся? - она легко улыбнулась и обернулась к Маркусу. Ей жутко захотелось взять его за руку, но она хорошо помнила, как он отвел её, пряча под одеялом, избегая прикосновения. Пусть просто вспомнит, всё остальное можно оставить на потом.
И Генри начала свой рассказ. Подробный, длинный, местами путанный, но она с удивлением обнаружила, что помнит многое, если не всё. Она говорила, а перед внутренним взором разворачивался настоящий фильм, о них, для них. Она не утаивала плохое, впрочем, избегая подробностей, рассказала об её отце, о том, в кого он превратился. Рассказала об Азкабане, почти двух годах их жизни, что они провели врозь. О Теодоре. Вся их любовь уместилась в почти часовой монолог.
- Всё закончилось, - Генриетта поднялась на ноги, обняла себя за плечи. Настала пора для самой жестокой части её повествования. - Всё закончилось там, где началось, на утёсе. Ты десять минут был мертв, Маркус, но благодаря Патрику вернулся к нам. Мы верили, что ты не умрешь, так... так просто не могло с нами случиться. Ни сейчас, ни когда-либо еще.
Девушка поспешно смахнула с щеки непрошенную слезу, улыбнулась, отгоняя от себя морок воспоминаний, и повернулась к Маркусу. - В общем, вот так. Доран мертв, никто больше не желает тебе смерти, и.. можно, наверное, выдохнуть. Ты... ты совсем ничего из того, что я рассказала не помнишь? - она так надеялась, что её слова хоть что-то в нём разбудят, хоть малейшее чувство к ней, что эхом доберется до его памяти.

Нужно только время. Да-да, сколько раз она слышала эту фразу, замкнутая в этом светлом пространстве, от которого уже. прямо скажем, тошнило? Приходили колдомедики, разные, именитые и не очень, более похожие на шарлатанов и деятелей науки, и они все, как один, упоминали в суе это чертово время. Что это? То, о чём они говорили? Что это за чудодейственная субстанция, которая и простит, и вылечит, и боль снимет? Как оно выглядит и почему тогда ВЫ, все вы, бьющие себя в грудь, говорящие о том, что сможете помочь, здесь? Если всё так просто, если нужно просто дождаться, отмеряя пройденный минутной стрелкой путь. Время. Да что они знали об этом? Время коварно, жестоко, когда сидишь возле кровати человека, который, как ты думала, умер, но сумел перебраться через Стикс обратно, когда часами наблюдаешь за его размеренным дыханием, боясь, что каждое последующей может оказаться завершающим. Когда не знаешь, чего ждать, потому что никто не дает гарантий - очнётся или нет, будет ходить или останется прикованным к кровати. Время замедлялось здесь, в Мунго, текло слишком неторопливо, замораживая тебя в этих минутах самокопаний, страданий, жалости к нему и к себе. К себе - чаще. Думаете, Генриетта сумела избежать этого? Днём ей было проще, шум из коридора создавал иллюзию жизни, Патрик, Паскаль, Ольга, - все они приходили и не давали Генриетте впасть в безоговорочную депрессию. А наступали ночи и она наматывала на кулак свои нервы, кусала губы до крови и разве что не плакала - нечем было уже плакать, всё внутри умерло, атрофировалось. Она жалела Маркуса, что с её приходом его жизнь превратилась в ад, жалела себя, что лишается любви, едва успев её познать. Ночами ей казалось, что всё, на этом - жизнь её закончена, что не будет больше ни радости, ни счастья, ни хороших дней, у неё в запасе остались лишь такие, серые, убогие, покалеченные. Но потом вновь наступал новый день, она вновь брала себя в руки и бросалась в бой с обстоятельствами, смириться с которыми просто не могла себе позволить.

Девушка пристально смотрит на Маркуса. Это не он, теперь она знает это точно. Как же много места в душе занимает память, просто удивительно. Она - исток всех чувств и ощущений, она основной регулятор твоего поведения и твоих поступков. Генри видит в мужских глазах полное непонимание - как? Это действительно сделал он? Он действительно хотел жениться на ней? И это сомнение вновь вонзает нож в её сердце - да сколько уже можно? В нём дырок больше, чем тканей, чему там биться? Но Одли находит в себе силы просто улыбнуться и отступить. Если он не захочет её вспоминать, она поймёт. Поймёт, но простит ли.
Генриетта отходит к стене, пропуская вперед медиведьму с целым арсеналом зелий. Почему-то ей кажется, что она уже заранее знает реакцию Скаррса на это. И вот - она не ошиблась. Маркус воспринимает лечение в штыки и ни медиведьма, ни сама Генриетта не смогли бы его переубедить. Он полон яда, злости, сожалений. Генри понимает, ведь он по его же ощущениям просто уснул в марте семьдесят восьмого, а проснулся уже в восемьдесят первом, без действующих ног, и с малознакомой девушкой - невестой. Она понимает. а потому отрицательно качает головой на вопросительный взгляд женщины. Пусть уходит. В любом случае, Маркусу придется всё это принять, просто, может, чуть позже. Он сам должен дойти до этой мысли, любая попытка насильно в него что-нибудь влить закончится плачевно для них всех.
Когда звук тележки затихает вниз по коридору, Одли устало потирает глаза и опускается в дальнее от постели Маркуса кресло. Она так сильно хотела обнять его, вновь ощутить его рядом, но сейчас это было невозможно. Забавно, ведь когда он спал, она думала точно так же, но стоило ему очнуться - ничего не изменилось, он как был далек от неё, так и остался. Она вытягивает ноги, слегка откидывает голову на спинку, но когда в палате вдруг звучит имя отца, девушка едва не подскакивает. Моментально напрягаясь, она слушает его рассказ, уставшее, серое выражение лица сначала сменяется удивлением, затем - ужасом. - Шахматы? - глупо переспрашивает она и опускает взгляд вниз, и вслед за этим движением с ресниц срывается слезинка. Ямочки на щеках, падение с дерева... знал ли об этом Маркус, тот самый, прежний? Про ямочки - возможно, историю про дерево - тоже. Он прав, это звучит как бред. потому что тот Доран, который убил его, тот Доран. который заставил страдать их, не мог считаться хорошим человеком. Сейчас Генри кажется, что он им и никогда не был, иначе что его заставило вдруг взять и начать испытывать эту ненависть по отношению к своим собственным детям? Она растерянно комкает в руках бумажную салфетку, блуждая пустым взглядом по кафельному полу, и ей почему-то вдруг начинает казаться, что они всё где-то очень крупно ошиблись. С чего вдруг Маркусу стал являться во сне Доран? Может, это игры его сознания, а может, это всё имеет иной, более глубокий смысл... Она не знает, и уставший мозг просто отказывается всё это хоть как-то переводить в  плоскость более понятных вещей. Господи, как, наверное, было сейчас непросто и самому Маркусу. В его голове - каша из обрывков снов, её рассказа, и Генри наполняется щемящей нежностью к нему, жалостью, ей хочется хоть как-то поддержать его, сказать, что она рядом, что они - вместе и справятся со всем, но ему, кажется, этого вовсе не надо. Он прогоняет её, бросаясь "уходи", это слово врезается в неё, оставляя очередную рану. Одли сутулится, сжимается в комок, отводит взгляд, молчит. Уходи. Что бы между ними не происходило, он никогда не прогонял её. Никогда. Теперь, видимо, пришла пора и для этого. Может, мне и правда стоит уйти, думает она растерянно, убито. Может, ему станет легче, если меня не будет рядом? Я для него - чужая, лишившая его всего, ног, полноценной жизни, трех лет памяти. Об этом думать больно, но необходимо, ведь ей хочется поступить правильно, не ошибиться с выбором решения. Генри снова думает лишь о нём, не о себе, да и что там осталось в ней самой - руины, да вывешенный белый флаг. Она устала бороться, устала постоянно отбирать его у смерти, подменяя для неё его душу своей. Устала. Ей был нужен Маркус, её Маркус, прежний, любящий, сильный, нежный. А этого человека она не знала.

И всё же она остается. Снова история повторяется, сюжет один и тот же - она сидит в кресле и смотрит на спящего Маркуса, считая его дыхание. Раз, два, три, четыре... бесконечный день, муторный, сложный, она не выдержит еще один такой же. Она тоже человек, из плоти и крови, ей тоже больно, непонятно, страшно. Её никто и никогда не готовил к подобному испытанию, да и можно ли к подобному подготовиться? Это просто случается, погребая тебя живьем под своей тяжестью, и уже твоё право - выживать или нет, бороться или опускать руки. Генриетта - боец, она твердо знала, чего хочет и к этому шла... до сегодняшнего дня. Она больше не видела, за что сражалась, не понимала, надо ли это Маркусу вообще. Её любовь - её проблема, не его.
Она не замечает, как засыпает, склоняя голову к подлокотнику, а когда открывает глаза - уже утро. - Привет, - глухо отзывается она, но на душе становится чуточку теплее от его улыбки. Генри тихо ойкает, выпрямляясь и чувствуя, как затекла её шея, плечи, да и всё остальное тело. Она тянется, просыпается окончательно и всё это - не глядя на Маркуса. Когда приходит пора проводить процедуры, Генри незаметно выскальзывает из палаты, заваривает кофе себе и Скаррсу, в больничном туалете кое-как приводит себя в порядок, освежает одежду. Для неё всё это уже привычный механизм, ритуалы утра. Главное, не задумывать об этом, а просто делать, как наверняка делал сейчас Маркус - глотал горькие зелья, терпел уколы, просто потому что - надо. Вот и её присутствие здесь - надо.
Она возвращается в палату. тихо ставит стаканчики с кофе на столик, стараясь не мешать врачу. Она хмурится, веря скорее Маркусу, чем ему - если он что-то чувствует, то это значит чувствует, и фантомные боли тут ни причём.
- Не слушай его, - произносит Генри, когда колдомедик покидает палату, - Он ошибается. У тебя всё получится, слышишь? Это не фантомные ощущения, они - твои, - Генриетта подхватывает кофе, подходит к мужчине, протягивает один стакан, - Осторожно, горячий, -  а затем присаживается перед ним на корточки, глядя на его ноги. Иррационально, но она поддается своему желанию и протягивает к нему свою руку, осторожно, кончиками пальцев качаясь ступни. - Чувствуешь? - Генриетта поднимает на него свой взгляд, смотрит в глаза, наверное, первый раз это утро. Ей всё еще неприятно, непонятно и очень тоскливо, но она сделает ради Маркуса всё, что только может сделать. Просто потому что любит, просто потому что по сути ей всё равно. прогонит он её потом или нет - он должен жить, он должен быть полноценным, счастливым, и пусть без неё, пусть без единого воспоминания о ней. Она не оставит его пока нужна ему, пока он сам не встанет на ноги, не откроет перед ней дверь и не попросит уйти.

Найти ходунки - задача не самая простая, гораздо сложнее оказалось уговорить их отдать, ведь все на этом этаже знали историю Генри и Маркуса, знали, в каком он состоянии и что ему не то что бы до ходунков, ему и до возможности подняться было непростительно далеко. И всё же, настояла Генриетта, всем своим видом показывая, что ради призрачной надежды готова на всё. И даже взять эти чертовы ходунки силой.
- Вот, держи, - она влетела обратно в палату, даже не замечая, что эта легковесная, казалось бы, конструкция, оттянула ей все руки. Сил не было, разве что кое-как функционировать, и то - наполовину. Она отходит на пару шагов назад, закусив губу смотрит на то, как Маркус пытается встать. По дрожи в напряженных руках она уже понимает, что ничего не получится, ноги не слушаются его. И если она была готова принять и так результат, то Маркус - нет. Он кричит, отбрасывает ходунки в сторону, и Одли вздрагивает от этого пронзительного звука, сжимается, пугаясь, втягивает голову в плечи и во все свои большие глаза смотрит на него - ей так жаль. Если бы она могла отдать свою возможность ходить ему, если бы только могла поменяться с ним местами, лишь бы не видеть больше этой боли в его глазах, не слышать отчаяния в голосе.
- Ничего, - тихо отвечает она, протягивает к нему руку, но видя, как она трясется, прячет её за своей спиной, - Мы попробуем еще раз чуть позже.
Может, и не нужна ему эта её надежда? Может, ему тошно от её помощи? С чего она вообще решила, что нужна ему? Да, он больше не прогонял её, но, вот, например, сейчас Генри сделала только хуже. И она, поджав губы, садится на краешек кресла, выдыхает, не зная, куда себя деть. Она должна быть сильной ради него, да, но откуда черпать эти силы? Раньше она хотя бы верила и ждала. Дождалась. Теперь и верить было не в чего.
- Рассказать? - Одли вскидывает на него немного удивленный взгляд и легко улыбается. - Рассказать.. - и она не находит ничего лучшего, чем начать вновь вспоминать некоторые эпизоды из их жизни, веселые истории про Паскаля с тех самых времен, когда она еще работала в баре. Скаррс её не помнил, но пусть хотя бы познакомиться заново.

Генриетта постепенно начинает привыкать к его отчужденности. Ей было уже не так больно от осознания, что между ними нет больше той близости, что была ранее и что спасала в особо тяжелые дни. Она больше не тянулась к нему по привычке, чтобы коснуться, чтобы оставить лёгкий поцелуй на щеке. Генри просто была рядом, ходила незримой тенью по палате, терпеливо  и отчаянно веря в его выздоровление даже тогда, когда он, казалось бы, не верил. Надежда на то, что он вспомнит её, не угасала, но уже тлела. Наверное, ей должно было быть всё равно, ведь его жизнь и его благополучие как-то сами собой встали на первый и единственный план её приоритетов. Ольга заглядывала всё чаще, давай возможность Генри уличить час на то, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок. Она и сама видела, в кого превратилась за эти дни, но тут было дело даже не в постоянном пребывании в Мунго. Ей просто не с кем было поделиться своими переживаниями, просто поплакать в плечо и попросить поддержки. Она убила родного отца, не смогла нормально похоронить свою мать, едва не потеряла Маркуса, а вернее, в некотором роде всё же - потеряла. И эти острые шипы, пропитанные ядом, постепенно её растворяли изнутри. Одли знала, что должна быть собранной, сильной, энергичной, но... как? Тот, в ком она черпала свою силу, забыл про неё. Тот, в ком она видела весь свой смысл, больше не любил её. Она ведь даже не рассказала ему про то, что это именно она убила Дорана. Зачем? Чтобы на чистый лист первой стройкой лёг страшный факт: Генриетта - убийца? Ей думалось, что это может изменить всё, ведь что он мог подумать о ней? Если она сама о себе думала не самые приятные вещи.
В одну из ночей Генриетта проснулась от зова. "Генри" - шептал Маркус. Мокрый от пота, горячий, в бреду. - Господи, - сон слетел с неё так же быстро, как она оказалась в больничном коридоре. - Помогите! - наверное, её отчаянный крик слышали все. Ингвар прибыл через минуту, к нему подтянулись медиведьмы с каталками, полными зелий. Никто не знал, что с ним происходит, но все видели - он шевелил бесчувственными ногами. Генриетта стояла в стороне, сжав рот ладонями, чтобы не плакать, чтобы не мешать докторам. Её трясло от его слов - в нём говорил прежний Маркус, те самые слова, что далеким эхом пробуждали в ней самой ответную горячую волну. Что-то в нём боролось за неё, не откладывая попытки вернуться. - Я здесь,  - когда они остались вновь одни, Генри села на край его кровати, взяла его за руку, коснулась тыльной стороной ладони своей щеки, - Я с тобой, милый мой, хороший мой.. вспомни меня, пожалуйста, мне так плохо без тебя.
Она уснула лишь под утро, в том же самом кресле, с заплаканными глазами и разрывающимся от боли сердцем. Но теперь в нём теплилась ожившая надежда, что скинула с себя обреченность, пыль от сожжённых мостов. У них еще есть шанс, главное, постараться его не упустить.

Следующий день как будто бы не отличался от остальных. Те же обходы, те же лекарства, процедуры, но после ночного происшествия даже Ингвар начал верить, что Маркус еще сможет восстановить все утерянные двигательные функции. Впервые за долгое время к девушке вернулось хорошее настроение.
- Книга? - с улыбкой переспросила она, подошла к столику и среди разных красочных переплетов нашла нужный, - Эта? Ты читал мне её, действительно, - и ей вдруг стало так хорошо, как было когда-то очень давно, будто в прошлой жизни, когда всё было на своих местах. Когда-то он сам, точно так же сидя, как и она сейчас, читал ей книгу сказок, про принцесс, которых спасали принцы, про драконов, что падали ниц перед силой любви. Это чувство было для главных героев мечом, разрубающим путы бед и несчастий, так почему же и им самим не поступить так же? Её любовь такая сильная, её бы хватило на целый мир, значит, хватит и на них двоих, пускай Маркус её не помнил, не знал, но чувство жило в нём, и теперь она знала это точно.

Дома было замечательно. Генриетта уже и забыла, каково это, ходить вдоль этих любимых стен, встречая такие родные, знакомые запахи. Ольга устроила им настоящий праздник, давая возможность хоть на мгновение отставить тяжелое горе, что до этих самых пор омрачало жизни всех их. Генри на всякий случай попросила приготовить для неё комнату, смежную с их спальней. Может, Маркусу было бы некомфортно.. оставаться с ней? Спать с ней. Миссис Скаррс хоть и не разделяла её опасений, однако просьбу её выполнила. В любом случае, это всё равно было бы удобно - она была бы рядом, пускай и через стенку, и смогла бы помогать, делать уколы, как завещал Ингвар, подливать зелья по чёткому расписанию. Конечно, с уколами возникли некоторые трудности - она раньше их никогда не делала. - Мне показали, как ставить укол правильно, - Генриетта присела на край постели, и сосредоточенно, по чёткому плану, нащупав вену, вонзила в неё тонкую иглу шприца.  Когда лекарство до последней капли оказалось в организме Маркуса, девушка собрала всё обратно на поднос. - Остаться? - вопрос застаёт её врасплох. - А ты... хочешь этого? - она немного неловко, растерянно смотрит в его глаза, ища там короткий и простой ответ. Да. Пожалуйста. Она хочет остаться, как хотела этого всегда. Её душа была привязана к нему и отдаляться значило умирать каждый раз, когда они были не вместе. Одли отставляет поднос, забирается на кровать с ногами и ложится рядом, касаясь его плеча своим. - Если тебе станет некомфортно, скажи - Ольга приготовила для меня комнату, совсем рядом с этой, я могу... могу и там пожить, - она потупила взгляд на свои ладони, сплетенные в замочек на животе. Наконец, она сменила бессменную футболку и штаны на удобный льняной домашний костюм. - Если честно, я скучаю по тебе, Маркус. Мне, наверное, не стоит говорить этого, ведь ты не виноват в том, что ты забыл меня, но мне сейчас как никогда нужна твоя... поддержка, - она слегка развернулась к нему, перехватывая его взгляд. - Это эгоистично, да? Знаю, что да, - её губы трогает легкая улыбка, - Знаешь, если всю нашу историю свести к одному лишь только слову, но я бы выбрала, наверное, "спасание". Мы только и делали, что спасали друг друга.
Генриетта подтягивается на постели, усаживаясь рядом, - можно? - она берет его за руку, медленно подносит к своему лицу, заставляя кончиками пальцев коснуться небольшого шрамика над бровью, - На нас напали тогда в Лютном, ты потерял много крови, так же лежал в Мунго и я, так же, караулила твою смерть возле твоей постели, - затем она опускает его руку ниже, подводит к груди, на которой, сквозь расстёгнутую рубашку виднеется неровный, расползающийся словно иней во все стороны, след от заклинания. - Ты хотел пожертвовать собой. Ради меня, ради нас всех. И мы поменялись ролями - теперь ты сидел подле меня, читал мне сказки из той самой книги и очень просил вернуться, - их руки опускаются вместе на постель, - Я бы не смогла жить без тебя. Понимаю, что сейчас эти слова для тебя ничего не значат, но это правда. Ты был мертв десять минут, бесконечные десять минут. И я не знаю, что тебя заставило ожить, правда, честно, не знаю. Но.. я не смогла. Ты вернулся, а я никак не могу отыскать дорогу обратно.

Эта спальня видела многое. Эти стены слышали их признания, рвущиеся из глубин душ стоны, шепот, нисходящий до тишины, когда все самые главные слова были уже сказаны. Эта постель обнимала их тела, даря расслабление, мягкость их коже, разгоряченной, влажной. Они были счастливы здесь, они были друг у друга, опорой, поддержкой, источником безграничного утешения и радости. Не смотря на то что потерял память именно Маркус, он тем самым заставлял Генриетту вспоминать всё то, что было между ними, и она складывала из каждого обрывка воспоминаний свой новый мир, где не было больше боли, лжи, тайн, опасностей. Всё было позади, и ей пора было отпустить, хоть это и было очень сложно. Она продолжала жить, держа за веревку позади себя огромный груз вины, она шла дальше и тащила его за собой, боясь, что если отпустит, он раздавит её окончательно. Теперь ей казалось, нет, она была уверена, что ничего не случается просто так: как Маркусу предстояло начать жизнь с чистого листа, так и ей следовало перешагнуть свою боль и позволить прошлому её забрать. Это сложно, это почти немыслимо, но если рядом будет он, то всё возможно.
Генриетта боялась предстать перед ним слабой, но слова лились из неё, словно из приоткрытого окна - звуки летнего полудня, и с каждой произнесенной фразой ей становилось легче. Это правда, он был ей нужен. И плевать, на самом деле, сможет ли он ходить, нет - сможет, она знала это, главное заключалось в другом. Маркус всегда находил в ней то, чего она сама в себе не замечала. Именно с ним она стала сильной, смелой, она научилась любить и принимать эту любовь, она научилась радоваться, смеяться искренне и заразительно, она научилась дружить, ведь всего этого в её жизни попросту не было, не с чего было брать пример. И даже сейчас, он. лишенный тех самым обрывком воспоминаний о ней, он смог нащупать в ней центр притяжения, наощупь прокрался к самому сердцу и тронул его, заставляя биться быстрее. Генриетта завороженно смотрела на его лицо, почти неизменившееся, лишь немного уставшее, слушала его голос, млея от того, как он произносил её имя. Легкое касание по её шее, и она едва заметно подается к его руке, стараясь поймать как можно больше его тепла. Он открывался ей с каждой новой секундой всё сильнее и сильнее, Генри боялась спугнуть это откровение, которое, она была уверена, обязательно потянет за собой очередное воспоминание об их жизни. Так и произошло. Пока его память возвращалась ощущениями, эмоциями, чувствами, но это было уже огромным прогрессом. Одли с легким сердцем простила бы судьбе. если бы Маркус забыл какие-нибудь события или факты, но никогда бы не простила, если бы он забыл все чувства к ней. Что бы она тогда делала со своей любовью? Получается, совсем ему ненужной. Она бы не смогла так жить, нет, слишком сильно Скаррс пророс в неё, пустил корни, опутал ими её душу. Вырвать его означало бы вырвать бОльшую часть себя из себя же.

Мэйнард. Это имя эхом бьётся в её груди, заставляя улыбнуться. Она ведь тоже видела его там, за порогом реальности. Их сын. Интересно, он об этом знал? Как волшебно, что они оба видели их, пускай это лишь только на уровне подсознания, но когда-нибудь и это выльется в нечто реальное. В их семью, дом - Боже, как же хочется в это верить. Генриетта подтягивает к себе ногу, обнимает её и с улыбкой слушает Маркуса, уложив подбородок на колено. - Может, - отзывает она. Наверное, пока не стоит ему рассказывать, снова, что она тоже видела их детей. Действительно, это звучит как бред, как игра воспаленного сознания на краю смерти, но Генри знает, что это не так. У них обязательно всё сбудется.

Одли, почувствовав прикосновение к своей ладони, мимолетно скользит по его руке взглядом, затем вновь возвращается к Маркусу. Он тянет её на себя, она поддается, легко и невесомо укладывая ладонь на его груди, едва сминая пальцами ткань его футболки. Можно ли? Конечно, Мерлин всемогущий, ведь ты мой муж! - думает она, но на деле всего-лишь кивает, не в силах оторвать свои глаза от его. И всё же она прикрывает их, приближаясь к его губам словно в замедленной съемке. Это поможет, думает она, а следом: я так скучала по этому чувству. Её тело отзывается легкой дрожью, Генри льнет к нему, забываясь, скользит ладошкой по груди, по торсу, собирая под ней ткань его одежды, пробираясь под неё. Их поцелуй звучит точно так же, как их самый первый - здесь же, на порожках этого дома. Что ж, может это не проклятие, а дар судьбы - еще один шанс прожить всё самое счастливо, будто в первый раз. Девушка слегка отстраняется, касается кончиком языка верхней губы. - Мне этого достаточно, - шепчет она, тут же возвращаясь к сладкому, тягучему поцелую. Её душа поёт в этот миг, её переполняет радость от возможности вот так просто обнять, прикоснуться. Когда-то она целых десять минут думала, что никогда больше себе этого позволить не сможет. Её личный конец света, конец всего сущего. - Я никогда тебя не оставлю, даже не проси, - она улыбается, проговаривает прямо сквозь поцелуй, - Мы всё преодолеем вместе, хорошо? Ты и я, - Генри касается кончиком носа его, тихо смеется и укладывает свою голову ему на плечо. Под её ухом - стук его сердца, она прикрывает глаза, наслаждаясь этим звуком, это вибрацией, шелестом дыхания в груди. - Я люблю тебя, Маркус Скаррс, и всегда буду тебя любить.

Спать на кровати стало для неё настоящей роскошью, а спать, обнявшись с Маркусом, сказочной удачей. Каждый раз, когда она смотрела на него, когда видела его улыбку, слышала голос, она забывала о том, что внутри у него - пустота, обращенная к ней. Ей казалось, что всё как прежде, что они оба преодолели все беды и печали, что впереди их ждёт лишь счастье и долгая жизнь вместе. Но потом что-то внутри неё переключалось, с лёгким щелчком возвращая обратно на землю - ты для него никто, Генри, не более чем будущая жена, навязанная словами Патрика, он бы не вспомнил тебя, увидев просто в коридоре, он и не вспомнит тебя, милая, ты - утрачена, потеряна, ты - никто. Чужой голос нашептывал ей всё это, вводя в ступор, заставляя замирать её сердце в болезненном приступе, а потом и её собственный внутренний ответчик, словно поддавшись, соглашался. Да, Генри, всё так. И не смотри на него такими влюбленными глазами, и не навязывай ему себя, не говори о любви - пустое. Когда-то Доран сказал ей, что она никому не нужна, и хоть причиной всему произошедшему было его безумие, может, это была единственная правда, слетевшая с его губ? Может, вся её жизнь, уложенная в три года, это самообман? Может, ей просто казалось, что такой любви, как эта, попросту больше нет на всём белом свете? Генриетта старалась себя подбодрить, отогнать скверные мысли, но чем больше она отталкивала их от себя, тем сильнее они накатывались обратно. Как волна на море перед цунами, что почти не отступает от берега, а лишь всё глубже и глубже прорастает вглубь него. Одли некуда было деться от себя, не с кем поделиться этим. Перед Ольгой - стыдно. Перед Френ - неудобно. Джон вряд ли поймёт. А тот единственный, кто бы смог ей помочь, её не помнил. И даже после того откровения, что случилось с ней буквально несколько минут назад, после его слов и поцелуя, лежа на его груди и медленно погружаясь в сон, стараясь верить в лучшее, Генриетта ощущала, как сердце пропускает удары, словно в испуге - это просто слова, ничего не значащие, не имеющие вес. Она просит его быть рядом, помочь ей справиться со всем, но что он мог сделать? Он - прикован к постели, он - страдает похлеще, чем она, неужели в нём найдутся силы вывезти еще и это? Он постоянно прощал её, в какой-то момент Генри думала, как так можно, она столько раз предавала его, и всё равно любовь внутри него жила, грела своим пламенем их обоих, даже не собираясь угасать. Что бы сделала на его месте она сама? Простила бы?
Да.
Всё что угодно простила бы. И, наверное, только это спасало её от полного падения в бездну отчаяния сейчас. Когда засыпала на груди того, кто забыл о ней всё, даже то, как любил её.

Она испугалась. Очень. Маркус кричал, вновь, как когда-то в больнице, но только там были врачи, а здесь - только она, одна, посреди ночи, не знающая, как ему помочь. - Маркус, - она звала его, удерживая за плечи, чтобы его так сильно не трясло - каждое неаккуратное движение делало ему только хуже, причиняло боль. - Маркус! - её голос срывался, дрожал, но внутри неё ни одного намека на панику. Она словно вернулась к тем временам, когда была аврором и знала, что делать даже в самых скверных обстоятельствах. Его нужно было разбудить, ведь сомнений не было - он снова видел сон, снова там был Доран. Он мучал его? Даже там? Генри стиснула зубы, отступая от Скаррса, увидев, что он проснулся, сел, и лишь когда произнес, что всё прошло, девушка позволила себе расслабиться. Боги, как же это страшно, смотреть на его боль и не знать, как помочь. До самого утра она не спала, просто лежала рядом и смотрела на то, как вздымается его грудь от ровного дыхания. Она должна это преодолеть, должна дойти до конца и быть всё это время рядом. Потом - можно делать что угодно, даже уйти, если... если он не вспомнит. Но пока что - рано, она нужна ему, чтобы вот так, во время ночных беспокойных снов, держать его плечи, чтобы делать уколы, приговаривая, что ему надо чуть-чуть потерпеть и боль прекратится. И ведь слова Ингвара это подтвердили: прогресс есть, чувствительность возвращается, значит, всё не зря.

Генриетта планировала вывести Маркуса погулять, погода стояла неплохая для этого сезона, а он так давно не дышал свежим воздухом, но её планам было не суждено сбыться. Если Патрику она была искренне рада, то Реймонда встретила сдержанной улыбкой и кивком головы - как бы он к ней не относился, он был братом Маркуса, его родным человеком, она просто не могла переступить это и начать его недолюбливать точно так же, как он делал это, практически не скрываясь. Девушка пропустила Патрика, отойдя к стене, вздрогнула, когда проходящий мимо Рей процедил ей, что они побудут с братом, как бы намекая, что ей самой лучше свалить из комнаты. Господи, он даже не пытался прикрыть свою ненависть равнодушием, пренебрежение - холодной, вымученной вежливостью. - Я приготовлю чай, - она постаралась улыбнуться, вышло так себе. Выйдя из комнаты и отойдя буквально на пару шагов, Одли притормозила услышав обрывок разговора. Нет, она не должна была подслушивать, но что-то в ней сломалось в тот миг, когда голосом Рея её пронзила фраза: "...из-за нее ты стал инвалидом". Это был настоящий удар, о котором она даже не подозревала, а потому - не была готова его принять. Шаг до стенки, прижаться к ней спиной и затаить дыхание - буквально пара секунд и её руки зажимают её рот, чтобы ни один неаккуратный надломленный выдох её не выдал.
"Я слышал перешептывания Френ и Ольги" - еще один удар. Девушка вздрагивает, прикрывает глаза, жмурится.
"якобы оплакивая твою смерть, а сама замуж вышла" - она медленно скользит вдоль стены вниз параллельно с тем, как тяжесть вновь возрожденной вины опускается на её сердце. Они уже это проходили, она уже переживала это, оправдывалась перед всеми и перед самой собой, она уже миллион раз попросила прощения, ради которого была готова лишиться жизни, лишь бы его обрести.
"..как ЭТО можно простить?!" - действительно, как? Она и сама не понимала, как Маркус, Патрик, вся их семья простила её, ведь она сама себя - не смогла. Она несла всё это за собой до сих пор, лишь прибавляя к грузу еще и еще. Убийство отца, инвалидность Маркуса. Из-за неё с ним произошла беда, ведь именно она попросила его пойти с ней. Джон отговаривал, потому что думал головой, а не сердцем, а Генри... получается, она его вновь подвела. Сейчас она не слышит слов Маркуса о том, что он простил её. Не простил, вернее, не он простил её, он просто об этом не помнит. Он верит на слово, заручаясь поддержкой Патрика, что всё так и было, но Рей был прав. Он должен был воспользоваться моментом, чтобы начать всё сначала, без неё. Лживой... твари? Так хотел закончить свою фразу Рей?
Голова кружится. Генри отнимает ладони от лица, зажимает ими виски, пропуская темные пряди сквозь пальцы. Она всё еще здесь, слушает их разговор, забывая, что должна была приготовить чай. Чай. Она медленно поднимается на ноги, бредет по коридору, вниз, на кухню и не различает дороги, её глаза стеклянные от слёз, что копились в уголках глаз. Генри достает деревянный поднос, быстро кипятит воду, заливает ею свежую заварку. Три чашки с блюдцами, сахарница, чайник с почти черным крепким настоем чая. Руки дрожат, чёрт возьми, как ей всё это донести, не разбив по пути? Но она справляется, возвращается в комнату Маркуса, что когда-то служил им их общей спальней, не глядя ни на кого ставит поднос на комод. - Чай, - голос, как и руки, дрожит. - Ты хороший брат, Рей, - Генри рискует, поднимает на него взгляд и слёзы от такого движения, наконец, срываются вниз по щекам, - И ты прав. Такое простить невозможно. Вот только... я не хотела убивать отца. Но по-другому было просто нельзя - он бы убил нас всех, Патрика, Еву, Леста, меня, хотя... - она усмехнулась, утирая щеки быстрым движением ладошки, - меня ведь было не жалко, да? Патрик, - обернувшись к нему, - расскажи им правду, как это было, пожалуйста. А я.. я, в общем.. - она пятится спиной к дверному проему, а оказавшись за пределами комнаты, срывается на бег. Она больше не может здесь находится, это был какой-то сюр, какой-то бред. За что с ней так? Почему она вновь должна проживать эту боль? за все свои прегрешения вновь и вновь становится распятой на кресте. Она бежит под бешенный стук своего сердца, хватает с крючка куртку, не глядя переобувается в ботинки и на пороге исчезает. Хотя по её ощущениям она исчезла намного раньше, примерно на законном и логичном вопросе Реймонда, что она здесь всё еще делает.

Тишина и холод. Антураж кладбища словно вторит её настроению, и лишь горячие слёзы, бегущие по щекам, говорят о том, что это место посетил вовсе не мертвец, а живой человек, хотя бы внешне - живой. Она не помнит, где лежит её мать, идет по наитию, петляя меж надгробных камней, памятников и крестов. Простая могила, уже ровная земля, не напоминавшая о событиях месячной давности. Генриетта опускается на скамью напротив выбитого в граните имени - Оливия Рейвен Одли.
- Привет, мама, - шепчет Генри, поплотнее запахивая на себе куртку. Её знобит, зуб на зуб не попадает и от здешнего холода, и от эмоций, сердце никак не могло успокоиться. В миг, когда земля уходит из-под ног, рядом с тобой обязательно должен быть кто-то, кто подал бы руку, не давая упасть. Генри больше некуда было идти, кроме как сюда, к мертвой матери, что не могла ни руки подать, ни успокоить словом.
- Прости меня, - шепчет она, - Я так перед тобой виновата, перед всеми - виновата... - слёзы не дают ей больше ничего сказать. Она прячет лицо в ладонях, наклоняется к своим коленям и плачет, безутешно, отчаянно.

Её сжимает в комок и бросает в холодную пустоту. Генри стонет от боли, возродившейся от слов Реймонда. Казалось, она никуда и не уходила, всегда жила с ней, словно добрая на вид соседка, что отравила твою собаку. Воспоминания скатываются на неё снежной лавиной, и каждое новое погребает под собой всё сильнее и сильнее. Совсем скоро он не сможет дышать, да ей уже не хватает воздуха - слезы душат её, сковывают грудь. Кладбище смотрится символичным местом для неё сейчас - живая снаружи, мертвая внутри, она могла сойти за свою, разве что все здесь - под землей, а она всё еще - над. Её голову посещает малодушная мысль - может... может, пора? Сколько можно страдать? Он сколько можно жить в ожидании счастья, тянуться к нему, почти касаться и вновь - упускать. Рей был прав, где она - там боль. Её мать умерла, отец, остался лишь Маркус и как же ей смотреть ему теперь в глаза? Он ведь... поверил брату. У него нет оснований ему не верить. Внутри у него - чистый лист, нанести на него можно что угодно, а слова Реймонда звучали так правдиво, так логично, в отличие от её собственных. И ведь Маркус даже не попытался её защитить, вступался только Патрик - не это ли доказательство того, что доводы старшего брата нашли отклик в сердце младшего?
Она бы не вернулась туда. Она бы вернулась домой, в тот дом, в котором родилась. Там пусто, она знает, Тиберий съехал, Лест исчез. Мертвый дом, покинутый всеми. Она бы не вернулась к Маркусу, если бы не одно но - она была нужна ему. Раньше она тешила себя глупой, слепой надеждой на то, что он хоть что-то чувствует к ней, отголосок, эхо, блик былых чувств, которые просто не позволили бы ему слушать то, что говорил ему о ней Реймонд. Прежний Маркус заставил бы его замолчать. Нынешний же - слушал. И Генриетта плакала сейчас не только потому, что была вынуждена пережить вновь всю свою вину, а потому что почувствовала себя вдруг преданной. Человеком, которого она любила больше всего в этом мире. Да, она была нужна ему, но только временно, пока она вновь не научится ходить. Что будет потом? Она боялась даже думать об этом.
Ей вспомнилась верфь. Дождь как будто хлестал со всех сторон, заливался в глаза, в рот, за шиворот. она боролась сама с собой, пытаясь преодолеть действие артефакта, но проигрывала раз за разом, секунда за секундой, и ей ничего не оставалось, как просто смотреть, как в глазах Маркуса зарождается ненависть к ней вперемешку с болью и разочарованием.
Ей вспомнился Тео. Как он стоял посреди дома Доу и говорил Маркусу, что Генри - его жена. Она, словно это было минуту назад, помнила его яростный крик, звук от ударов, хруст мебели. Она помнила, как он уходил. Помнила, в каком отчаянии прожила долгие, бесконечные дни.
Каждое предательство - гора, которую не сдвинуть. Каждая ложь - шрам на её душе, что невозможно вывести зельем прочь. Она была слишком виновата перед ним, чересчур, такое просто нельзя простить, нельзя забыть и отпустить. Рей был прав, думала она захлебываясь в потоке слез. Господи, почему всё это происходит с ней? В чём она так провинилась? За своим собственным плачем она не слышит шагов, а потому вздрагивает, когда чей-то знакомый голос зовет её по имени.
- Патрик? - она смотрит на него немного удивленно, дрожа от холода и бессилия. Зачем он пришел? Он он нашел её? - Зачем? - слыша, что Маркус попросил найти её. Что бы что? Мерлин всемогущий, неужели нельзя оставить её в покое? Просто позволить ей уйти, она не видит больше смысла в этом мучении, ей слишком больно, эта боль уже давно перешагнула за порог переносимости. Одли не замечает, как руки Патрика притягивают её к себе. Она утыкается носом в ворот его пальто, прикрывает глаза и плачет снова, уже тише. - Он ничего не знает, он не помнит меня, - парирует она, искренне веря в свои слова. Его объятия теплые, ласковые, заботливые. Но они делают только хуже - Генри становится себя жалко, остатками разума, что еще не поглотила боль, она понимает, что это - плохо, нельзя жалеть себя, просто недопустимо! Но вся остальная Генриетта не находит в себе сил противостоять этому чувству. Вся остальная Генриетта мнит себя ничтожно маленькой крупинкой, крохой, бесконечно долго падающей в объятия чёрной дыры. Воспоминания Маркуса о ней делали её настоящей, живой, и вот их нет, нет и её самой.
- Что? - она всхлипывает снова, утирает щеки, нос рукавом куртки. - Маяк? - маяк... она невольно улыбается. - Правда?

Она всё еще не хочет возвращаться к Маркусу, по крайней мере не сейчас, не сегодня, ей... ей надо вновь пройти все стадии, вновь научиться прощать себя. Но Патрик не умолим - Маркус просил её найти и вернуть, и он выполнит его просьбу. Он оставляет её на пороге, перед этим заручившись общением больше не сбегать. Да ну, куда уж теперь, как она бросит Скаррса одного... она так продрогла на кладбище, так устала, что еле переставляет ноги, так и оставаясь в куртке. Доходит до лестницы, кладет руку на перила и вдруг слышит грохот. Сердце в ней подскакивает в страхе - что же могло случиться?! Она быстро добегает до комнаты. - Маркус? - Генри не видит его, и паника внутри нарастает. Но через секунду она замечает темную макушку у кровати, слышит его голос, и выдыхает. Обойдя кровать, Одли останавливается рядом с ним, смотрит сверху вниз. Его встревоженный взгляд скользит по её лицу, девушка невольно думает - он переживал? Неужели? Она всё еще ждёт от него какого-то подвоха, разговора "по душам", который бы вскрыл и без того незаживающие раны тупым ножом. Не трудно представить, что он мог спросить у неё после слова Реймонда. Генриетта опускается на пол, вытянув ноги  и откинув голову назад, на уголок матраса. Она чувствует, как покалывает замерзшая кожа на щеках, всё еще влажная от слёз, постепенно отогреваясь. Пальцы задубели, она прячет их в рукавах куртки, что так и не сняла с себя, лишь слегка сдвинула назад, вниз по плечам. Она ждёт удара, но Маркус выбирает иной путь. Его вопрос ослепляет яркой вспышкой и Генри вынуждена прикусить нижнюю губу, до боли, чтобы эта боль помешала ей вновь расплакаться. Девушка чувствует на себе его взгляд, но не рискует поворачиваться, лишь опускает голову, шумно и ломано выдыхает.
- Ты увидел во мне  меня, - наконец, отвечает она, - Меня настоящую, такую, какой я всегда хотела быть. Ведь, знаешь, я долгое время думала, что у меня лишь один путь, одна судьба. Я смотрела на отца, на Селестена и мечтала стать такими, как они. Я старалась, видит Мерлин, из кожи вон лезла, чтобы хоть как-то им соответствовать, но так и не стала самой любимой, самой нужной, лучшей, - девушка поддела пальцем застёжку на куртке и нервно сжала её, - А встретив тебя, я поняла, что мне это было попросту ненужно. Моя судьба заключалась в тебе, - Генри повернула голову к Маркусу, посмотрела в его глаза, -  С тобой я чувствую, что живу, Маркус. И даже в самые темные, жестокие времена, рядом с тобой мне никогда не было страшно или холодно. Ты - моя защита, моё спокойствие, мой дом, - одинокая слезинка скатилась по щеке, но Генри поспешила её стереть ладошкой, - Без тебя меня попросту не будет.
Она отвернулась, посмотрела вниз. Она боялась, что он ей не поверит, что не проникнется её словами, ведь наверняка ему сложно понять всё это, забыв, через что они вместе прошли. Как бы не разлучала их судьба, они всегда находили путь к друг другу, всегда возвращались просто потому что иначе - никак, нет других вариантов.
- Прости, что сбежала, - прерывая тишину, она отводит от лица прядь, пряча её за ушко, - Мне было больно от слов Реймонда. Он прав в том, что не знает, как можно было меня простить. Только ты знаешь, как. Но не помнишь, и мне... стало очень одиноко. Прости, мне нельзя было тебя оставлять, ты вот даже... упал, - её губы тронула легкая улыбка. - Сильно ушибся?

Тишина стала неотъемлемой частью её жизни. Тишина, что растекалась по душе Маркуса, отзываясь на каждое её слово пустотой. Генри могла сказать ему что угодно про то, как сильно она любила его, как скучал по нему, по нему прежнему, как готова была отдать всё, что у неё есть, лишь бы он вновь посмотрел на неё так, как смотрел до всего случившегося. Но больше у неё ничего не было, она не видела ни выхода, ни света в конце тоннеля, ничего - Маркус оставался глух к её мольбам, и она не могла его винить в этом. Он пытался, она видела, с какой искренностью он пробовал вспомнить её, как искал хоть малейшую зацепку на задворках своего разума, чтобы уцепить и вытянуть, как за ниточку в самом начале шва, потянув на которую можно было его полностью раскрыть. Оказывается, это было больнее всего - вымолить его у богов, но потерять навсегда, непомнящего, чужого, далекого. Оказывается, можно чувствовать это ледяное одиночество, находясь совсем рядом с ним, можно даже коснуться, прижаться к его плечу и не почувствовать ничего, кроме немого отчуждения.
- Пошли, - она кивает. Во сне она может вернуться к нему, представить, что с ними ничего не случалось, что они оба - счастливые обладатели этой жизни, в которой нет ничего иного, кроме их огромной любви. Во сне она может мечтать, как однажды услышит от него признание, продиктованное не чьим-то чужим наставлением, а порывом души. Во сне они снова вместе, смотрят вперед и видят только своё полное радостей будущее. Неужели этому не суждено сбыться? Мейнард, Рейвен, их дети, дом. Они оба видели это на пороге смерти, есть ли малейший шанс постичь это и в реальности?
Девушка устало приподнимается на ноги, тянет руку к Скаррсу, но, кажется, ему и не нужна её помощь. Что-то изменилось в нём, и вот Генриетта с нескрываемым удивлением, восторгом смотрит, как его ноги снова могут что-то почувствовать, как они сами, без вмешательства, сгибаются в колене и держат его тело. Да, пока что неуклюже, слабо, но держат. На её душе всеми цветами радуги расцветает искренняя радость - у него получилось! Боги, он возвращается, осталось совсем немного, совсем чуть-чуть и он сможет ходить! Одли прижимает к своей груди ладони, не в силах удержать в себе счастье. - Молодец, - шепчет она севшим от переживаний голосом, - Господи, какой же ты молодец, - и лишь на последнем шаге она помогает ему поудобнее устроиться на постели, видимо, этот маневр растратил все его оставшиеся силы.

Генриетта закрывает за собой дверь в ванную, устало опускает руки, позволяя куртке скользнуть вниз, на пол. Она знает точно, что справа сбоку от неё зеркало, в которое она боится смотреть. Кажется, эти дни полностью изменили её, она потеряла себя в череде бед и проблем. Как долго она сидела у постели Маркуса, не помня себя, забывая о себе, о своих желаниях и потребностях. Она хотела быть ему незримой опорой, маяком, на свет которого он бы смог вернуться. Но не она вытащила его, не её руки стали убежищем для него, что спасли бы от смерти. Генриетта растратила себя и стала своей собственной тенью, и лишь одно пульсировало в её сердце с прежней яркостью, отдачей - любовь к нему. Всё, что она говорила Маркусу, было правдой. Она бы не смогла без него жить, не в это раз. Она уже хоронила его, вторых таких похорон просто не вынесла бы, попросила бы уложить её рядом с ним, живьем, да какая разница, ведь её душа умерла бы в тот же миг. Девушка прикрывает глаза, чувствует, как по щекам вновь бегут две горячие дорожки, как они срываются вниз, на грудь, оставляя влажные следы. Сколько можно плакать? Сколько слез можно пролить? Когда-то ей казалось, что они иссекли, но нет, вот они, вновь и вновь душат её, не жалея. Генри дрожащей ладонью утирает щеки и оборачивается к зеркалу. На неё смотрят серые, тусклые глаза. - Соберись, девочка, - шепчет она этой уставшей, осунувшейся вариации себя. - Ты должна выстоять, ведь всё наладится, слышишь? Он там, он живой, он совсем скоро сможет ходить, - вцепившись пальцами в край раковины, Генри подалась вперед. "Сможет ходить и уйдёт от тебя" - пронеслось в её голове чужими мыслями. "Ты ведь не достойна быть счастливой, помнишь? Тот, кому ты доверяла больше себя, говорил тебе об этом. Не стоит об этом забывать." - Нет, нет, нет, - Одли отчаянно трясет головой, какая-то злость одолевает душу, с ней она включает горячую воду, с ней же, прямо в одежде, ныряет под тугие водяные струи. Сердце колотится в груди, но она, наконец, может дышать. Всё наладится, всё наладится, повторяет она про себя, одними губами, сдувая с них воду. Всё наладится, твердит она, всё же снимая с себя одежду и бросая её в ногам мокрым комом. Господи, она может дышать, она может жить, она чувствует, как, наконец, отогревается. Когда через десяток минут она вновь смотрит на себя в зеркало, со стороны посеребренного полотна ей отвечает уже совсем другой человек, совсем другая она. - Вот так и живи дальше, - промокая полотенцем волосы, она наклоняется в сторону, отражение следует за ней. - Помня, что всё самое плохое позади. Он обязательно тебя вспомнит, девочка, а если и нет... просто влюбится заново.
Генриетта открывает дверь, хватая пухлыми губами воздух, а влажной, распаренной кожей - прохладу комнаты. Голос Маркуса звучит как-то по-особенному, иначе, заставляя её улыбнуться и смущенно опустить взгляд вниз. Когда-то давно она точно так же смущенно тупила взгляд, боясь распахнуть перед ним свою душу, раскрыться с другой стороны. Всего одна секунда, один миг, но Генриетта слишком хорошо его помнит. Одли обходит кровать, медленно, попутно скользя по Маркусу пытливым взглядом, подмечая то, что могло бы говорить само за себя. Её брови слегка приподнимаются в удивлении, на губах замирает соблазнительная улыбка. Ингвар не давал им прямого запрета, но он, видимо, просто не предполагал, что всё так быстро вернется на круги своя. В её глазах, на самом дне, всё еще читается сомнение, даже страх навредить, но когда Маркус просит, разве может она ему отказать? Опустившись рядом, она сжимает его ладонь в ответном жесте, податливо тянется вперед, прикрывая глаза, растворяясь в медленном, легком поцелуе. Её тело тоже скучало по нему, по его ласкам и прикосновениям. За всё это время она не подумала об этом ни разу, было не до того, но стоило Скаррсу коснуться губами её оголенного плеча, как дыхание моментально перехватило, а по коже, словно маленькие искорки, рассыпались мурашки. - Я хочу, - её шепот совсем тихий, её душит желание, сдавливая грудь, её душит всё тот же самый пресловутый страх сделать что-то не то, сделать ему больно. Генри прикусывает нижнюю губу, позволяя Маркусу кончиками пальцев изучать черты её лица, касаться шеи, груди. Она едва заметно отклоняется в сторону его руки, желая вобрать в себя как можно больше его тепла, нежности. Когда девушка оказывается сверху, она аккуратно проводит ладонями по его плечам, собирая тонкую ткань под пальцами, скользит к шее, скулам, обнимает его лицо, неотрывно глядя в его бездонные, голубые глаза, что не потеряли своей яркости даже в полумраке комнаты. Вспомни меня, думает она, чувствуя, как дыхание срывается вслед за сердцебиением. Вспомни меня, думает она, горячо выдыхая, оказываясь обнаженной. Прикосновение по оголенной коже, поцелуи кружат её голову. Она дрожит, тает в его руках, возбуждение с каждой минутой возводится в абсолют. Маркус больше не кажется ей чужим, холодным - как, если вот он, всё такой же, желанный, любимый, умеющий подарить ей наслаждение одним лишь только прикосновением. Генриетта слегка приподнимается, цепляется пальчиками за край его брюк и тянет их вместе с бельем вниз. Страшно, ужасно боязно, но она будет аккуратной. Генри легко, нежно касается его возбужденной плоти ладонью, и помогая себе, опускается вниз - тело содрогается от ярких ощущений, с губ срывается несдержанный стон. Она хватается за его плечи, одновременно и ограничивая его движения и помогая себе, мучительно медленно, поднимаясь вверх и опуская вниз до предела. Она шепчет его имя, тихо, будто зовет его: Маркус, Маркус, Маркус... Она стонет в противовес - громко, ведь её желание слишком велико, чтобы хоть как-то сдержать его. Она хочет признаться ему вновь, но боится услышать тишину в ответ, и всё же: - Я люблю тебя, люблю тебя.

Она закрывала глаза и память подсовывала ей моменты из прошлого. Она рисовала в её воображении совсем другие картинки, тешила сердце ложью. На мгновение ей начинало казаться, что всё, что сейчас происходит, лишь продолжение какого-либо вечера, далекого, почти забытого, но такого спокойного, лишенного всех этих бед и несчастий, что случились с ними позже. Генриетта, слыша его хриплые стоны, чувствуя его дыхание на своей коже, представляла себя моложе на несколько месяцев, может, пару, может, больше - в те дни их почти ничего не заботило, они отдавались друг другу с таким упоением, что, казалось, им всё было мало, и этой комнаты, и этого мира. Маркус обнимал её с тем же напором, всё так же крепко, так же страстно целовал её губы до пульсирующей боли, так же сжимал ладонями её бедра, не позволяя срываться в порыве страсти и слишком быстро приближать неизбежное, яркое окончание. Где-то в глубине души он был всё тем же, её Маркусом Скаррсом, что знал её тело наизусть, помнил каждый изгиб, каждую впадинку, умеючи доводя её саму до блаженства на раз-два. И малодушные, жестокие мысли о том, что всё не так, он - не тот, закрадываясь в её голову, тут же отгонялись прочь неимоверным усилием воли. Она не хотела помнить об этом, она хотела его сейчас, именно в эту секунду, страстно, искренне желала отдаться до последней капли, что напитать его если не своими воспоминаниями, то их отблеском, как бы если она вдруг стала мерцанием путеводной звезды в ночном, пасмурном, небе. Да, он был всё тот же, тот же запах, тот же голос, тот же вкус на губах, но как бы Генриетта не старалась, она не могла подменить одно другим, не могла забыть до конца, что сейчас её имя шепчет другая версия Скаррса, не помнящая её, но слепо верящая в их любовь, не простившая её, но уверенная в принятом прощении в прошлом. Его душа была пуста в той части, где хранились чувства к ней, словно следы на книжных полках: по очертаниям выгоревшего под солнечными лучами дерева всё еще можно понять, где стояла книга, где было пусто, а где, наоборот, они теснились в три ряда. Одли хваталась за последнюю надежду, слепую веру в то, что вот она сейчас сделает что-то, что его натолкнет на нужный след, что-то, что заставит его вспомнить о ней. Что-то, что вернет ей её Маркуса.  Но строгость, взращенная отцом, неумение верить в чудо, мечтать играли с ней скверную шутку - она раз за разом возвращалась к отправной точке, встречалась лицом к лицу со своим теперь главным страхом. Он её не вспомнит, всё бесполезно. Ты не достойна быть счастливой, раздавалось в её голове голосом Дорана. Ты никогда не станешь счастливой, Генри.
И она бы, вспомнив это, поверила в эти слова вновь.
Она бы отчаялась, закрываясь от всего мира и от Маркуса. Видит Мерлин, она пыталась, едва не сорвалась в это болото, сбежав отсюда в слезах и мыслях о собственной никчемности. Она почти сдалась, почти проиграла эту битву за свою любовь.
Почти.
Но Маркус за все годы знакомства, за все годы безоговорочной, бескомпромиссной любви к ней, доказал - она достойна. Своим прощением, своим принятием, своей верой в неё, что порой была намного выше, сильнее той, что априори должна была быть в ней самой, показал ей ту Генриетту, какой она была в его глазах. Ту, какой она и хотела быть. Сама того не ведая, она стремилась к этому идеалу, и только с ним, в его руках достигла его. Та Генри, что стояла на пороге бара, еще не зная ничего о Маркусе кроме тех сводок, что были в его деле, и та Генри, что держала его за руку в больничной палате, и уже не плакала, а просто беззвучно выла, - две совершенно разные личности. Первая бы сдалась. Вторая же уничтожит весь этот мир, если это позволит спаси его одного. Единственного человека, без которого её жизнь была невозможна.

Сладкая нега, будто одеяло, окутывает её тело, делая каждое движение плавным и ленивым. Дыхание всё еще сбито, перед глазами - яркие вспышки, но на душе - тепло. Пускай он ничего не помнит о ней, но сегодня они вновь стали ближе к друг другу. Генри и не рассчитывала на какое-то признание, на ответ на её слова о любви. Она говорила это. потому что не могла иначе, потому что так дышала, так чувствовала, так жила. Любовь пропитала всё в ней, и игнорировать её, укрощать, значило бы дать ей погибнуть, задохнуться. Генриетта, прикрыв глаза, мягко скользит кончиками пальцев по его руке, что прижимала её к разгоряченному телу. Его слова вызывают улыбку, немного печальную, но нежную. Ох, если бы он знал, что вовсе не за заслуги, а в наказание. Стоило ей вклиниться в его жизнь, как началась череда неудач, потерь, опасностей. Она стала его плохой приметой, чёрной кошкой, что перебегала дорогу, едва не сбивая с ног. Но они оба научились с этим жить, когда-то давно. Значит, научатся вновь.

Эти ночи стали единственным утешением для бесконечных однообразных дней, наполненных одними и теми же циклами. Приходил колдомедик, Ольга, Патрик и Паскаль; процедуры, уколы, гимнастика, прогулка; падения, неудачи, твердые шаги, неаккуратные шаги и вновь - падения... плохое и хорошее смешивалось настолько, что уже переставало хоть как-то различаться между собой. Белое и черное давали серое - именно этим цветом были раскрашены все их будни. Но Генриетта не давала унывать ни себе, ни ему. В ней открылось второе, третье, десятое дыхание, что раз за разом, день ото дня, заставляло её подниматься с постели, желать доброго утра и создавать это доброе, светлое, полное надежды время только для них двоих. Одли вновь забыла о себе, радуясь каждому твердому шагу Маркуса без опоры, радуясь осторожному движению без боли и падений. Помнит или нет, вспомнит ли вообще вдруг стало для неё неважным. Она была нужна ему, она видела это в его глазах, улыбке, с которой он встречал её даже после недолгой разлуки. Да, он срывался, да, истерил, но Генри хотела, чтобы он знал: её плечо всегда будет рядом, что бы ни случилось. И словно кто-то всесильный сжалился над ней в один из таких дней, когда плохое настроение перевешивало всё остальное хорошее, когда на Маркуса было больно смотреть, когда жалость душила её и выдавливала из глаз слёзы отчаяния.
- Да, домик в горах, - тут же отозвалась она с улыбкой, быстрым, скупым движением утирая влагу с щек, - Там просто невероятно красиво, и не такая уж глухомань, - Генри тихо рассмеялась, предпочитая не думать о том, что в этом домике всё самое плохое и началось, - Всего то пара километров до ближайшего соседа.

Отправиться с Маркусом в горы, где они провели совершенно незабываемые дни, стало для Генриетты идеей номер один. Настоящая отдушина, мечта, которую прежде нужно было согласовать с лечащим доктором - всё же это было слишком удаленным местом и в случае чего, если понадобится какая-либо помощь, едва ли они смогли бы быстро вернуться оттуда. Но с другой стороны, Маркусу становилось лучше. Память не возвращалась, оставляя Генриетту всё так же. за бортом его жизни, но ноги с каждым днём становились податливее, а шаг - тверже. Генри ждала Ингвара у лестницы, уже заранее сочиняя все плюсы такого путешествия, аргументы "за" - это ведь всего на несколько дней, не более; это желание Маркуса, ему тоже нужно отдохнуть. переключиться, сменить обстановку. Ей самой казалось это идеальным лекарством, если не возвращающим память или в полной мере ноги, то хотя бы возвращающим хорошее настроение. Она слышит шаги, оборачивается и застает разговор, который, быть может, заставать была не должна. Внутри всё замирает, когда Одли осознает, что именно предлагал сам Ингвар и на что так слепо была согласна Ольга. Кажется, один Патрик мыслил здраво, миссис Скаррс была готова поставить на кон всё, лишь бы сделать хоть что-то. Они уже всё перепробовали, и колдографии, и бесконечные рассказы, и какие-то памятные вещи... Маркус отчаянно пытался вспомнить последние три года и так же отчаянно переживал, что ничего так и не получалось.
- Миссис Скаррс, - наконец, преодолев в себе приступ тошноты, Генриетта делает шаг по направлению к лестнице, - Позвольте, я... поговорю с Маркусом.
Она не винила Ольгу. Наверное, на её месте она бы поступила точно так же. Не помнить Генриетту, в конечном счёте, смотрится не такой уж страшной участью перед полной потерей способности ходить. Одли будто возвращается назад, в день, когда была готова отступить, услышав слова Реймонда. Она всегда помнила их, никогда не забывала ни своей вины, ни совести, ни страха. И сейчас они вновь вылезли вперед, затмевая собой боль о возможных последствий. Если Маркус забудет её окончательно... нет, она и думать об этом не хочет.
- Нет, то есть да, - поспешно исправляет она саму себя, заламывая руки и старательно делая вид, что да, действительно, всё в порядке. Она даже попыталась улыбнуться, однако, и без взгляда на себя со стороны, понимала. что улыбка вышла неубедительной. Генриетта проходит к постели, опускается на её край и складывает ладони на колени, в пальцах заживая плотную ткань брюк. Что ей делать? Дать ему шанс? Или оставить всё как есть, слепо веря в то, что память вернется к нему сама, а мигрени пропадут как по взмаху волшебной палочки? Пожертвовать собой или получить нечто большее, чем улыбку на её признание в любви? Одли слегка опустила голову, скрывая лицо за тяжелым, темными прядями. - Ингвар разрешил нам несколько дней провести в домике в горах, замечательно, правда? Я переживала насчёт трансгрессии, но он уверил, что теперь шанс повредить позвоночник минимален. Что скажешь? Может, отправимся прямо сейчас?
И она, еще даже не слыша его ответа, поднимается, подходит к шкафу и порывисто достает из его дна дорожную сумку. Скромные размеры были обманом: заклинание незримого расширения позволяли сложить в неё едва ли не весь этот дом по частям. Генриетта взмахивает волшебной палочкой. заставляя вещи перемещаться в сумку, туда летят теплые свитера, брюки, водолазки и уютные футболки. На самого же Маркуса на плечи ложится шерстяное пальто, на шее нежно и аккуратно завязывается шарф. Генриетта улыбается, наблюдая за тем, как в его глазах постепенно отогревается радость. Если бы он только знал, если бы знал....
Девушка поспешно натягивает на себя куртку, перекидывает через плечо сумку. - Обнимешь меня? - она подходит к нему ближе, прижимаясь к нему всем телом, закрывает глаза, ловя, быть может, последние ощущения рядом с ним.
"Прости"
Холодный ветер едва не сбивает их с ног. Боги, она здесь второй раз в жизни, и здесь всё остается неизменным. Высокие волны, солёные брызги, ветер и пронизывающий до костей холод. К горлу подкатывает ком, грудь спирает, не давая ей сделать и малейшего вдоха. Она всё помнит, будто это было вчера. Те же камни, вода даже кое-где еще не смыла следы запекшейся крови.
- Прости, - шепчет она одними губами, - Но так надо.
Посмотреть ему в глаза сейчас слишком страшно. Больно. Ей невыносимо больно здесь, ведь её память - полноценна, красочна и пытлива к подробностям. Генриетта ослабляет объятия, делает шаг назад, в сторону, затем еще и еще. Сейчас Маркус стоял именно там, где... где когда-то умер. Генри же отходила туда, где эту смерть на него насылал Доран. Всё её тело трясло, но не от холода. Здесь она убила собственного отца, стоит сделать еще пару шагов в сторону и она столкнется с его трупом, естественно, воображаемым, но она остается на месте, безотрывно глядя на Маркуса.
"Прости"
Она достается из кармана волшебную палочку и направляет её на Скаррса. Врач сказал, что ему нужен триггер. Врач сказал, что нужно поместить его в самый страшный момент его жизни. Она должна погрузить его туда, иначе... иначе никак. Палочка в её пальцах дрожит, да вся она - буквально ходит ходуном. Через боль, через страдания, обратно, к свету.
- Вернись ко мне, прошу. Вспомни меня, вспомни.

Кончик её волшебной палочки смотрит точно в его грудь. Рука Генри была нетвердой, то и дело норовила опуститься вниз, но что-то невидимое словно подхватывало её под локоток, нашептывало "не время сдаваться". А когда настало бы это самое время? По щекам девушки градом катились слёзы. Она и не представляла, что когда-нибудь направит палочку в Маркуса, а потому, следуя плану, даже предугадать не могла, каких сил это потребует от неё. С ее губ срывался плач, отчаянный, совсем как тогда, в момент гибели Скаррса. Она ведь была безутешна в своём горе, в своей уверенности в том, что жизнь просто не может поступить с ними так жестоко. Что он сделали не так? Чем провинились? Шелест разбивающихся волн вторил рокоту рвущейся на части души внутри её тонкого тела. Генри распадалась на атомы, но потом, услышав голос Дорана, его смех, его издевки, вдруг разозлилась. Это чувство помогло ей понять, что ничто в жизни не заставит её отказаться от Маркуса, отпустить его. И она начала борьбу, которая, казалось, окончилась с его первым вдохом, но... нет. Эта война за его жизнь продолжалась и сейчас, только на кону стояла его память, его способность ходить. Генриетта вновь жертвовала собой,  плевала на свои чувства, просто выполняя долг - она обязана сделать всё, что только может, чего бы ей это не стоило.

Генриетта была готова к любому исходу. Ингвар предупреждал, что это может быть больно, тяжело, но Одли и не думала, что настолько. "Убери палочку" - доносится его рык, идущий поверх высоких волн, а она лишь качает головой, проливая вновь и вновь слёзы на свою грудь. Нет, нет, она не может убрать. Еще не время, еще совсем чуть-чуть, она чувствует, знает, что Маркусу осталось сделать лишь шаг. Боги, если ей самой настолько больно, то каково ему сейчас, переживать вновь свою собственную смерть? Генриетта отводит от мужчины глаза, косится в бок - совсем рядом с ней всё еще можно было угадать очертания камня, на котором оставалось тело Дорана до прихода авроров. Они забрали и его, и этот нечаянный постамент со следами крови, как улику. И не вернули. Ложбинка в почве осталась, примятая редкая, тонкая трава по краю, россыпь мелких камушков. а его уже нет. И не будет. Как не будет Дорана, как не будет Ливии. Она потеряла за один день слишком много, и до сих пор не могла от этого оправиться. Она цеплялась за Маркуса как за единственного близкого и родного, того, кто остался у неё. Генри не могла потерять еще и его! Только не его! Что она сделала Дорану такого? За что он её наказывал? Её разум твердил, что она не виновата, но сердце больно билось о ребра, заходясь в агонии - это всё из-за неё. И теперь ей до конца своих дней видеть призрак мертвого отца, и смотреть в глаза любимого, что в ответ не смогли бы выразить ту любовь, которой пылала она сама.

Одли резко переводит взгляд на Маркуса. Его гнет пополам, его скручивает неистовой болью. Она дергается в его сторону, но вновь встречается с незримым барьером, чётко слышит слова "дай ему шанс". Генри рычит от беспомощности, содрогается в ответном реве. Как ей хотелось забрать его боль себе сейчас. Как ей хотелось успокоить его душу, излечить тело, отдать всё тепло, что всё еще было в ней самой несмотря на леденящий холод вокруг. Рука с волшебной палочкой в ней дрожит. Губы сами собой, раз за разом шепчут: "Прости меня". Прости, что привела сюда, прости, что заставила вновь переживать всё это. Прости, что есть в твоей жизни, что принесла в неё столько горя. Она прячёт лицо в ладони, более не в силах смотреть на его муки, качает головой, отрицая происходящее. Боги, если там хоть кто-нибудь есть, то просто прекратите издеваться над ним, просто излечите, оставьте в покое! Её отчаянная молитва истекает из самих глубин души, льется по щекам слезами, сотрясает воздух всхлипами. И будто её слышат, будто исполняют её просьбу - она телом ощущает, что барьера больше нет, а затем и слышит заветное "беги". И она бежит. Этот десяток метров она преодолевает за секунду, падает на колени перед Маркусом, хватает его за плечи, заставляя посмотреть на неё, но он безутешен. - Маркус. Маркус, посмотри на меня, я здесь, я с тобой, я никогда тебя не оставлю, - шепчет она как заведенная, словно это могло ему помочь сейчас. Генриетта гладит его по волосам, по плечам, вновь просит подняться, посмотреть на неё, хотя сейчас в ней ни чуть не больше спокойствия и мира. Когда Скаррс, наконец, выпрямляется, когда она, наконец, встречается с ним взглядом, в ней ломается последний мосток, державший её над омутом отчаяния. Его слезы, именно они заставляют её сорваться в эту бездну, отчаянно схватившись в последний миг за его ладонь. С силой, до крови, прикусив губу, она сидит перед ним не шелохнувшись, смотрит в его бездонные глаза и постепенно на неё падает осознание: ОН ВСПОМНИЛ. Он помнил чувства к ней, он помнил их прошлое, что оборвалось на этот самом моменте больше месяца назад. Они вернулись сюда оба, чтобы вновь обрести друг друга.
- Маркус, - всхлипывает она, оказываясь в его объятиях, не выдерживает, ломается окончательно, тонет в плаче. - Господи, Маркус, прости меня, прошу, прости.. - она молит о прощении за всё на свете и вместе с этим почему-то вспоминает отца, его глаза, за секунду до последнего выдоха. Она убила его и была оправдана, но... куда деть то щемящее чувство потери?
- Ты жив, Маркус, ты жив, ты со мной, всё хорошо, теперь всё будет хорошо.. - она хаотично гладит его по спине, собирая под пальцами грубую ткань пальто, - Мы всё преодолели, мы справились, Маркус... - Генри отстраняется от него, обнимает дрожащими ладонями его лицо, большим пальцами собирая влагу с его щек. - Мы уходим отсюда. Никогда больше сюда не вернемся. Ты готов?

Один миг, одна вспышка и они тонут по пояс в снеге. Оказываясь перед порогом домика в горах, как и были, сидящими на коленях, они проваливаются в тишину после обезоруживающего рева океана. Тихо падает снег, где-то с ветки на ветку перескакивает белка. Самые шумные точки на всю округу здесь - это они. - Давай я помогу тебе подняться, - голова идет кругом, ноги едва держат, но Генри всё же встает, крепко держа за руку Маркуса, тянет вверх и слегка на себя, ведь его трости так и остались там, на чертовом утесе. Она расспросит его потом, точно ли он вспомнил её, а если и вспомнил, то что. Куда важнее иное - он не забыл её, как предрекал Ингвар. И он выжил, черт возьми, выкарабкался в очередной раз.

Тут так тихо, что она слышит, как падает снег. Как с тихим шелестом он опускается на белое покрывало на земле, как заметает окончательно нетоптанные дорожки, как украшает эполетами плечи, как вплетает льдинки в непослушные, спутанные пряди волос. Сердце Генри бешено бьётся об ребра, больно, гулко, быстро, и под каждый удар её тело сотрясается в ответ, протянутая рука для Маркуса дрожит, пальцы - мерзнут. Казалось, кошмар не кончится никогда. Он дал им маленькую передышку в Мунго, когда Генриетте объявили о состоянии Скаррса, да, без сознания, но жить будет. И вот это "жить будет" стало для её одной из самых счастливых новостей, по сравнению с которой меркло всё на свете. Он очнется, он научится ходить, лишь бы - жил, лишь бы - открыл глаза, посмотрел на неё привычно ласково, тепло, коснулся пальцами её щеки. Господи, как она мечтала об этом моменте, она жила им. Но потом он очнулся и не вспомнил её, и начался новый круг ада. Генриетта спускалась по нему как по серпантину, то веря в то, что он её вспомнит, то в то, что не вспомнит, но полюбит заново, а порой и в то, что и не вспомнит, и не полюбит. В такие моменты она не знала, какой выбор был бы предпочтительнее, учитывая то, что она сделала. Бесконечное чувство вины душило, вновь и вновь вгоняя в безвылазный омут. Наверное, если бы не он, Генри не прислушалась бы к словам врача и Ольги, что без оглядки ринулась выполнять его рекомендации. Если есть вероятность дать ему шанс вспомнить, то она воспользуется им. Как Генриетте было страшно, сложно представить. И она не знала, чего страшилась сильнее: вновь оказаться здесь или стать неузнанной Маркусом окончательно. Он имел право выстроить свою новую жизнь без нее? Конечно, имел. Она бы отступила, не стала бы бороться, потому что вся её жизнь рядом с ним и так была борьбой. Они вечно воевали за счастье, сражались до последней капли крови. Она выходила в рукопашный бой со смертью, не имея за своей спиной ничего, лишь слепую веру и  неукротимую надежду на лучшее. Одли устала, всё, выдохлась. Если бы сейчас, на утесе, Маркус открыл глаза и не узнал бы её, она бы просто ушла, не ответив на вопрос, кто она такая.
Но он вспомнил. Пережив такие муки, такую боль, он вернулся к ней, цепляясь за её голос, как за мельчайший выступ на обрыве. И Генри н верила до конца в то, что это происходит с ними. Боги, думала она, видя, как Маркус сжимает свою голову, как ему больно, как страшно, как до оторопи непонятно. Боги, за что это выпало им? Неужели, чтобы так сильно любить, но страдать? Надо терять, хоронить, плакать и оживлять, надо проводить миллионы ночей подле больничной койки, или лежать на этой самой койке в беспамятстве? Разве нельзя просто быть счастливым, иметь возможность просыпаться утром и видеть любимое лицо, обнимать в любой момент, просто потому что хочется, шутить и смеяться над шутками, искренне, весело, заливисто. Я хочу быть счастливой, думала она отчаянно, всё еще протягивая Маркусу руку. Я хочу быть счастливой и свободной, хочу любить его, живого и невредимого, а не оплакивать память о нём.
- Не торопись, - отвечает она с улыбкой, что кое-как сложилась дрожащими губами. Она вся - осиновый лист на ветру, земля у подножия извергающегося вулкана. Ей не холодно, нет, она просто всё еще не верит - Скаррс здесь, жив, и он помнит её. Они встречаются взглядами, в её - любовь и нежность, в его - страх, отчаяние и боль. Но Одли знает, что это пройдёт. Утес отпустит его, Доран исчезнет из его воспоминаний. и внутри воцарится мир. Она поможет, она залечит его раны, она успокоит душу, черт возьми, Генриетта сделает ради него всё и даже больше. Она уже делала это миллион раз. - Я помогу, - терпеливо повторяет она и наклоняется чуть ниже, едва не теряя равновесие, когда Маркус, опираясь на неё, становится на непослушные ноги, - Не торопись, - вновь и вновь просит она, видя, как тяготит его собственная немощность, как смущает слабость в ногах. Обретя память он вынужден вновь мириться с этой неспособностью ходить. Интересно, он помнил о том, что было, когда он был еще сам не свой? Когда помнил события семьдесят восьмого, но не вчерашнего дня?
Одли доводит Маркуса до порожек, чувствуя, как мышцы сводит крепкой судорогой от напряжения, поэтому, когда он отправляет её в дом за сигаретами, даже не сопротивляется, лишь кивает, опрометью бросаясь выполнять просьбу. За всеми переживаниями, Генриетта забывает. что внутри жома - еще Рождество. Они та ки не успели встретить его, они не успели насладиться еще несколькими днями в одиночестве. Письмо застало её врасплох, вот тут, прямо в коридоре, где сейчас стоит замерзшая, промокшая насквозь Генриетта. Она безотрывно смотрит на стену, по которой сползала, прочтя послание, она смотрит на пол. на котором она, безутешная, проливала литры слёз, не в силах успокоиться. Некоторые вещи так и остались лежать не убранными, не собранными в дорожные сумки. Ель осыпалась. Дом замер в горе, в тёмном моменте, точке невозврата, он ждал их возвращения. Стоило Генриетте распахнуть дверь. как свежий воздух наполнил комнаты, вдохнул жизнь в эти стены, и даже камин затеплился, разгораясь вновь. Генриетта отводит взгляд чуть выше, на полку, видит сигареты, хватает их и возвращается на улицу. Погода неприветливая, но ей плевать. Она садится рядом с Маркусом, тянет пачку, затем помогает зажечь сигарету. - Всё будет хорошо, - эхом повторяет она, прикрывая глаза. Его пальто переезжает на её плечи, шарф, пахнущий им, но Генри всё равно прижимает к его плечу грудью, распахивает в сторону пальто, в желании согреть, укрыть от вьюги. Терпкий аромат сигаретного дыма щекочет нос, но даже в такой дозировке, растворенный в морозном воздухе, дарит успокоение. Генри вдыхает дым жадно, тянет носом, пропитывается им заодно со Скаррсом, пока не слышит заветное "ты моя жизнь". Девушка склоняет голову слегка вперед, заглядывает в глаза Маркусу. Как странно, ведь она думала о том же самом. Сколько раз они оказывались на пороге гибели, и лишь память об их любви возвращала их сюда, в этот мир. Её губы озаряет улыбка - она уже и не рассчитывала услышать что-то подобное от него.

Уже в доме Генриетта помогает Маркусу раздеться, и затем раздевает и сама, оставаясь в одной лишь майке и белье. Взмахом волшебной палочки она отправляет мокрую одежду сушиться на лестничный пролет, следующим взмахом - оживает ель, возвращая ей приятный, сочный зеленый цвет и убирая опавшие иголки с пола вокруг неё. Затем она идет на кухню, стаскивает с полки огневиски, два бокала и возвращается в гостиную. где на диване расположился Маркус. Один взгляд на него и девушка понимает, он не  здесь сейчас. Генри не винит его, не осуждает. На утесе он умер, принял это, наверное, смирился. Но кто-то сжалился, смилостивился над ними обоими и подарил им второй - третий? - шанс. Генриетта садится на пол подле его ног, разливает виски по бокалам, приподнимает один для Скаррса. - Держи, - второй же уже тянет к губам, делает щедрый глоток, морща нос. - Наверное, стоит сообщить Ольге, что мы здесь, - спустя пару минут молчания, произнесла Генри, - Я не говорила ей, что мы исчезнем, вернем на.. утес, а затем - сюда. Ингвар не давал гарантий. я просто решила рискнуть. Казалось бы, - девушка как-то печально усмехнулась и сделала еще один глоток. Вытянув ноги вперед, она слегка пошевелила пальцами на замерзших стопах. - Мне было, что терять. Ты либо вспомнил бы меня, либо забыл окончательно. Но... для тебя я была официанткой, что только-только заявилась в Бальдр, - Одли обернулась, с улыбкой заглядывая в его глаза, - Скажи, ты бы выбрал меня вновь? Влюбился бы, если бы тебе дали шанс это избежать? Ты бы выбрал будущее со мной, зная, что оно тебе принесет?

Отредактировано Henrietta Audley (2026-01-02 20:24:37)

Наверное, она знала ответ, но всё равно очень его ждала. Её жизнь в последнее время напоминала оживший ночной кошмар, хаос, состоящий из кроваво-красных бликов, всполохов, мельтешащих перед глазами. Они не давали сосредоточиться, расслабиться, как следует подумать. Генриетта постоянно чего-то ждала, о чём-то думала, на что-то рассчитывала. У неё было расписание, когда вставать, чтобы помочь Маркусу, когда делать ему кол, когда - массаж, когда- завтрак, обед, ужин... он цеплялась за всё это, как за буйки, чтобы не утонуть в безнадежье, чтобы не думать о том, насколько она несчастна, в отчаянии, в ужасе. Страх потерять Маркуса не проходил, а лишь усиливался, наростом покрывая её душу и кальцинируя её. Генриетта больше не плакала, но и радоваться разучилась, все свои силы отдавая лишь Маркусу, встречая с улыбкой его маленькие победы, подвиги, всполохи воспоминаний, будто крохи, что падали со стола... страшно. До сих пор - страшно. Она пьёт виски , не чувствует его вкуса, горечи, терпкости алкоголя. Она будто наготове, на страже, вновь спасать, вновь оберегать, вновь прощаться. Что если с Маркусом что-то вновь случится? Не может же всё быть так хорошо. Одли привыкла получать оплеухи от судьбы как раз в те самые моменты. когда меньше всего этого ждала, что же будет на сей раз?

Но как бы то ни было, она с улыбкой смотрит на Маркуса, живого, помнящего её Маркуса, что звучно опускался на пол, кряхтел и смеялся над этим сам же. Она где-то слушала, что ирония над самим собой - дар. Не каждый так может принять какой-то свой недостаток и выставить его в юмористическом аспекте. Генри бы вот никогда не смогла пошутить над чем-то, что касалось бы его здоровья, в частности - ног. Для нё это - боль, не проходящая ни на секунду, для неё это - его крик отчаяния, фантомные боли. миллионы попыток подняться и миллионы падений. Она слишком хорошо помнила каждый такой фрагмент их жизни, чтобы пошутить потом над любым из них. - Холодно? - она допивает огневиски, отставляет стакан. Наверное. она и впрямь разучилась понимать шутки, потому что до неё не сразу доходит смысл происходящего. Замерзла ли она? Да, наверное, но не так уж чтобы сильно... И лишь когда его руки обнимают, притягивают к себе, укрывая пледом, Генри тихо смеется. - Без тебя, конечно, я замерзла. Придётся отогревать, - девушка утыкается носом в его грудь и прикрывает глаза. Стук его сердца долго был для неё единственным звуком, что проникал в её сознание с отчетливой ясностью. Когда... когда он воскрес, Генриетта не могла себя заставить перестать прощупывать его пульс. Она безотрывно смотрела на его грудь, считала удары, потом сбивалась со счёта, злилась, засыпая, просыпалась в панике, думая, что Маркус не дышит. Сейчас ей было проще, она уже привыкла к тому, что Скаррс не стремится умереть каждую секунду своей жизни, но тогда ей помогали только успокоительные, заботливо подсыпанные в кофе лечащим колдомедиком Маркуса.
Её ладонь ложится на мужское плечо, слегка сжимают его, пробуя на ощупь кожу. Она ждала ответа на свои вопросы, пускай и знала его заранее. Спроси он у неё то же, она бы ответила точно так же. Она - его судьба, как и он - её. Она выбирала бы его раз за разом, искала бы в каждом воплощении, а Генриетта верила в реинкарнацию. Она бы не отпускала его, держала здесь, на земле, с ней, как держала в Мунго не один раз. - Удивилась - не совсем правильное слово, - шепчет она, вспоминая. с каким грохотом разбилось тогда её сердце. Может, для него тогда ничего не произошло, может, он бы вспомнил её, но тогда она этого ведь не знала. Тогда её жизнь в очередной раз сорвалась в пропасть.
- Пойдём, - Генриетта послушно поднимается, предпринимает попытку помочь мужчине, протягивает руку, но тут же прячет её у себя за спиной. Он хочет сам, что ж, пускай. Её сердце будет обливаться кровью, но она позволит ему научиться преодолевать временные трудности с ногами самостоятельно. Она же видит, как ему тошно от самого себя, как собственная немощь доводит его до отчаяния, приступа паники и истерики. Маркус всегда был сильным, никогда не просил у неё помощи, потому ему чуждо сейчас её принимать от Одли. Ей понадобился почти месяц, чтобы это понять и принять.
Весь дом замер ровно в том моменте, когда они с Маркусом покинули его в спешке. Поэтому кровать была даже не застелена. Генриетта взмахнула волшебной палочкой, освежая постельное белье, прислушиваясь к тому, что происходит там, внизу. Она слышит лишь тяжелые, но твердые шаги, улыбается, ведь это значит, что Маркус идет, сам идет, без помощи её руки, трости или магии. Всё с той же улыбкой Генриетта забирается в постель, приглушает свет и смотрит в окно, огромное, темное, буквально полотно неизвестного художника, на котором изображены горы и звезды где-то в вышине, яркие точки, похожие скорее на драгоценные камни. Она понимает, что смертельно устала, только сейчас, когда в тихом шелесте воды из душевой, теряет связь с реальностью. Её ужасно клонит в сон, но желание дождаться Маркуса всё же выше, и когда он выходит из душа, добирается до постели и укладывается совсем рядом, девушка поворачивается к нему лицом. Она тихо смеется, прижимается к нему теснее, укладывая голову на его плечо. - Ты постоянно хочешь от меня сбежать, даже чуть не умер два раза... разве я могу позволить себе отказаться от возможности привязать тебя ко мне еще и узами брака? - Генри накрывает его ладонь своей, сплетает пальцы, - Я слишком тебя люблю, чтобы просто так отпустить... не забыл? нас ждёт счастливая жизнь и Мэйнард с Рейвен. Ради них мы обязаны попытаться стать семьей. Мистер и миссис Скаррс... мне нравится, как это звучит. Нам бы еще бар восстановить, что скажешь? - Генриетта отчаянно зевнула, - Прости, мне кажется, я сейчас засну, а ты, пожалуйста, не исчезай, хорошо? И не забывай меня, я... не переживу.

- Здравствуй.
Слишком знакомый голос. Генриетта открывает глаза и резко садится на постели, настолько, что перед глазами всё начинает плыть, будто она смотрела на мир через кисель. Комната была та же, за окном только светлее и...
- Где Маркус? - она шарит руками по второй половине постели. Пусто. Внутри нарастает паника. которой не мешает тот факт, что в кресле напротив сидит её умерший отец. Она подозревала, что Доран не оставил бы её без прощальных гастролей. Только вот им не о чём было разговаривать.
- Спит, - пожимает плечами Доран и тянется во внутренний кармашек пиджака. За сигаретами, думает Генри. И, действительно, за ними. - И ты тоже спишь. Это сон, как ты понимаешь..
- Зачем? - срывается с её губ один единственный вопрос, который одним махом покрывает собой всё то, что она так хотела узнать. Зачем он пришел? зачем пытался их убить? Доран, понимая это, усмехается, закуривает, медлит. Им некуда торопиться, времени здесь как такового не существовало, но Генриетта смотрела на него так, что он точно знал - не ответит сейчас, она больше не станет его слушать никогда.
- Ты не виновата, - от этой фразы девушку бросает в жар. Не виновата... в чем? Что убила тебя? Но Одли молчит, ждёт, что станет его следующей фразой.
- Понятно, ты не веришь... ты не виновата, Генри. Девочка моя, пойми, я бы всё равно умер.. я был проклят. Тебе пора узнать правду...
- Правду? - Генриетта приподнимается на постели, переползает ближе к краю, - О чём ты? Какое проклятье? Пап, я... я не понимаю.
- Генри, ты была такой умницей, я так гордился тобой. Знаю, что не показывал этого, не говорил тебе ничего подобного, но я правда гордился... всеми вами. Тобой, Лестом, Оливером и Тиберием. Такие непохожие, но такие... любимые. Мои дети. Когда-то давно я совершил ошибку. вскрыл один артефакт. Из любопытства, коим никогда не страдал, но тогда мне казалось, что если я не открою тот блокнот, я просто не вынесу. Таково коварное действие этой книжки - притягивать к себе внимание. заставлять воспользоваться, чтобы обречь жертву на муки... знаешь. я еще неплохо продержался, безумие сжирало мой разум глоток за глотком. Селестену повезло меньше... теперь ему нужна будет твоя помощь.
- Что? Я не понимаю... - Генриетта отчаянно затрясла головой, слезы вновь хлынули по щекам. Доран вдруг схватил её за руки, сжал их до боли настолько, что девушка вскрикнула.
- Соберись! Ты аврор, помни об этом! Еще раз повторяю, ты не виновата в моей смерти. Ты сделала всё правильно, ты защищала тех, кого любишь. А теперь сосредоточься. Вернись в свой дом, поднимись на чердак. В платяном шкафу в самом углу будет коробка из-под печенья, жестяная, в ней - та самая книга и мои записи. Первое время я записывал всё, что со мной происходит... передай их Лесту. Пусть никто не открывает записную книгу, ты поняла? Вам нужно лишь отдать её Лесту.
- А что... что потом? - Генри всхлипнула и утерла щеку плечом.
- Не знаю, - лицо Дорана посерело, - Я так и не смог понять, как снять проклятие, оно слишком быстро сразило меня и я подчинился... У Селестена больше шансов. У него есть вы, Ева...
- А ты знаешь, что скоро станешь дедушкой? Ева ждёт от Леста детей... господи, пап, простишь ли ты меня?! - окончательно разревевшись, Генри кинулась к отцу, но вместо объятий её встретила темнота ночи. Она сидела на постели, а Маркус пытался её успокоить. Её трясло, сон казался таким реальным, в голове до сих пор эхом раздавался голос отца - ты не виновата, не виновата...
- Я... я что-то говорила сейчас? - Одли заплаканными глазами посмотрела на Маркуса.

Эта ночь всё еще кажется ей продолжением сна. Сморгни раз, другой, и снова увидишь Дорана, сидящим на этом кресле. В темноте Генриетте даже кажется, что он всё еще там, но нет - спортивная сумка с вещами, плед на спинке создавали иллюзию, что под впечатлением от сна смотрелась почти что натуральной. Генриетта медленно выдыхает, утирает щеки ладонью и прикрывает глаза. Дом, чердак, шкаф. Как долго они все жили во лжи отца? Почему он так и не признался, что проклят? В конечном итоге, это стоило им всем очень дорого. Жоран всегда испытывал трепетную любовь в артефактам, от Ливии девушка знала, что Доран по юности мечтал даже стать Невыразимцем, но судьба распорядилась иначе. Вспомнить хотя бы тот браслет, которым он заковал Генри, или веревку Иуды, что обнаружилась потом у Джона... записная книжка с проклятием, неужели она всё это время хранилась в их доме? Неужели Доран не понимал, что подвергал опасности не только себя, но и всех их? Селестен тоже раскрывал её, поддавшись на зов? Или просто оказался не в том месте, не в то время? Всё это кружилось вьюгой в голове Генриетты, и как же она устала от приключений, от проблем, Мерлин всемогущий, каждый раз, когда она думала, что всё позади, случалось нечто, что создавало им новый снежный ком проблем.
- Доран был проклят, у него на руках оказался артефакт - записная книжка, которую он раскрыл и...  - девушка нахмурилась, потерла висок, - Селестен попал под действие проклятия тоже, нам нужно успеть спасти его, пока он не стал таким же безумцем, как отец. Он сказал, что я найду её в доме, на чердаке. Я помню тот шкаф, о котором он упоминал, но... никогда бы не подумала, что столько опасный артефакт мог лежать там просто так, без защиты.
Генриетта опускается обратно на постель, не впуская их своей ладони руку Маркуса. Она не знала, как бы пережила всё это, оказавшись одна. Ощущения, что возникали рядом с ним, были сродни... уверенности - они справятся. Всегда справлялись, даже когда думали, что нет, это конец. Но они выживали, продолжали идти дальше, любили друг друга, радовались новому дню.. ах, как же теперь вернуть себе способность быть счастливой просто так? Улыбаться, видя эти глаза, прислушиваться с переливам его голоса, к его тихому смеху, к своему имени, что соскальзывало с его губ. Девушка приподняла голову вверх и посмотрела в его лицо, освещенное скудным светом из огромных окон. Сколько раз она прощалась с ним, столько же - не успевала этого сделать. Она бежала к нему там, на утесе, думая, что опоздала. Она плакала над ним, она пыталась завести его сердце, не надеясь в глубине души, что когда-нибудь сможет увидеть его вновь. - Я люблю тебя, - шепчет она, слегка подтягивается вверх, касается губами его щеки. - Так сильно люблю.

Утро не приносит облегчения, но по крайней мере создает какой-никакой чёткий план. Купить палочку, трость, вернуться в дом... детства? Генриетта слегка усмехается на это определение, она и сама не знала, как можно было бы описать дом. в котором родилась, прожила всю свою сознательную жизнь, но в котором, в общем-то, ей были не рады. Просто дом, где жило её прошлое, долгое, полное и плохого и хорошего. Теперь там наверняка полно призраков. - Слышу, - Генриетта прикрывает глаза, подается вперед, позволяя Скаррсу её поцеловать. От его слов на душе - тепло, хоть что-то в ней и не разделяло его радости, она верила, что это временно. Она просто устала, ей просто надо отдохнуть, заняться, например, организацией свадьбы... Раньше она хотела что-то помпезное, большое, целый праздник! Теперь же она была согласна просто расписаться в Министерстве и стать, наконец, миссис Скаррс. Хоть сейчас, хоть завтра. Она уже давно считала себя его - женой, подругой, верным соратником, опорой и поддержкой, так какой был смысл во всём этом антураже, белом платье, цветах, богато украшенном зале? Этот день - праздник только для них двоих, а не шоу. Размышляя об этом, Генри поднимается с постели, но стройный ход мыслей прерывается словами Маркуса. Да, она помнит, он рассказывал о том, что Доран приходил к нему, рассказывал какие-то моменты из детства Генри, развлекал его игрой в шахматы... тогда это казалось ей странным. Доран - человек, который стремился убить Скаррса любыми способами, не гнушался даже поднять волшебную палочку на своих детей. Интересно, а Ливия тоже стала его жертвой? Наверное. это они не узнают теперь никогда. Жаль, что Одли не хватило ума спросить об этом отца этой ночью. Она настолько зациклилась в своей вине, что прощение - это то единственное, что ей было нужно. Не правда, не детали и подробности, а прощение. Генриетта устало потерла лицо, в который раз проклиная свою собственную наивность. Она аврор, она должна об этом не забывать. Потому что убийство Дорана стало не грехом, а ключом к их спасению, только и всего.

Небольшой скверик у её дома, занесенная снегом тропинка, по которой давно уже никто не ходил, по крайней мере на ней не читалось ни одного чужого, нечаянного следа. Деревья спали под легким снегом, даже куст сирени у самой веранды успело припорошить. Весной пока не пахло, она не чувствовалась в этом белоснежном покое, хотя совсем скоро здесь зазвучала бы капель, Ливия опять попросила Селестена помочь отцу залатать протекающую крышу, а Тиберий вызвался бы стать верным подручным для матери, что со сходом снега буквально на следующий день начала бы высаживать в мерзлую землю луковицы тюльпанов. Генриетта помнила это так, будто всё случилось буквально вчера. - Нет, - качает она головой, и лишь покрепче сжимает его ладонь, что не была занята новенькой тростью, - Пойдём туда вместе.
Я не боюсь, хотела добавить она, но промолчала, а вместо слов просто сделала шаг. Еще один и еще, медленно, чтобы Маркус не торопился и поспевал за ней. Простое заклинание, взмах волшебной палочки и входная дверь со скрипом открывается, впуская в нутро дома свежий воздух, выпуская же запах сырости и чего-то до боли знакомого. Одли слегка оборачивается на Маркуса, будто мысленно договариваясь с самой собой, принимая какое-то решение, тяжелое, непосильное. - Добро пожаловать, - криво улыбается она и заходит в дом первой.
- Люмос, - острие палочки разгорается, освещая гостиную. Окна плотно закрыты ставнями, дневной свет просто не мог проникнуть в помещение, отчего оно казалось еще более покинутым, забытым. Обстановка сохранила следы былой жизни, на столе стояла кружка с недопитым чаем, покрытым плесенью, пылью, на кресле - разложенный плед и книга с закладкой. Сердце Генриетты оставалось спокойным, хотя, казалось бы, этот вид должен был вызвать в ней тоску о прошлом, но нет. Её жизнь отделилась от этой реальности уже очень давно, её домом стал дом Маркуса, её семьей - семья Скаррсов, и к тому, что оставалось здесь и сейчас, в этом доме, в этой обстановке, Генри имела слишком опосредованное отношение. Да, раньше и она сидела на этом диване, она разжигала камин, она бежала на кухню помочь матери испечь печенье. Генриетта прошлась по комнате и остановилась напротив входа на кухню. Темно, пусто, девушка даже заходить туда не захотела. - Пойдём наверх, - не глядя на мужчину, Генри бросает просьбу в воздух, зная, что он где-то рядом с ней, она чувствует его тепло - единственное, что по-настоящему сейчас важно и ценно.
Лестница скрипит под их ногами - звук, который разрезает пустоту, создает имитацию хоть какой-то жизни. Несмотря на все опасения, ни один призрак не вышел к ним навстречу, не намекнул о своём присутствии даже. - Моя комната, - Одли останавливается перед простой, выкрашенной в белый цвет, как и все остальные, дверью, толкает её от себя. Зайти? Девушка делает пол шажочка, но не останавливается. Нет, она... не хочет. Из коридора виднеется простая обстановка, кровать, шкаф, тумба, кресло у окна и небольшой столик. Постель глухо заправлена разовым, выгоревшим на солнце из-за старости пледом, на стенах висят какие-то картинки, плакаты, на столе - стопка книг. Генриетта приглядывается, отводя свет от волшебной палочки чуть от себя - учебники. Надо же. Оставив дверь открытой, Генри идет дальше по коридору, останавливается в тупике. - Подержи, пожалуйста, - передав свою палочку Маркусу, Генри слегка подпрыгивает, безошибочно цепляясь пальцами за веревку, свисающую с потолка. Уцепившись как следует, она тянет её рывком вниз - и складная лестница выпадает из потолка в сопровождении столба пыли.

Чердак был еще более темным, неживым, наполненным затхлым воздухом и запахом плесени. Сколько бы они не чинили крышу, она всё равно умудрялась протекать каждую осень и зиму. Генриетта. аккуратно обходя завалы с книгами, какими-то сумками и коробками, остановилась почти по центру, огляделась. - Акцио жестяная коробка, - чётко произнесла она. Ей не хотелось тратить время на поиски, и воспользовавшись простым заклинанием, она рассчитывала на быстрый результат. Но ничего не произошло и тогда она повторила. Вновь тишина. - Наверное. Доран всё же наложил на коробку заклинание, - Генри пожала плечами и вздохнула. - Ладно, значит поищем сами... Люмос Максима.
Когда чердак осветился еще больше. раскрывая своё нутро, каждый потаенный уголок, Одли по памяти проследовала к дальней стене, к шкафу, о котором говорил Доран. Распахнув дверцы, пробежавшись взглядом по полкам, она навскидку не обнаружила никакой коробки. - Черт, - в сердце закрался страх, что либо Доран обманул её, либо кто-то определи их, но кто мог знать об артефакте? - Коробки с колдографиями, - Генри вынула картонную коробку доверху наполненную всякими колдографиями, что не поместились в альбомы. Она поддела край и заглянула внутрь - сверху лежали детские фотографии Леста и её - губы девушки растянулись в улыбке. - Это мы заберем, хорошо? - она мельком глянула на Маркуса, - Хотела бы... оставить на память. Если ты не против.
Дальше она вынимала коробки из шкафа вместе с Маркусом молча, особо не вникая, что в них было сложено. Какая-то посуда, старые вещи, куртки, разбитые светильники... Боги, почему это никто так и не выкинул? Жестяная коробка обнаружилась в самом дальнем углу, почти на дне, когда надежда её обнаружить таяла в геометрической прогрессии. Одли боязливо обернулась на Маркуса, но заметив его намерение взять коробку самостоятельно, перехватила его руку. - Нет, не надо, я сама, - и вновь она взмахнула волшебной палочкой, поднимая коробку в воздух, на лету открывая крышку, чтобы заглянуть внутрь её чрева. Записная книжка и пухлый, исписанный блокнот лежали внутри. Прислушавшись, Генриетта не почувствовала в присутствии артефакта практически ничего. - Давай вернемся домой и покажем это Патрику? - поднявшись на ноги и отряхнув одежду, Генри взяла какую-то картонную коробку подходящего размера. лихо вытряхнула из неё содержимое и поместила коробку с артефактом туда всё так же не касаясь. Хоть Доран заверил её, что записная книжка сама по себе не вредит, если только не раскрыть её, прикасаться к ней не было никакого желания.