[indent] Холодный воздух Хогсмида врывался в легкие острыми лезвиями, а снег, искрясь на солнце, слепил глаза. Сириус шел, плотнее кутаясь в школьную мантию и шарф, но холод пробирался сквозь шерсть, стелясь по коже мурашками. Парень не замечал ни редких прохожих, спешащих укрыться в тепле заведений, ни ярких, завлекающих витрин. Его взгляд был прикован к грязному, утоптанному снегу под ногами, а в ушах стоял навязчивый, свистящий гул – тот самый, что не покидал его с тех пор, как он хлопнул дверью особняка под номером 12 на улице Гриммо. Верхняя улица магической деревушки была практически пуста в этот торжественный день: студенты за редким исключением разъехались на каникулы, а местные жители не спешили покидать уютные места у камина. Рождество. Сириус давно не отмечал его в кругу семьи. И не думал, что это когда-то случится вновь. Но дядя, письма от которого приходили с завидной регулярностью, указал днем встречи именно 25 декабря, словно заранее насмехаясь над племянником, ткнув того носом в дату чисто семейного праздника.

[indent] Письма. Эти чертовы письма. Их было много.

[indent] Самое первое пришло в сентябре, через пару дней после той злосчастной статьи в «Ежедневном Пророке» с фотографией Сириуса на вокзале. Выглядел он там не самым лучшим образом. Блэк не знал кто и в какой момент успел запечатлеть его на пленку, но был невероятно зол. Все считали нужным обсудить перемены в его жизни: статусе, внешнем виде, эмоциональном состоянии. Об этом судачили все кому не лень, а теперь в придачу еще и писали газеты. Получив за завтраком плотный конверт из дорогой бумаги, скрепленный восковой печатью с гербом дома Блэк, Бродяга не ждал ничего хорошего. Трясущимися пальцами он спрятал письмо в сумку и вскрыл только ночью, задержавшись в гостиной допоздна, не позволив себе дать слабину в течение дня или при ком-то. Сириус ожидал увидеть нотации, презрительные комментарии. Был готов принять новый удар от семьи. Но его не последовало. Письмо, написанное размашистым почерком, было от дяди по маминой линии, и было совершенно обычным. Тот вежливо спрашивал о начале учебного года и предлагал писать друг другу время от времени. Дядя Альфард редко проявлял интерес к племянникам. Сириус его не знал, помня по подаркам из различных путешествий и присутствию на редких праздниках, где они едва ли перекидывались парой фраз. И хоть гербовая печать родной фамилии выглядела правдоподобно, Блэк воспринял письмо от дяди, как чью-то злую шутку. Может, этот некто действительно хотел ему помочь, а, может, поиздеваться – таких доброжелателей нашлось бы немало, но отвечать и тешить чье-то любопытство или эго Сириус не собирался. Он порвал то письмо и кинул его в камин, удовлетворенно наблюдая, как пламя с аппетитом сжирало красивые строки под грохот его собственного сердца в ушах.

[indent] На одном письме все не прекратилось. Они приходили снова. Чаще всего раз или два в неделю, иногда с длительными перерывами, но не больше месяца. Все – как и первое – в невозмутимом, доброжелательном тоне, без упреков и нравоучений. Вместо этого: рассказ о встрече с торговцем редкостями в Неаполе; забавный случай с взбунтовавшимся артефактом где-то в Альпах; вопрос о том, сложно ли дается новая тема на ЗоТИ; пересказ смешного диалога с клиентом, заглянувшим в магазинчик в Лондоне. Почерк был тем же, стиль – неизменным, а подробности жизни дяди не позволяли усомниться, что писал именно он. Сириус перестал письма рвать. Он читал их втайне, пряча в учебники, с каменным выражением лица, хотя под кожей бушевало смятение. Зачем Альфард писал ему после всего? Не для того, чтобы вернуть, обвинить или унизить? Это не укладывалось в голове. Это ломало все его представления о семье, построенные за шестнадцать лет. Это бесило. Бесило, потому что заставляло ждать.

[indent] В какой-то из дней Сириус словил себя на том, что ходит в Большой зал по утрам не для того, чтобы позавтракать, а чтобы не пропустить утреннюю почту. Так было и в день его рождения в ноябре, когда он с какой-то детской наивностью, высматривал неизменную сипуху, которая направлялась бы к нему. Сова оправдала ожидания и принесла письмо от дяди, а Блэк разозлился сам на себя. Он вел себя как тот, кому было нужно внимание семьи. Как тот, кто не сам от своего долга отвернулся. Как тот, кто мог бы еще все изменить. Он не должен был… не имел права показывать – даже самому себе – что эти клочки бумаги хоть что-то для него значат. А они значили. И значили много. Больше, чем Сириус готов был признать. Он ни на одно не ответил, даже на то, которое ждал сильнее прочих. Он несколько раз собирался с мыслями, чтобы это сделать, подолгу сидел над пустым листом пергамента и не знал, что должен сказать. Извиниться за то, что так долго не отвечал? Послать к черту? Рассказать о своей повседневности? Любой ответ казался глупым, а Сириус неизменно сминал пустой лист и выкидывал его, оставляя дядю без ответа.

[indent] Последнее письмо было пугающе коротким. По всей видимости, терпение Альфарда закончилось. Открыв конверт, шестикурсник увидел всего пару строк с приглашением на встречу. Сообщение поступило за неделю до назначенной даты и за это время Блэк успел несколько раз передумать относительно того хочет он или не хочет встречаться с родственником. В самом деле, что бы он сказал? Пришлось бы оправдываться за отсутствие обратной связи. Или неловко молчать, что было лишь немногим лучше. Сириус не знал, что Альфард хотел ему сообщить, и боялся этой встречи, но все-таки направился в Хогсмид в назначенный день, искренне надеясь, что не услышит о том, что он разочарование еще и маминого брата. Это не было проявлением вежливости или любопытства. Бродяге нужно было узнать, зачем дядя терзает его письмами. Прервать напряженное, изматывающее ожидание, ответить на которое он был не в силах. Посмотреть Альфарду в глаза и понять не шутит ли тот.

[indent] Вывеска кафе замаячила в конце улице, а Сириус понял, что жутко нервничает. Он шел, неспеша переставляя ноги, мерз, сжимая руки в карманах мантии в кулаки, в одном из которых было зажато чертово последнее письмо, скатанное пальцами в плотный бумажный шар. Дядя хотел видеть своего племянника, а последний метался в попытках придумать то, каким бы хотел пред ним предстать. Тем самым разочарованием семьи: гордым и острым на язык? Он мог бы послать Альфарда к черту, хлопнуть дверью и уйти. Сделать все, чтобы тот не захотел больше писать. Или стоило прикусить язык и выслушать того, кто так долго проявлял знаки внимания? Дядя, насколько Сириус знал, был чертовски занятой человек. И сам факт того, что он выделил время и прибыл в Хогсмид, уже значил многое. Потому именно второй вариант казался наиболее логичным, но и первый был припасен за пазухой, как вариант «Б».

[indent] Прежде чем толкнуть дверь кафе, Сириус задержал руку на ручке, предоставляя себе последний шанс к отступлению. Он мог не входить. Мог просто уйти. И сделать вид, что никаких писем не существовало. Однако подумав об этом, он ощутил, как внутри что-то болезненно сжалось – где-то в груди, как раз под внутренним карманом, где был припасен сделанный своими руками подарок. Он корпел над презентом всю неделю, просиживая вечера в библиотеке. Пропустил даже тренировку факультетской сборной, за что получил от капитана нагоняй. Квиддич в этом году вызывал только раздражение, но никак не увлеченность, потому стенания капитана ничуть Блэка не беспокоили. Зато беспокоил Альфард, который мог пропасть из жизни племянника так же легко, как в ней и появился, успев стать достаточно важным, чтобы в холод и мороз Рождественского утра покинуть гостиную Гриффиндора.

[indent] Заведение встретило редкого в этот день гостя теплом, ударившим в лицо и защипавшим щеки, а также запахами кофе и выпечки. Сириус не обратил на это ровно никакого внимания. Его взгляд был прикован к мужчине, сидящему с книгой в руках у дальнего от окон столика. По его спокойному лицу скакало дребезжащее пламя масляной лампы, подвинутой близко, чтобы комфортно было читать. Альфард не поднял головы, будто никого и не ждал, а Сириус почувствовал, что сердце колотится не только в ушах, но и в горле. Он не был готов ни к этой встрече, ни к разговору, ни к спокойствию, прописанному на лице родственника. Внутри все клокотало, а в глазах стоял немой вопрос: «Зачем? Зачем ты мне пишешь? Чего ты от меня хочешь?». И страх услышать, что все было забавы ради.

[indent] Парень выдохнул, стараясь держать себя в руках и напустить на лицо самое что ни на есть обычное для Блэков – безразличное – выражение. И прошел внутрь, останавливаясь в полуметре от столика, за которым сидел Альфард. Сириус не снял мантию и не поспешил сесть. Он чувствовал себя лишним в этом месте, каким-то несуразным, виноватым. Не знал, что говорить, а сказать что-то было нужно.

[indent] - Ты хотел увидеться, дядя? – Спросил он вместо приветствия и голос после мороза был хриплым.

[indent] Сириус не был уверен в том, чего конкретно он ждал от первых минут встречи с дядей, которого игнорировал битых 4 месяца, но мог сказать точно: не объятий. Не крепкого плеча, в которое его почти насильно ткнули носом. Не чужой руки в собственных мокрых волосах. Его не обнимали так. Никогда. В семье Блэк не было так заведено. Его могли взять за руку, могли сухо поцеловать в щеку на очередном тупом приеме, сжать плечо до боли, чтобы перестал вести себя несносно. Могли погладить по голове или по щеке, а потом по ней же и хлопнуть, если скажет что-то не то. Сириус замер, забыв, кажется, как дышать. Не обнял Альфарда в ответ, не пошевелился, застыв каменным изваянием, сердце которого колотилось так сильно, что не услышать это мог бы только глухой. Блэк привык отвечать на дружеские объятия, но те были другими: короче, легче. Он знал, как обнимать девушек. Как обнимать брата. Но не дядю, которого он не знал и который никогда не был частью его жизни.

[indent] Когда Альфард – слава Мерлину! – отстранился, парень тут же отвел взгляд. Его щеки, и так красные после мороза, вспыхнули лишь сильнее. Он чувствовал, как они горят – так сильно, что возникало желание прижать к ним ладони, чего Блэк, естественно, себе не позволил. Взглянув на стол, где стояла кружка сливочного пива, и на мягкий стул, больше похожий на диван, Сириус убедился в том, что его ждали. Несмотря ни на что. Несмотря на отсутствие ответа. Несмотря на новости об отречении. Несмотря на мнение матери. Альфард ждал его с этой блядской кружкой пива, катись оно к дракклу. Сириус злился. И сам не понимал почему. Он чувствовал себя уставшим, загнанным. А дядина доброта выглядела как подачка.

[indent] Бродяга взглянул на родственника, прежде чем сесть напротив. Мамин брат выглядел невозмутимо, а Сириус ощущал подкатывающую к горлу панику. Он опустился на мягкое сиденье не раздеваясь, не размотав даже мокрый – весь в снегу – шарф, колющий льдинками подбородок. Он сцепил руки в замок, чтобы они не дрожали, и выдал фразу, которую говорил, пожалуй, слишком часто в последнее время:

[indent] - Я… я не голоден, - она была заученной и привычной, сорвалась с губ сама собой, и, похоже, не возымела никакого эффекта, ведь Альфард не обратил на нее ровно никакого внимания, называя подоспевшей к их столику официантке целый список из блюд. Сириус вновь отвел взгляд и сжал зубы до скрипа, пальцами впиваясь в собственные руки. Так поступали все. Родители Джеймса. Друзья. Преподаватели. Капитан факультетской сборной. Все говорили, что Сириусу нужно больше есть, что он похудел, что выглядит плохо. Блэк и сам замечал изменения своего тела, когда изредка задерживал взгляд на собственном отражении в зеркале, которое раньше всегда любил. Он стал выше. Резко вытянулся в этом году. Этим и оправдывал худобу.

[indent] Так или иначе, аппетита не было. Ни сейчас, ни осенью, ни летом. Сириус либо чувствовал зверский голод раз в несколько дней, либо вообще ничего. Пережевывание пищи воспринималось как утомительное занятие. Он не ощущал вкус. Не наслаждался процессом. Поэтому всячески трапез избегал, предпочитая спускаться в Большой зал лишь тогда, когда действительно хочется. А хотелось не часто. И этого было вполне достаточно. По крайней мере, Сириус был свято в этом уверен, не замечая особенных изменений в самочувствии. Не позволяя себе замечать.

[indent] Шестикурсник вновь посмотрел на дядю, когда тот – как ни в чем не бывало – стал расспрашивать про дела, учебу, квиддич, друзей. Он будто бы издевался. Будто бы хотел поглумиться, хотя поза мужчины, его тон, выражение лица – ничего не выдавало подобных намерений. Он не спрашивал про письма, на которые так и не получил ответ, не передавал гневные слова матери, которые Сириус готов был услышать, просто сидел напротив и смотрел так участливо, будто бы ему действительно было не все равно. Сириус не знал, что он должен ответить. Приоткрыл рот и тут же его закрыл. Слова встали в горле огромным комом, который было не проглотить и не убрать, сколько не сглатывай слюну. Колено под столом заходило ходуном, выдавая напряжение подростка с головой.

[indent] - У меня все нормально, - фраза прозвучала резче, чем Сириус бы хотел. Не как ответ, а как обвинение. Как попытка доказать, пусть и самому себе, что это действительно так. Что его не заботит отсутствие средств к существованию. Не волнует, что летом ему некуда возвращаться. Не колышит ни мнение родных, ни общественности.

[indent] Откинувшись на спинку стула спиной, парень долго выдохнул, пытаясь справиться с собственными эмоциями. Он занял вроде бы расслабленную позу, которая была куда более защитной, чем любая другая. Уставился в окно, за стеклами которого падали и кружились крупные хлопья снега. И готов был подойти и со всей дури ударить граммофон, воспроизводящий навязчивую рождественскую мелодию, такую неуместную в данный момент. Он лгал. И злился. Злился и лгал. Только самому себе. А после были периоды апатии, когда, казалось, было все равно. Ничего не волновало. Не заботило. Потом наступали дни, как этот, когда все вокруг становилось слишком ярким, слишком громким, раздражающим и болезненным. Участливый Альфард был таким. Причинял боль одним своим присутствием. Касался, будто бы имел на это право. Писал свои блядские письма, пытаясь… что? Чего ты добиваешься, дядя?

[indent] - Зачем ты приехал? – Блэк вновь встретился со светлым взглядом мужчины напротив. – Что ты хочешь? Зачем пишешь мне? Зачем спрашиваешь, как мои дела? Ты что, не знаешь? Ты не знаешь, что… - его голос дрогнул и он ненадолго умолк, переводя дыхание, будучи не в силах озвучить все, что случилось летом, вслух. Не дяде Альфарду и не кому-то из родных. – Тебе больше нечем заняться?!

[indent] Он смотрел на Альфарда, пытаясь демонстрировать смелость, а в глазах застыл страх. Он провоцировал и дядю уйти, но в то же время больше всего на свете хотел, чтобы в это Рождество тот остался с ним на целый день. Подарок, подготовленный заранее, жег внутренний карман мантии, но Сириус не был уверен, что сможет его вручить, что сможет даже произнести даже простое «С Рождеством, дядя!», что не сбежит спустя пять минут этого дурацкого разговора. Он уже был готов. Подняться и просто уйти. Чувствовал, как на них косо смотрят, потому что его последний вопрос прозвучал слишком громко.

[indent] - Зачем тебе знать как мои дела, как мои друзья и учеба? Тебя что, хоть когда-нибудь это интересовало? А сейчас ты сидишь тут, весь такой важный. Выделил для меня день и ждешь благодарностей? Мне подачки не нужны, если ты тут за этим!

[indent] Он говорил быстро, сбивчиво и много. Громко. Голос то и дело срывался на хрипотцу. Грудь ходила ходуном, а в легких все равно не хватало воздуха. Он покраснел сильнее. Стало жарко. Настолько, что Сириус с остервенением стал разматывать чертов красно-желтый, теплый шарф, мешающий и говорить, и дышать. С кем угодно он мог притворяться, что ему все равно. Мог убеждать всех вокруг, что ничего не чувствует. Но не в кругу родных лиц. Не с дядей, который одним своим присутствием выводил на эмоции.

[indent] Слова Альфарда подействовали не хуже пощечины. Отрезвили. Сириус смотрел на дядю и чувствовал, как его сердце удар за ударом замедляется, успокаивается, а злость, с адреналином разбежавшаяся по венам, угасла, оставив своего союзника на поле битвы одного, предоставив возможность разобраться во всем самому. Событие… Именно так Альфард назвал то, что произошло летом. Об этом не писал только ленивый. Он конечно же читал. Кто бы сомневался.

[indent] Событие, - повторил шатен про себя, комкая в руках мокрый шарф, а после оставил тот в покое на коленях. Он оперся левым предплечьем на стол, отодвигая от себя тарелку обратно. Сириус искренне не понимал, как конец его привычной жизни можно охарактеризовать вот так просто. Событием. Будто это чья-то тридцатая свадьба или похороны очередного толстосума. Дядя его не понимал. Не знал. Не знал каково это оказаться на улице ночью одному. Не знал каково это проситься к кому-то переночевать. Не знал каково это быть всем обязанным и должным. Благодарным. Чертовски благодарным, буквально, за все. Даже за одежду и еду. Даже за спокойный сон. И за то, что есть где спать. Сириус был благодарен. Поттерам. Которые сделали все, что от них зависело и даже больше. Альфард этого не знал. Для него побег племянника из дома был просто событием. Наверное, веселым, которое он обсудил со своей сестрой и сейчас пришел рассмотреть ситуацию с другой стороны. Шутки ради.

[indent] Сириус не понял, о чем вел речь дядя, сравнивая самого себя – представителя одного из древнейших в Британии чистокровных и уважаемых родов – с домовым эльфом, но и внимание на этом не заострил, ведь в его ушах стоял громкий вой собственного сознания, прерывающийся медленным сердечным ритмом. В ушах звенело. Блэк не был готов слышать о том, что сделал летом, не хотел знать, что об этом думал дядя, не хотел ничего. Хотел уйти. Спрятаться. Закрыться. И не понимал зачем вообще пришел. Чего он ожидал от этой встречи? Веселых рассказов Альфарда о путешествиях? Глупо. Как же глупо!

[indent] Тон мужчины сменился, когда он назвал племянника ребенком, а Сириус этого даже не заметил. Ни холода. Ни мягкости. Лишь отшатнулся, когда горячая мужская ладонь, накрыла его собственную, холодную, сжатую в кулак. Он не был готов к прикосновениям. Они обжигали хуже раскаленного железа, плавили кожу, пробираясь до самых костей. Так было в сентябре. Так было и сейчас. Ведь ничего не изменилось. Лишь рана, успевшая затянуться рваными корками, вновь была вскрыта, закровила и заныла где-то глубоко под ребрами. Почти физическая боль, которую нельзя было заглушить или вылечить. Она не пропадала, немного утихая иногда, но никогда не оставляя полностью.

[indent] У Альфарда все было слишком легко.
[indent] У меня нет семьи, у тебя теперь тоже, - он говорил так, будто бы не было в этом никакой трагедии. А Сириус, выросший под эгидой того, что он будущий наследник рода, не знал, как жить без большой семьи. Без вечно упрекающей матери. Без слабого брата, который в детстве не выговаривал букву «р». Без безразличного отца, который всегда был где-то рядом. Без кузин, для которых он теперь, как и Андромеда, никто. Без них всех. Как быть без тех, на кого привык полагаться? Он остался один. Уже полгода был один. И одиночество это было обжигающе холодной бездной, настоящей черной дырой, поглощающей все на своем пути. Он оттолкнул от себя всех: и друзей, и врагов. Остался только Альфард. Который сидел напротив и предлагал стать семьей друг другу, будто бы они и так не являлись родственниками.

[indent] - Зачем тебе мараться моим «событием», дядя? - Убрав руку, совершенно спокойно спросил Сириус, уставившись на маминого брата немигающим взглядом. Он выгорел изнутри. Дошел до конца, как спичка. И погас в одно мгновение. Это было заметно: со щек медленно уходила краска, дыхание выровнялось совсем, а взгляд потух, будто бы только злость и заставляла его быть живым. – У тебя есть семья: сестра, брат, их дети. Зачем тебе я? Идиот, который устроил «событие», хлопнув дверью перед носом своей mama’, - он ненадолго замолчал, сжав зубы снова, а после продолжил, - и устроив тем самым скандал? Идиот, который не отвечал тебе 4 месяца? Не трать на меня время. Правда. У тебя же его мало, сам говоришь.

[indent] Сириус посмотрел вокруг, посмотрел на стол, полный еды, набрал в грудь воздух, будто бы хотел сказать что-то еще, но промолчал. Просто поднялся, сжимая в руке яркий шарф, один конец которого елозил по полу под ногами.

[indent] - Спасибо, что нашел время увидеться. С Рождеством! – Он сделал шаг назад спиной, а после развернулся и направился к выходу из кафе.

[indent] Снег за воротником таял противными холодными струйками, стекая за шиворот, но Сириус не чувствовал ни этого холода, ни того, как пальцы, сжимающие шарф, побелели от напряжения. До выхода оставалось всего каких-то глупых шага три, когда сильная рука схватила его за локоть и дернула обратно, разворачивая, втягивая в чужое пространство, в чужое тепло, в чужие объятия, от которых хотелось выть и вырываться, бить локтями, упираться ладонями, делать что угодно, лишь бы не чувствовать эти дурацкие прикосновения, выворачивающие душу наизнанку.

[indent] Он дернулся. Рванулся так, что хрустнуло плечо. Но хватка дяди была крепче, чем казалась, а может, просто не осталось сил. Совсем. Тех самых сил, что всегда позволяли Блэку держать спину прямой, а подбородок вздернутым. Силы кончились еще летом, у Поттеров, в тот самый миг, когда Бродяга, получив письмо подруги и попытавшись понять, что происходит, увидел небольшую заметку о собственном отречении на странице светских сплетен. Все, что осталось — это оскал, который он носил как маску, и злость, которая всякий раз сгорала слишком быстро – предательски быстро - оставляя после себя только пепел и пустоту.

[indent] Парню хотелось на дядю закричать, но горло сдавило спазмом, и вместо крика вырвался только сиплый, рваный выдох, застрявший где-то в трахее колючим комком. А дядина рука уже лежала на затылке, пальцы перебирали мокрые, спутанные волосы, и это было так… неправильно. Так по-дурацки неправильно, что щипало глаза. От злости. Точно от злости. Другого варианта быть не могло. От того, что этот человек, которого он не знал, которого никогда не было рядом, позволял себе то, чего не позволяла даже мать в редкие минуты мнимой нежности. Не позволял никто. И не должен был позволять.

[indent] Он уперся в ребра мужчины ладонями, сжатыми в кулаки, настойчиво стараясь того оттолкнуть. Шумно, прерывисто дышал в его свитер, сжимая зубы до скрипа и пытаясь сделать шаг назад, слыша слова, призывающие выпустить свои эмоции. Те недостойные эмоции, которые презирала его мать. Сириус с самого раннего детства знал, что плакать – стыдно. Он видел с каким недовольством кривились красивые материнские губы, когда его переносицу начинало щипать, а под нижними веками собиралась влага. Та самая, которую он через «не могу» сдерживал сейчас, убеждая себя, что ее не существует. В детстве в такие моменты его отправляли в комнату до иллюзорного момента «пока не успокоишься», который обычно означал, что выйти ему позволят только утром. Сейчас Сириус многое бы отдал, чтобы мать снова посмотрела на него хотя бы так. И точно знал: та не посмотрит, даже если он будет стоять в метре от нее. Сделает вид, что у нее никогда не было первого сына – был единственный, правильный, который сейчас был рядом.

[indent] Блэк перестал противиться не тогда, когда понял, что это бесполезно, а когда Альфард заговорил, согревая волосы на макушке племянника теплым дыханием. Он говорил тихо, рассказывая свою правду, и каждое его слово, все еще, звучало как оплеуха по красным щекам. Только не отрезвляющая, как в прошлый раз, а какая-то глухая, вязкая, от которой не просыпаешься, а проваливаешься куда-то глубже, в самую темную бездну. Лучше бы дядя действительно дал ему пощечину, потому что Сириус хотел не слушать, а заткнуть уши. Или заорать во всю силу легких, чтобы Альфард замолчал, потому что все, что он говорил, было неправдой. Не могло быть правдой. Ведь Блэки – это о традициях. Блэки – это о чистоте крови. О семье. О том, что каждый из них важен и все заодно. А дядя говорил про то, что его вычеркнули. Про то, что он был обузой. Про то, что приглашения перестали приходить. Про то, что он позволил семье жить без себя.

[indent] Сириус замер в этих дурацких объятиях: чужие сильные руки больше его не сжимали, лишь придерживали, не позволяя оступиться. Он не плакал. Не мог. Слез не было. Высохли за эти полгода, были выплаканы в подушку в первые недели у Поттеров, когда никто не видел, когда можно было позволить себе эту слабость. Но внутри что-то дрожало, вибрировало тонкой струной, готовой лопнуть в любую секунду. Бродяга думал, что знает про семью все. Думал, что только его вышвырнули, только он оказался лишним, неправильным, бракованным. А оказалось… Оказалось, что эта машина по производству «правильных» Блэков перемалывала и других. Просто он не замечал. Не хотел замечать. Потому что был ребенком, которому дарили подарки из путешествий и улыбались на праздниках. Или просто был глуп.

[indent] Больной ребенок — это больше обуза, чем наследник.
[indent] Эти слова въелись под кожу, застряли в ребрах осколками стекла. Альфард говорил о себе. Но Сириус видел в этих словах собственное отражение. Правда дефектом парня был не его организм, а характер. Весь он. Слишком громкий. Слишком непокорный. Слишком живой для древа снобов, которыми все Блэки – как один – были. И если дядю отселки за болезнь, которую он не выбирал, то Сириуса — за то, кем он был. За то, что не смог склонить голову и колено, замолчать и подставить щеку, когда это было необходимо.

[indent] Когда Альфард отстранился, сказав, что Сириус был неправ, последний не сразу понял, что стоит на ногах сам. Те были ватными, а в голове гудело, будто туда запустили стаю взбесившихся жуков-древоточцев. Блэк смотрел в глаза дяди — светлые, спокойные, с этой их проклятой невозмутимостью — и не находил в них жалости, которую все еще безуспешно пытался уловить. В них светилась только усталость от сказанной правды. А после мамин брат предложил вернуться за стол. Вот так просто. Будто бы только что своими словами, своими действиями не перевернул сознание племянника с ног на голову. Сириус не понимал, что он должен был чувствовать. Наверное, жалость? Сочувствие? Но тех не было. Он все еще ощущал собственную пустую бездну, которую сперва нужно было хоть чем-то заполнить, чтобы быть способным на какие-то человеческие, нормальные проявления. Он пытался сделать это. Изо дня в день. Злился и потрошил себя без жалости. И проваливался в темноту лишь глубже, не будучи в силах ни за кого зацепиться. Где-то на дне этой бездны в груди – очень и очень глубоко – тонким пластом лежали письма о путешествиях, слова Юфимии летом, действия Кассиопеи и Мародеров, всех, кто пытался помочь, но этого было катастрофически мало, чтобы перекрыть «событие» под названием «отречение семьи», о котором, конечно же, все читали и все знали.

[indent] Сириус стоял посреди кафе, собирая спиной любопытные взгляды редких посетителей, и не чувствовал вины. Ни за то, что мешает кому-то отдыхать. Ни за сказанные дяде слова. Он смотрел на столик в углу. На тарелку с картофелем, которую он отодвинул, так и не тронув. На кружку со сливочным пивом, которое он не попробовал. На место напротив такого же пустого, со стороны которого на столе лежала книга с неровно вставленной между страницами закладкой. Ему предлагали вернуться туда, где напротив было окно, за которым медленно, хлопьями падал снег, а за спиной играла невероятно раздражающая рождественская мелодия. Вернуться. За стол. И к разговору, к которому парень был не готов ни тогда, ни сейчас. Согласиться было сложно. Куда легче было уйти. Сбежать. Позволить себе безопасную дистанцию, измеряемую огромными расстояниями.

[indent] Бродяга сделал шаг. Не к выходу — обратно. Медленно, будто ноги налились свинцом. Потом еще один и еще, пока не плюхнулся на свое место, так и не сняв мокрой мантии, не расправив шарф, который комкал в руках, превратив тот в мятую тряпку. Сел и уперся взглядом в рельефную, деревянную столешницу, потому что смотреть на дядю, опустившегося напротив, было невозможно — слишком много всего намешано в голове.

[indent] — Я не буду есть, — нахмурившись, сказал он глухо себе под нос, упрямо, как ребенок, который решил стоять на своем до конца, даже когда смысла в этом никакого нет, а после вскинул голову, уставившись на родственника перед собой. — Зачем ты все это мне рассказал? — Вопрос не только звучал как обвинение, но и был им. — Чтобы что? Чтобы мы обнялись и меня отпустило? Так не отпустило, дядя. Ты хоть знаешь, каково это — когда твои родители через заметку в сплетнях сообщают тебе, что от тебя отреклись? Когда ты перестаешь существовать вообще для всех? Не только для семьи.

[indent] Он замолчал, чувствуя, как сердце снова разгоняет свой ход от волнения, а пальцы впились в мокрый шарф, будто бы тому было мало пыток на сегодня.

[indent] — Я всю свою жизнь был наследником рода, — продолжил Сириус, и голос его дрогнул, но он справился, сжал челюсть до скрежета и заставил себя говорить дальше, выплевывая слова, как осколки битого стекла. — А теперь, кто я? Я отвечу тебе. Я тот, кому только ленивый не указал мое новое место. Знаешь, где оно? Нигде. Я никто. Звать меня никак. И стою я ровно ничего. Вот, как я. Вот, ответ на твой вопрос. И на десяток писем, где ты спрашивал то же самое. Ты доволен?

[indent] Блэк вновь почувствовал, как переносицу защипало, и приподнял подбородок выше, пытаясь с этим совладать. Смотрел на дядю, не отводя взгляд, будто бы только это позволяло не развалиться на части. Будто стоило спрятать взгляд, и он бы проиграл. Стал бы слабым. Недостойным. В голове каждый раз, когда Сириус хотел сказать кому-то что-то звучало властное: «Смотри на меня, когда ты со мной разговариваешь». И он смотрел. Каждый раз. Каждый день своей жизни. Оправдывая ожидания той, кому было абсолютно плевать. Просыпаясь с ее установками, и засыпая с ними же. Сходя с ума от несоответствия реальности и того, к чему его всеми силами с младенчества готовили.

[indent] Парень замолчал. Обвинения кончились внезапно — выплеснулись, оставив после себя только гулкую пустоту и этот дурацкий, навязчивый звон в ушах, который, кажется, стал его постоянным спутником с середины лета. Сириус сидел, вцепившись в шарф так, будто тот был единственной нитью, связывающей его с реальностью, и смотрел на дядю, но видел не его. Видел ту самую заметку в «Ежедневном Пророке», короткую, сухую, на странице светских сплетен, от которой у него тогда — полгода назад — земля ушла из-под ног. Вспоминая тот момент во дворе у дома Поттеров, Сириус будто бы перечитывал ее раз за разом, пока буквы, высеченные на обратной стороне век, не начинали расплываться, а пальцы - дрожать так сильно, что их приходилось сжимать в кулаки. Впиваться ногтями в ладони, словно это могло бы помочь. Не помогало. Он все равно видел эти строки на желтых листах. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда кто-то смотрел на него чуть дольше положенного.

[indent] А теперь дядя сидел напротив и говорил. Про титул. Про личность. Про друзей.

[indent] Слова Альфарда повисли в воздухе густым, пряным дымом, от которого першило в горле, а, может, это на кухне кафе что-то пошло не по плану. Сириус этого не знал, как не знал и того, что ответить маминому брату. Не потому, что нечего было сказать, а потому что все, что он привык говорить в последние месяцы, вдруг перестало работать. Привычная броня из злости и отчаяния дала трещину. Огромную и непоправимую. Ее невозможно было залатать, отступив на шаг назад. Дядя вел себя не так, как все остальные. Не нападал. Не обвинял. Не высмеивал. Не жалел. И, пожалуй, последнее было непривычнее всего. Сириус привык видеть жалость по отношению к себе. Она скользила во взгляде многих, кому он был небезразличен: декана, иных профессоров, однокурсников, друзей. Его жалели, прощая агрессию. Жалели, не замечая грубость. Жалели, спуская с рук то, за что других бы давно уже исключили. Жалели, втаптывая его самооценку в грязь, позволяя стать жалким и никчемным. Тем, кого удобно жалеть.

[indent] Альфард же просто был рядом. Обнимал. Слушал. Рассказывал. Задавал вопросы, от которых хотелось уйти или спрятаться, ведь внутри все болезненно сжималось. Дядин голос звучал ровно, без назидания, но почему-то именно это бесило больше всего. Если бы Альфард орал, обвинял, требовал — было бы проще. Можно было бы ощетиниться в ответ, огрызнуться, уйти, хлопнув дверью, и чувствовать себя правым. Но этот проклятый спокойный тон, эта проклятая логика... Они разрушали ту самую картинку, которую Сириус выстроил в своей голове за последние полгода. Картинку, где он — жертва, мир — враждебен, а все Блэки — предатели по определению. Альфард не вписывался. Он сидел напротив, пил остывший кофе и рушил стройную теорию одним своим существованием. Существованием человека, которого семья вычеркнула задолго до того, как Сириус научился хлопать дверьми. Вычеркнула не за бунт, не за непокорность — за то, что он родился не таким. За то, что посмел заболеть.

[indent] Ты только титул, а не личность?
[indent] Титул. Наследник. Личность. Сириус никогда не разделял этих понятий. Для него они всегда были сплавлены воедино, склеены намертво тем воспитанием, которое вдолбили в него с пеленок. Сириус Блэк — это наследник рода Блэк. Без этого он кто? Пустое место. Мальчишка, сбежавший из дома. Позор семьи. Тот, о ком судачат за чашкой чая в гостиных чистокровных домов, осуждающе качая головами. Блэк открыл рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что дядя ничего не понимает, что он не жил в том же доме, не чувствовал на себе груза ответственности каждый день. Но слова застряли где-то в горле, наткнувшись на следующую, сказанную родственником, фразу.

[indent] Разве твои друзья дружат с тобой только потому, что ты наследник?
[indent] Это было уже слишком. Альфард полез туда, куда не следовало. Друзья – это личное. То, о чем дядя знать не мог. То, что ни в коей мере не зависело от блядской фамилии, которая сейчас казалась абстрактным невидимым клеймом, о котором знали все. То ценное, что осталось нерушимым несмотря на то, что Сириус всеми силами – невольно – пытался разорвать эти связи день за днем. Равнодушием. Колкостью. Обвинениями.

[indent] — Не смей, — выдохнул Блэк тихо, но жестко, и в голосе прорезались те самые нотки, которые заставляли отступать и замирать на время даже опытных профессоров. — Не смей говорить про них. Ты их не знаешь. Ты вообще ничего про меня не знаешь! Ты...

[indent] Он осекся и умолк, тяжело дыша. Потому что Альфард и не пытался узнать. До чертового сентября. До той заметки в газете, после которой у родственника проснулся интерес. Дядя писал четыре месяца к ряду. Письмо за письмом. А Сириус читал и хранил. Их все. Пряча в учебниках и на дне своей сумки, чтобы однажды перечитать вновь. Он делал это часто – перечитывал. Упивался этими письмами, и в то же время стыдился этой своей новоприобретенной привычки. Считал, что это неправильно. Но ждал дядину сову: снова и снова. Высматривал птицу среди многих прочих и старался не грустить, когда той не было.

[indent] — Я не идиот! — Слова дались с трудом, будто бы их пришлось тащить щипцами. Сириус не выдержал, отвел взгляд, потому что смотреть в светлые дядины глаза на спокойном лице было выше сил подростка. Он знал, что как только сделал это, дядя, наверное, кивнул сам себе, признавая очевидное: то, что его племянник слабак. Но сейчас Сириусу было плевать на то, кто и что подумает. Он не собирался никому ничего доказывать. – Я знаю, что не все зависит от фамилии, но…

[indent] Он замолчал, чувствуя, как горячая волна стыда — или это было что-то другое? — поднимается откуда-то из груди, заливая шею, уши, щеки. Стыдно было признавать, что дядя прав. Что друзья — это единственное, что у него осталось, и что они были рядом с ним не вопреки, а просто потому, что... потому что они друзья. Потому что Джеймс не смотрел на него иначе, когда Сириус появился на пороге его дома с одной лишь пустотой в глазах. Потому что Римус молча сидел рядом в те ночи, когда не спалось. Потому что даже Питер, вечно трусливый Питер, ни разу не спросил, как это — стать отреченным. Они просто были рядом. Все эти месяцы. А он? Он отталкивал их. Злился на них. На Джеймса за то, что тот смотрел слишком понимающе, на Римуса за его вечное спокойствие, на Питера за то, что тот вообще существовал. На всех. На весь мир.

[indent] — Ты не понимаешь, — тихо проговорил Блэк и замолчал, уставившись на свои руки. Пальцы, на одном из которых красовался фамильный пертень, все еще сжимали злосчастный шарф, превратив его в безнадежно измятую тряпку. Гриффиндорские цвета — алый и золотой, такие яркие — выглядели как насмешка. Цвета факультета, который принял его. Цвета дома, который дал ему кров. Цвета всего того, что не имело никакого отношения к титулу и наследству. Фраза парня не была обвинением в этот раз. Она была подписью в растерянности, обуявшей все его существо.

[indent] Вопросы Альфарда — спокойные, бившие точно в центр мишени — не выходили из головы. Они занозой засели где-то под кожей, пульсировали в такт сердцебиению, не давая собраться с мыслями. А за окном все так же падал снег. Крупные, ленивые хлопья кружились в воздухе, оседая на подоконниках, на крышах домов, на мостовой. Мантия все еще была мокрой, холод пробирался под одежду противными мурашками, но Сириус не чувствовал ничего, кроме этого дурацкого жжения в груди, которое никак не хотело проходить. Рождественская мелодия из граммофона наяривала свое, веселая и беззаботная, все еще неуместная, все еще раздражающая. Кто-то засмеялся — громко, счастливо, по-праздничному. Сириус дернулся, будто от удара. Этот смех был из другого мира. Из мира, где люди собираются за одним столом, дарят подарки и говорят друг другу теплые слова. Где нет места этому липкому холоду в груди и этим дурацким вопросам без ответов.

[indent] Блэк посмотрел на нетронутую тарелку с картофелем. На кружку со сливочным пивом, пенка которого давно канула в лету. На книгу с неровно вложенной между страниц закладкой. Сириус понятия не имел, что говорить дальше. Слова закончились. Злость кончилась. Осталась только тишина — звенящая, неловкая, выматывающая, в которой нужно было как-то существовать дальше.

[indent] — Я не знаю, что мне теперь делать, — сказал он наконец, и голос прозвучал так тихо, что его едва ли можно было расслышать за веселой рождественской мелодией. — Со всем этим. — Он повел плечом, обозначая жестом и себя, и дядю напротив, и весь этот разговор, и свою поломанную жизнь, и невысказанное отчаяние, которое никто не мог понять.

[indent] Сириус не просил совета. Он просто произнес это вслух — впервые за полгода признался кому-то, что не знает, как жить дальше. И от этого признания стало одновременно легче и страшнее. Потому что теперь дядя знал. Теперь кто-то видел его - Сириуса Блэка - не только злым и колючим, но и растерянным. Сломленным. Тем, кого Бродяга так тщательно прятал от всех, включая самого себя.

[indent] - Я, - разговаривать не глядя на собеседника было как-то странно, непривычно, но так было проще, будто бы с самим собой, - я читал все твои письма, - он вновь замолчал, сглатывая ком, перебирая в пальцах мокрую, вязаную ткань, — я не знал, что отвечать. Не знал, зачем ты пишешь. Думал... — Сириус шумно выдохнул, вновь прерываясь. — Думал, что ты либо жалеешь, либо проверяешь, как далеко я смогу упасть. Чтобы рассказать маме. Чтобы...

[indent] Он не договорил. Потому что теперь, после того, что Альфард рассказал о себе, эти слова звучали не просто глупо — они звучали оскорбительно. Для дяди. Который знал, каково это — быть лишним в собственной семье.

[indent] Сириус не успел ничего ответить или сделать. Не успел даже осознать намерение дяди, когда тот уже стоял рядом и уверенно тянул на себя мокрую мантию, вынуждая приподняться, а пальцами расстегнуть пуговицу у горла. Вместо этого хотелось перехватить запястье дяди, остановить, рявкнуть что-то резкое — не тронь, не смей, я сам, — но тело не слушалось. Оно было ватным, чужим, вымороженным до самых костей, и Альфард уже вешал мокрую мантию у камина, пока Сириус поднимал выпавший на пол лист пергамента. Самый обычный, свернутый в рулон и перевязанный веревкой. Подняв тот, парень положил его на стол, чувствуя нежелательное прикосновение к своей спине. Блэк знал, что его свитер мокрый. Знал, что скоро продрогнет, особенно, когда вновь окажется на улице: это было не впервой. Мантия, которую он носил, зимней не была от слова «совсем», пропуская и ветер, и влагу. Она не была холодной, щедро сдабриваемая согревающими чарами время от времени, но это мало спасало в столь снежную и суровую шотландскую зиму, что настигла Хогсмид в этом году. Альфард решил избавить племянника от всех мокрых предметов гардероба. Облегающий свитер с горлом – единственная теплая вещь в тумбочке Сириуса в этом году, заношенная до блядских катышек, которые приходилось срезать едва ли не каждое утро – снимался с трудом, задирая футболку на спине и оголяя последнюю, заставляя кожу покрыться мурашками от холода. Сириусу пришлось подчиниться: дернуть руками, высвобождая те из рукавов.

[indent] Бродяга сидел, стараясь даже не дышать, и смотрел в одну точку на стене, пытаясь делать вид, что все происходящее — абсолютно нормально. Что его, шестнадцатилетнего, рослого парня, переодевают, как маленького, и в этом нет ровным счетом ничего унизительного. Он не дергался. Не протестовал. Не отталкивал дядины руки. Не привлекал еще больше внимания. Просто застыл, превратившись в статую, потому что любое движение сейчас казалось ему капитуляцией – подписью с инициалами под собственной беспомощностью. А он и так уже сдал слишком много позиций за этот час. Дядя же разворачивал сверток, в то время как его племянник сидел за столом в одной растянутой футболке и чувствовал себя полным идиотом.

[indent] Свитер — мягкий, пахнущий абсолютно новой вещью, шерстью и отголосками парфюма Альфарда — натянулся на плечи, и Сириус дернулся, будто от удара током, когда шерсть коснулась кожи. Это было слишком тепло. Слишком непривычно. Слишком... по-домашнему. Пожалуй, он ненавидел это ощущение. Ненавидел то, как легко дядя распоряжался им, будто имел на это право. Будто не было долгих лет молчания и безразличия. Будто тот всегда был рядом. Ближе, чем кто-либо другой. Но его не было и быть не могло. Пальцы Блэка сами собой потянулись к горлу, поправили ворот, провели по мягкой шерсти. Вещь была дорогой — Сириус в этом разбирался, спасибо матери с ее бесконечными лекциями о качестве и статусе. Альфард не купил первое попавшееся барахло. Он выбрал. Для него. Лучшее.

[indent] Дурацкий свитер сел идеально. Словно мамин брат знал размер своего племянника. Словно покупал не наобум, а прицельно, рассматривая Сириуса сквозь стекло витрины, пока тот маялся дурью в Хогсмиде в прошлые выходные. Эта мысль кольнула где-то под ребрами — острой, непривычной смесью благодарности и раздражения. Благодарности — потому что кто вообще покупает свитера людям, которые тебе даже не отвечают? Раздражения — потому что Сириус не просил. Ни о чем не просил. Ничего не просил. Ни писем, ни встречи, ни объятий, ни этого дурацкого свитера, который теперь грел там, где еще минуту назад было холодно. Он не просил, чтобы кто-то лез в его жизнь и выворачивал все наизнанку, заставляя чувствовать то, что он так старательно в себе хоронил. И эта забота, навязанная, бесплатная, без счета, который кто-то точно должен был предъявить, выбивала из колеи похлеще любого проклятия.

[indent] — Я... — Сириус хотел сказать «сам», хотел сказать «отстань», хотел сказать что-то едкое, что вернуло бы контроль над ситуацией, но вместо этого просто выдохнул и уставился на свои колени, — я не просил.

[indent] Он все еще не смотрел на дядю. Позволил себе эту слабость и никак не мог заставить себя поднять голову вверх. Упорно разглядывал узор на деревянной столешнице, на которой уже полчаса остывала еда, чужую кружку, книгу с закладкой — что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с голубыми глазами напротив. Потому что в них до сих пор не было того, к чему он привык. Ни снисходительности. Ни жалости. Ни вопроса «ну и когда ты уже возьмешь себя в руки, черт возьми?». В них было что-то другое, отчего внутри все переворачивалось и сжималось. Сириус понятия не имел, как с этим справляться.

[indent] Волосы, которые Альфард взъерошил в очередной раз, все еще стояли дыбом, но Блэк не спешил их приглаживать. Рука дяди — тяжелая, теплая, невозмутимая — все еще горела на макушке, даже когда отеческий жест был совершен, а мужчина присел на свой стул, пододвинув тот поближе. Сириус чувствовал это прикосновение физически. Оно въелось под кожу, пульсировало где-то на макушке, напоминая о том, что этот человек только что вытащил его из мокрой одежды, как нашкодившего котенка, и при этом умудрился не сказать ни одного громкого слова. А дурацкий свитер грел. Грел так, что хотелось содрать его с себя и швырнуть куда-нибудь под ноги, потому что привыкнуть к теплу оказалось страшнее, чем замерзнуть насмерть. Холод был знакомым. Холод был безопасным. А это... это пахло чем-то, отчего щипало в носу и приходилось сжимать челюсть до скрежета, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. Не расплакаться, например. Не разреветься, как ребенок, которому наконец-то разрешили быть слабым. Которому сжали руку и легко пообещали, что он больше не будет один. Так, будто это ничего не стоило.

[indent] Сириус поднял взгляд только тогда, когда дядя снова заговорил — про эти каникулы, про то, что может забрать к себе. Сириус смотрел на него и не верил. Совсем. Ни одному слову.

[indent] — Забрать? — Переспросил он, и голос предательски дрогнул на первом же слоге. — К себе? Ты серьезно?

[indent] Предложение звучало как насмешка. Как издевательство. Никто не забирает к себе таких, как он. Даже те, кто пытались помочь, терпели его пару дней, вежливо улыбались и радовались, когда он уходил. Даже Поттеры, самые лучшие люди на свете, и те... они просто пожалели лучшего друга их сына. Просто не смогли выгнать, потому что Юфимия слишком добрая, а Флимонт - порядочный. Сириус знал это. Чувствовал каждой клеткой. И не винил их. Ведь никого нельзя винить за то, что ты — обуза.

[indent] Но Альфард сидел напротив и смотрел на него этим своим невозможным взглядом без фальши, от которого хотелось спрятаться. Или врезать в нос, чтобы дядя хоть на секунду пришел в себя: проявил удивление или агрессию. Разочаровался. Или ушел. А не отсвечивал какой-то тихой, упрямой решимостью. Уверенностью. Будто он уже все для себя решил. Будто мнение Сириуса было вторично.

[indent] — Я даже не знаю тебя, — выдохнул Блэк, вновь отводя взгляд, цепляясь за стихию, бушующую за окном. Снег все падал. Белый, чистый, равнодушный. — Ты меня не знаешь. Мы чужие люди. Ты... — он сглотнул, подбирая слова, но те не шли, разбегались, как капли ртути из разбившегося градусника. Наверное, он хотел сказать, что дядя зря старается, что его племянник того не стоит, но слова застряли где-то в горле и обличить их в звуки оказалось неподъемной задачей.

[indent] — Спасибо, — сказал он вдруг, и слово вышло хриплым, почти неслышным. Сириус вновь посмотрел на свои руки, на фамильный перстень, который так и не снял. Прокрутил его вокруг пальца и продолжил, — за свитер. И за... за то, что приехал. И это, - он взял свернутый в рулон пергамент и протянул дяде, не поднимая глаз, - тебе. Ничего такого. Я зачаровал пергамент. Ты… можешь писать на нем, - Сириус слегка поморщился, осознавая, как глупо звучит и какой глупый у него подарок, - а я увижу на втором таком же. Когда я буду писать что-то в ответ, твое сообщение исчезнет. Я не буду писать! – Он вскинул взгляд, забирая руку из-под руки дяди, искренне обещая, что не будет его беспокоить. – Просто, подумал… сову жалко твою. Такая метель. Я... – Он вновь замолчал, не понимая, что видит в глазах родственника напротив, - С Рождеством, наверное, - тихо проговорил, почему-то чувствуя вину за такой неказистый подарок.

[indent] Артефакт. Альфард назвал подарок артефактом. Сказал «восхитительно», сказал «потрясающе», смотрел так, будто Сириус изобрел по меньшей мере философский камень, а не наложил пару десятков чар и связок рун на обычный пергаментный лист, который неделю пылился среди страниц библиотечной книги. Бродяга не знал, куда деваться от этого взгляда. Легче бы было, если бы дядя злился. Если бы в его голосе проскальзывал металл, напоминая, что перед Сириусом не просто взрослый, а Блэк — такой же колючий, такой же опасный, такой же… как и все они. Такой Альфард был бы понятен. Такой Альфард не вызывал бы желания провалиться сквозь землю от собственной никчемности. Этот же — с сияющими глазами и дрогнувшим голосом — напрочь выбивал почву из-под ног, не позволял сориентироваться в ситуации, не позволял оценить ее со стороны.

[indent] Никто и никогда не делал для меня что-то своими руками.
[indent] Вранье! – Сириусу хотелось выплюнуть одно лишь это слово в лицо родственника. Ведь такого быть не могло. Альфард Блэк — чистокровный, взрослый, состоявшийся, с деньгами, с бизнесом, с этими его путешествиями и артефактами — не мог сидеть в украшенном к Рождеству кафе и нести такую явную чушь. Не мог смотреть на дешевый зачарованный пергамент так, будто это сокровище. Не мог... Не должен был. Не имел никакого права. Врать. И делать это так… картинно. Наиграно. Будто его племяннику не 17 лет, а не больше шести. Разве не в таком возрасте дети готовы поверить всему, что слышат?
[indent] А если это правда? Если дяде и правда никогда ничего такого не дарили?
[indent] Мысль промелькнула в голове и шестикурсник сжал зубы, нахмурившись. Если все правда, тогда собственная картина мира Сириуса, где он был лишним, ненужным, обузой, которую терпят из жалости, давала трещину. А трещины были опасны. Из них порой сифонило. И так сильно, что могло сдуть.

[indent] — Перестань, — буркнул Сириус, отводя взгляд. — Это просто бумага. Нечего тут...

[indent] Он не договорил. Слова застряли где-то в горле, замурованные теплом, которое предательски расползалось по груди от нового свитера, и этим дурацким взглядом голубых глаз, который он видел даже боковым зрением. Альфард продолжал смотреть на него. И делал это так, будто видел что-то, чего Сириус сам в себе не замечал. И от этого хотелось или врезать ему, или сбежать. Снова. Прямо сейчас, не дожидаясь, пока дядя скажет еще что-нибудь, отчего внутри все перевернется в который раз.

[indent] Сириус вновь смерил родственника раздраженным взглядом, надеясь, что тот, наконец, соблюдет хоть какие-то приличия и или отсядет подальше, или перестанет пялиться с такой… нежностью, или… сделает хоть что-то, чтобы этот момент закончился. Но Альфард не спешил прятать глаза: смотрел спокойно и открыто, ничуть не стесняясь ни эмоций, ни внимания. Будто бы был совсем другим. Из иного теста. Которое ничего не боится. У которого нет особых сложностей и подводных камней. Взгляд дяди смущал, потому что Сириус не знал, что за этим стоит. Родственник, который не общался с ним множество лет, вдруг заявляется и обещает стать чуть ли не самым близким человеком в жизни. Дарит свитер, хочет забрать на каникулы. Чтобы что? Что Блэк будет должен, если согласится? Ведь никто в этой жизни ничего не делает просто так.

[indent] — Насчет Макгонагалл, — Сириус приподнял подбородок выше, пытаясь скрыть свою неуверенность. Голос прозвучал хрипло, с натугой, будто слова приходилось вытаскивать клещами. — Ты... не заливай. Не обещай того, что не станешь делать. И мне это не нужно. Я в порядке. В школе нормально. Я ни о чем не прошу. И тебе незачем, - он обвел взглядом это кафе, неопределенно махнув рукой в сторону, - это все…

[indent] Парень врал. Дяде. И самому себе. Видел, что Альфард знает, что он лжет. Это было понятно по наклону головы, по жалости, блеснувшей во взгляде напротив. Чертову жалость Сириус узнал бы из тысячи иных эмоций. Ее и злость. На первую насмотрелся за прошедшие полгода, а вторую - знал с детства. Врать было привычно: он ни в чем и ни в ком не нуждался, никогда. Это было лучше, чем признать правду и расписаться в собственных слабостях. Блэк так и не понял, зачем мамин брат пытался наладить коммуникацию, зачем назначил встречу, зачем переодел его и был рядом. Зачем обещал то, что делать не станет? Насколько Сириус знал, его дядя постоянно был в разъездах, надолго нигде не задерживаясь, а сейчас хотел взять племянника к себе на каникулы. Это был нонсенс. И если бы Бродяга согласился, то стал бы обузой. А это никому не было нужно.

[indent] Сириус с непониманием наблюдал за тем, как дядя пишет чертово письмо. Спокойно, уверенно, будто имел на это полное право. Будто все уже решено. Будто мнение племянника вообще ничего не значило в этой внезапно развернувшейся драме под названием «у Сириуса Блэка появился заботливый родственник», о которой будут трубить передовицы уже спустя день. Парень легко мог представить себе эту сенсацию: «позору рода Блэк оказали снисхождение – дядя решил все проблемы юного бунтаря». Перо в чужой руке легко скользило по пергаменту, вырисовывая ровные, аккуратные строки, тем почерком, что был хорошо Блэку знаком. Он читал и перечитывал множество писем, состоящих сплошь из этих округлых букв. Но сейчас, глядя на них, у Бродяги внутри закипало что-то темное и липкое, от чего хотелось заорать в голос. Или запустить чем-нибудь в стену. Или просто встать и уйти, пока не поздно. Закипала злость. Та самая, что помогала держаться на плаву все эти месяцы. Та, что ушла куда-то глубоко под кожу после дядиных откровений, но теперь поднималась снова, набирая обороты и, определенно, требуя выхода. Злость была привычной. Злость казалась безопасной. Злость не требовала ничего взамен и не заставляла чувствовать себя должным. И была единственной возможной эмоцией…

[indent] …ведь это все было уже слишком.

[indent] Перед Сириусом был дядя, которого не было рядом более десятка лет. Который не писал. Не приезжал. Не интересовался. А теперь вдруг решил стать чуть ли не самым главным человеком в жизни. Обнимал. Переодевал. Командовал. Поучал. «Я, кажется, просил тебя не разговаривать со мной в подобном тоне». С каких это пор Альфард Блэк вообще имел право указывать что-то? С каких это пор тон нужно было согласовывать с тем, кто до сентября не удосужился написать ни одного гребаного письма?

[indent] Сириус проводил безразличным взглядом официантку, забравшую сообщение для профессора Макгонагалл. Все произошло слишком быстро и в то же время, как будто в замедленной съемке. Как во сне, когда ты пытаешься сделать что-то и чувствуешь, что ноги до самой лодыжки увязли в полу. Сердце заколотилось в горле, свитер внезапно стал слишком жарким, настолько, что парень дернул тот за ворот, пытаясь просто дышать. Его захлестнула чистой воды паника, разлившая по венам огонь. Это было физическое ощущение — будто стены кафе начали медленно сдвигаться, сужая пространство вокруг до размеров проклятого столика, за которым дядя сидел слишком близко и смотрел слишком тепло.

[indent] — Я не соглашался, — голос прозвучал хрипло, но в нем прорезались знакомые нотки — те самые, что заставляли профессоров настораживаться, а однокурсников — отступать на шаг. Сириус поднял голову и посмотрел на Альфарда в упор. — Ты все за меня решил? Гребаный благотворитель. Что тебе нужно? Чтобы моя маменька сжалилась и снова позвала тебя на семейные торжества? Так ей плевать на меня, дядя. Ты просчитался!

[indent] Сириус выпалил свои эмоции и не сбежал. «Кинул перчатку» и остался на месте, перебиваясь тяжелым дыханием, глядя в глаза того, кто точно должен был показать свое настоящее «я», ведь скрывать что-либо более не имело никакого смысла. Он и сам не заметил, что изменилось. Только что все было почти хорошо. Почти. Дядя смотрел на его подарок с таким восторгом, что у Сириуса внутри что-то противно екнуло и сжалось. А теперь этот же дядя спокойно распоряжался его жизнью, даже не потрудившись поинтересоваться, нужна ли его племяннику такая забота. Та была нужна. Без сомнений. Но не так…

[indent] Сириус не смог бы объяснить самому себе, что конкретно «не так». Но довериться маминому брату, поверить, что тот делает все не из корыстных побуждений – было смерти подобно. Блэк не мог позволить себе такую роскошь, как доверие к тому, кого он совсем не знал. К тому, кому долгие годы было все равно. Легче было оттолкнуть, чем попытаться проверить, ведь проверка эта могла бы Блэка попросту уничтожить. Разрушить изнутри. Он не вынес бы еще одного предательства, еще одного отказа, еще одного безразличного родственника, к которому он бы по глупости своей потянулся.

[indent] — Ты исчез на одиннадцать лет, — сказал Сириус, заметив промелькнувшее непонимание в светлых глазах напротив, и голос его едва заметно дрогнул, но он справился, сжал челюсть и продолжил. — Одиннадцать лет, дядя. Ты не писал, не приезжал, не интересовался, как у меня дела, чем я дышу, с кем дружу, существую ли я вообще. А теперь ты заявляешься, обнимаешь меня, как родного, переодеваешь, пытаешься накормить, решаешь за меня, где я проведу каникулы, и смеешь делать замечания, как мне с тобой разговаривать. Где ты был, а? — Последний вопрос сорвался с губ раньше, чем Бродяга успел его осознать, и повис в воздухе между мужчиной и мальчиком напряжением, электризующим воздух. — Где ты был все эти годы?

[indent] Бродяга изо всех сил пытался заткнуться. Впился ногтями в ладони, сжимал зубы до скрежета, но остановиться уже не мог. Плотина прорвалась, и волна несла его, перемалывая кости, выворачивая наизнанку все то, что он так тщательно прятал за грубостью, растерянностью и молчанием.

[indent] — Ты не имеешь права, — выдохнул Сириус, и голос сел окончательно, превратившись в хриплый шепот. — Ты не имеешь права вот так просто врываться в мою жизнь и решать, что для меня лучше. Ты не имеешь права указывать мне, каким тоном разговаривать. Ты вообще ничего обо мне не знаешь. И я о тебе ничего не знаю.

[indent] Парень думал, что ему станет легче, если он выскажется. Что если дядя встанет и уйдет, мир вернется на круги своя и станет проще. Должен был стать проще. Понятнее. Справедливее. Сириус делал то, что умел лучше всего — отталкивал, кусался, защищался. Но легче не становилось. Становилось только противнее на душе. Потому что под всей этой злостью, под всеми этими справедливыми, правильными словами жило что-то другое. Страх. Что Альфард глубоко вздохнет, усмехнется, еще раз растреплет волосы племянника и скажет ему, что он абсолютно прав. А потом спокойно встанет, заберет свою книгу и пошлет его к дракклу. А, может, даже не пошлет – и это еще хуже – а просто молча уйдет.

[indent] — Я не просил тебя писать, — тихо добавил Сириус, отводя взгляд. — Я не просил тебя приезжать. Я не просил обо всем этом. Ты сам решил. Сам влез. Сам... — Он замолчал, понимая, что начинает повторяться, что слова теряют смысл, превращаясь в белый шум. — Забери свое письмо обратно, — сказал Блэк, не глядя на Альфарда. — Я никуда не пойду. Останусь в школе. Мне… нормально.

[indent] Он врал. В школе не было нормально. В школе была пустая гостиная, тишина, от которой хотелось выть, и воспоминания, от которых не получалось спрятаться даже в самых дальних уголках замка. Но признаться в этом дяде — значило признаться в том, что он слаб. Что ему нужна помощь. Что он не справляется. А этого Сириус позволить себе не мог. Точно не после того, что он сказал Альфарду до того. Рука сама собой потянулась к воротнику нового свитера, дернула, будто тот душил теплом, прилегая слишком плотно, хотя на самом деле душило совсем другое. Душила необходимость выбирать. Между гордостью и теплом. Между одиночеством и этим навязчивым, пугающим, незнакомым чувством, что кто-то готов был быть рядом просто так. Без условий. Без «ты должен». Просто так.

[indent] — И не смотри на меня так, — буркнул он, чувствуя на себе взгляд Альфарда. — Я не маленький. Сам разберусь. И без тебя как-нибудь... обойдусь.

[indent] Слова прозвучали неуверенно, и Сириус это знал. Знал, что дядя тоже это слышит. Знал, что эта фраза — последняя, жалкая попытка сохранить лицо, когда внутри все кричит о том, как сильно ему на самом деле не хочется оставаться одному в пустой башне на это дурацкое Рождество. Он сидел и ждал. Чего именно — сам не понимал. То ли того, что Альфард поднимется и уйдет, подтвердив его правоту. То ли того, что дядя снова сделает что-то, что выбьет почву из-под ног, и тогда Сириусу не останется ничего, кроме как... сдаться.

[indent] — Я имею право на все, что я захочу. Для тебя я старший, мое слово — закон.

[indent] Сириуса ничуть не удивило то, что он услышал. Жестокие слова, которые могли бы оттолкнуть кого угодно другого, сделали мир одного шестикурсника проще и понятнее. Альфард обнажил намерения: он не пришел просто увидеться или помочь, он пришел заявить права и указать племяннику его новое место. Удивили Бродягу собственные ощущения. Те были схожи с воздействием магии главы рода. Той самой, которую Блэк не ощущал на своей собственной шкуре давно. Слишком давно, чтобы это было правдой. Орион Блэк редко пытался добиться от своего чада послушания, но, когда делал это, воздух становился таким же тяжелым, как и сейчас. Было сложно дышать. Было сложно держать голову высоко. А вся суть требовала подчинения. Суть, которая и к роду-то отношения более не имела. Ровно, как и сам Альфард. Тот по праву рождения был наследником младшей ветви, а Сириус – так же по праву рождения – первым наследником обоих ветвей, следовательно, прямым наследником маминого брата. Магии было все равно на отречения и лишения наследства среди смертных. Судя по всему, у нее были свои законы. Те самые, с помощью которых сам Сириус когда-то в детстве мог заставить младшего брата играть по своим правилам и признавать главенство, даже не задумываясь об этом.

[indent] Противиться столь сильному давлению было возможно при наличии развитого магического ядра, отменного физического здоровья, стабильного эмоционального состояния – всего того, чем Сириус в данный момент не располагал. Потому, прикусив щеку изнутри до крови, он молчал. Проглотил все сказанное дядей и ничего не ответил. Не потому, что не хотел, а потому, что просто не мог выдавить из себя ни слова, что заставляло мысли колотиться о черепную коробку, подобно насекомым в банке, и, помимо прочего, сделать над собой усилие и взять себя в руки, впервые за этот чертов день.

[indent] Мальчишка опустил голову, пытаясь вдохнуть поглубже, и в тот же миг давление слегка отступило, а в мир на несколько мгновений померк, затянувшись тенью, поплыл, будто его затянуло дымкой. Сириус был слишком истощен для подобных воздействий. Едва придя в себя, он вновь посмотрел на родственника, чей взгляд и выражение лица ожесточились, напомнив о том, кем тот являлся. Блэком. Чистокровным представителем магической аристократии и семьи, внесенной в список священных 28ми. Это не было пустым звуком, пусть многие так и считали. Правда, сам Сириус, познакомившись сегодня с дядей заново, отчего-то решил, что тот не соответствует своей фамилии, как и сам подросток. Но он ошибся. И поплатился за это.

[indent] Эмоции улеглись. Злость опустила голову, а обида – в самом своем зародыше – еще не успела ее поднять. Парень устал. Устал бояться. Устал сопротивляться. Устал провоцировать. Устал отталкивать, доказывать что-либо, проверять. Альфард вновь спрашивал о вещах, которые нужно было забрать, а Блэк криво усмехнулся, все еще чувствуя биение собственного сердца, отдающего в виски. Его подташнивало от запаха еды, а перед глазами все плыло, но он нашел в себе силы съязвить:

[indent] - Тебе кажется, у меня есть что-то, дядя? Ты слишком хорошего обо мне мнения, - голос хрипел, как и раньше, но был куда менее громким, куда менее звонким и наглым, будто бы человек – его обладатель – сломался окончательно, признавшись в том, что у него ровным счетом ничего нет. – Все, что у меня есть – при мне, - он неопределенно дернул плечом, обозначая жестом и старый свитер на спинке кресла, и единственную теплую мантию у камина, и перстень у основания указательного пальца правой руки, и верную волшебную палочку – хоть что-то, что осталось неизменным с течением времени.

[indent] Блэк наблюдал за родственником, пытаясь понять в какой же миг ожесточенное дядино лицо посетит эмоция презрения. Ведь не иметь за душой ни гроша простительно обанкротившимся нуворишам, но никак не тем, кому с пеленок пророчили великое будущее. И отречение рода – равное социальной смерти среди чистокровного общества – не было оправданием для подобного положения вещей. Однако Альфард сохранял спокойствие. Или то было равнодушие?
[indent] В какие игры ты играешь, дядя?
[indent] И как много я буду должен тебе в итоге, не имея возможности даже противопоставить что-то?

[indent] - Твое слово – закон, - повторил Сириус, будто бы правда с этим смирился, а после хмыкнул, вновь криво ухмыляясь. - И что еще я должен знать, прежде чем ты заставишь меня соответствовать своим требованиям? Что я буду должен? У меня ничего нет.

[indent] Парень снова обозначил свою никчемность. Сделать это во второй за пять минут раз было куда проще: получилось будто бы само собой. Словно он репетировал эту роль всю жизнь — роль пустого места, которое никто не захочет занимать добровольно. Словно признание собственной ничтожности могло защитить лучше любого щита. Если сам скажешь о себе худшее — у других не останется оружия. Тишина затянулась. Рождественская мелодия из граммофона казалась теперь не просто фоном, а насмешкой. Слишком светлой. Слишком праздничной. Слишком правильной для этого разговора, где двое Блэков мерились не магией — правдой. И Сириус только что выложил свою самую страшную: у него ничего нет. Ни денег. Ни вещей. Ни будущего. Ни права голоса. Только гордость, которую он сам же и растоптал.

[indent] — Я не умею быть удобным, — добавил он тише, почти себе под нос, и в голосе проскользнули нотки, которых Бродяга сам от себя не ожидал. Не злость. Не вызов. Просто констатация факта. Смирение. — Если ты ждешь, что я буду молчать и кивать — ты ошибся дверью. Я буду бесить. Буду спорить. Буду делать по-своему, даже когда это неправильно, потому что… я такой. Неправильный. Блэк, который распределен на Гриффиндор. Блэк, который хочет быть аврором. Блэк, который… даже не Блэк, - он замолчал, словно сам впервые осознал последний факт. – Не понимаю, зачем тебе все это. Я же… позор рода. Никто, - он вновь пожал плечами и склонил голову чуть на бок. – Зачем ты сидишь тут и слушаешь меня? Злишься? Пытаешься...

[indent] Он помотал головой из стороны в сторону и опустил взгляд, не потрудившись закончить фразу, ведь та звучала бы «Пытаешься достучаться до меня», а это было слишком откровенное признание того, что Сириусу не все равно.

[indent] Сириус проследил взглядом за дядиной рукой, потянувшейся с вилкой к тарелке, а после уставился на картофель, наколотый на столовый прибор и зависший в воздухе в чужих пальцах чуть ниже уровня его лица. Он взял вилку, ни на секунду не задумавшись о том, что делает. Не потому, что был согласен со всем сказанным. Не потому, что, наконец, проголодался или решил сдаться. Он растерялся. В который за этот день раз. В него влили горькое зелье, не говоря ни слова – подчинения ли? Или что это была за дрянь? А теперь говорили правильные вещи. Или они только казались правильными? Дядя складно пел о том, что никак не будет влиять на выбор племянника. Что его жизнь – это только его жизнь. Но в то же время по-хозяйски распоряжался всем, что Блэка касалось. Переодел. Опоил непонятно чем. Был рядом. Обещал позаботиться о вещах. Сириус смотрел на родственника, осознавая, что в любом случае будет вынужден пойти с ним. Послушаться. Подчиниться. И внутри все леденело от подвешенности состояния, в котором он оказался. Он не понимал ни мотивов Альфарда, ни его отношения. Дядя не казался лжецом. Не казался и глупым. А, значит, у него были какие-то свои цели, в которых благополучие племянника играло немаловажную роль. Или он только делал вид?

[indent] Блэк прокрутил вилку в пальцах, наблюдая за румяным и наверняка хрустящим ломтиком картофеля, ощущая сухость и горечь на языке — то ли после зелья, которое дядя влил в него насильно, придерживая за подбородок жесткими, теплыми пальцами; то ли после всего этого разговора, вывернувшего его наизнанку и оставившего валяться где-то у собственных ног бесформенной грудой того, что когда-то называлось Сириусом Блэком. Состояние, впрочем, стало получше: отступила тошнота, темные точки перед глазами исчезли, разжались невидимые тиски, сжимавшие грудную клетку при каждой попытке вдохнуть глубже, вернулась способность более-менее связно мыслить. Но вместе с ясностью вернулось и понимание того, где он находится, с кем и при каких обстоятельствах. И понимание это было хуже любой тошноты. Потому что теперь он не мог спрятаться за полуобморочным состоянием, не мог убежать в темноту, уже подступавшую к краям сознания. А сделать это хотелось. Было бы удобно.

[indent] Картофель был сухим и теплым. Мягко хрустела на зубах запеченная корка. А вкуса не было. Чуда не произошло. Челюсти механически крошили то, что попало в рот, а горло отказывалось это нечто принимать. Сжималось, требуя то ли жидкости, то ли покоя. Сириус сделал над собой усилие, проглотив еду, ненадолго завис с вилкой в руке, переведя взгляд на большую тарелку, где такого картофеля было еще много, и стал есть. Дело было не том, что проснулся аппетит, а в том, что Альфард, казалось, не отстал бы. Ему ничего не стоило надавить чуть сильнее и заставить Сириуса поесть. Или накормить его, как ребенка – кусочек за маму, кусочек за папу. Бродяга просто не мог позволить случиться еще и этому. Он и так проиграл. Хотелось хоть что-то оставить за собой.

[indent] Парень опустошил тарелку практически наполовину, прежде чем в полной мере осознал, что делает. Понимание пришло резко, как удар под дых: он сидит и послушно жрет. Как побитая собака, которой кинули кость. Как тот, кому действительно больше нечего противопоставить миру, кроме своей покорности. Рука с вилкой замерла на полпути ко рту, и Сириус уставился на кусок картофеля, нанизанный на зубцы, с таким выражением, будто это не еда, а дохлая крыса. С выражением полнейшего отвращения, которое Блэк испытывал по отношению к самому себе. Его сломали легко: не понадобились даже проклятия. Хватило слов, демонстрации силы и… блядских объятий. А ведь он Сириус Блэк. Или уже нет? Уже, наверное, просто мальчишка, которого накормили из жалости и приютят на время, пока не надоест.

[indent] — Хватит, — устало выдавил он из себя, опустив руку с вилкой вниз, — я больше не могу.

[indent] Сириус не уточнил — что именно. Есть ли? Разговаривать? Слушать? Находиться здесь? Или, может, притворяться, что все, что происходит, нормально? Бродяга ничего из того, что обещал и делал для него Альфард, не заслужил. Ведь люди, достойные тепла, не орут на единственного родственника, решившего им помочь. Люди, достойные заботы, не тыкают дядю носом в то, что его одиннадцать лет не было рядом. Люди, достойные подарков, не сидят с каменным лицом и не пережевывают картошку, потому что так поступить проще, чем спорить. Он не заслужил. Вообще ничего. И сам это знал, отчего внутри быстро ширилась черная дыра, холодная и бездонная, готовая сожрать все — и остатки гордости, и тот жалкий проблеск надежды, что зажегся где-то под ребрами, когда Альфард сжимал его в объятиях.

[indent] Он поднял глаза на дядю — и вдруг понял, что у него больше нет сил даже на то, чтобы злиться. Злость кончилась. Выплеснулась вся, до дна, когда магия рода прижала его к стулу и не позволила даже дышать. Оставила после себя только выжженную пустоту и эту дрожь в пальцах, которую он не мог унять. Сириус смотрел на Альфарда и видел перед собой не врага, не спасителя, и даже не родственника. Он видел просто человека, который почему-то не уходил. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что Сириус орал на него, обвинял во всех смертных грехах, тыкал носом в его же больные места. Альфард сидел и смотрел на него этим своим невозможным взглядом, в котором не было ни осуждения, ни торжества, ни даже жалости — только какая-то усталая, спокойная решимость. Будто он уже все для себя решил. Будто мнение Сириуса было вторично. И от этого хотелось или рассмеяться, или выть в голос. Ни того, ни другого мальчишка себе не позволил. Первое из-за проснувшейся совести, а второе – гордости. И, все же, терять Бродяге было нечего. Он не задумывался об этом раньше, упирался и что-то кому-то доказывал, в то время, когда все было бессмысленно. У него не было дома. Не было семьи. Были друзья и, вот, дядя, который что-то хотел провернуть. И пусть это что-то непонятно и странно, а терять – нечего.

[indent] - Не знаю, зачем тебе это нужно, но пусть будет по-твоему. Я пойду с тобой. Сделаю все, что ты скажешь. Постараюсь… не мешать. Ты только предупреди меня, когда я тебе надоем, - он невесело усмехнулся и замолчал.

[indent] Добро пожаловать домой.
[indent] Твоя комната.
[indent] Твоя кровать.
[indent] Два пса и кот.
[indent] Сириус не запомнил их имен.
[indent] Не запомнил ничего.
[indent] Будто все – лишь белый шум.

[indent] Оставшись в одиночестве, он прикрыл дверь, сделал шаг в сторону, прислонился спиной к стене и сполз вниз, позволяя себе выдохнуть и прикрыть глаза. Отправляясь на встречу, Блэк не думал, что спустя пару часов окажется неизвестно где: в чужом доме, в чужой одежде, в чужой жизни, где все было относительно хорошо и спокойно. Умиротворением дышал весь дядин дом и вся округа. Будто бы сюда не могли добраться даже самые плохие вести, ведь небольшой коттедж терялся на фоне обширных просторов, его окружающих. Сириус видел побережье вдалеке, когда они с дядей аппарировали, видел скалы, холмы и равнины, укрытые плотным слоем снега. Блэк оторвал голову от стены и несильно приложился о нее затылком, сжимая зубы и зажмуриваясь сильнее, в попытке унять колотящееся где-то в горле сердце и угомонить желудок, намеренный непременно избавиться от содержимого. Он пытался заставить себя дышать. Размеренно и спокойно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это не помогало. Воздух застревал в легких, не желая наполнять их до конца, оставляя после себя только чувство легкого удушья, от которого закладывало уши.

[indent] Сириус не знал, сколько просидел так — минуту, пять, полчаса или несколько часов. Вокруг было настолько тихо, будто бы даже время текло иначе: тягуче и вязко, как патока, обволакивая сознание и не давая сосредоточиться на чем-то одном. Мысли скакали, перепрыгивали с события на событие, с фразы на фразу, цеплялись за детали и тут же отпускали их, оставляя после себя только пустоту, с которой сложно было ужиться. Когда Бродяга открыл глаза, в комнате было темно. За окном была пурга, и ветер выл, колыхая тяжелую портьеру у окна: видимо, где-то была щель. Парень поежился, осознавая, что замерз даже здесь: в теплом отапливаемом доме и в толстом свитере. Обвел взглядом комнату, казавшуюся нереальной. Уставился на стопку вещей на кровати, в которые должен был переодеться.

[indent] Он и правда меня забрал.
[indent] Не вернул в школу.
[indent] Привел к себе домой и позволил… остаться одному.

[indent] Сириус резко повернул голову в сторону двери, прислушался. Ни шагов. Ни разговоров. Ни лишних звуков. Тишина была настолько полной и всеобъемлющей, что начала давить на барабанные перепонки, заполняя уши ватным, глухим гулом. Казалось, будто он сам забрался в чужой дом, а хозяева вот-вот вернутся, и разразится жуткий скандал. Страх, затопивший все нутро подростка, заставил его дернуться, рывком подняться с пола, вылететь в коридор и застыть у верхних ступеней, ведущих на первый этаж. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках, пока он вглядывался в полумрак лестничного пролета. Внизу плясал теплый свет — мягкий, золотистый, как от камина, по всей видимости из гостиной. Пахло бульоном. Свежим хлебом. И чем-то невыносимо домашним, от чего все внутри сжималось. Пахло тем, чего у него никогда не было. Тем, что он видел только в домах друзей. Тем, что мать считала проявлением слабости и мещанства. Парень не решился спуститься. Постоял, вцепившись пальцами в перила так, что костяшки побелели, слушая тишину и каждый шорох, а после, медленно разжав руку, вернулся в темноту комнаты. Не стал прикрывать дверь. Не стал включать свет.

[indent] Снежной стихии за окном было достаточно, чтобы различать очертания предметов. Достаточно, чтобы понять, что комната была уютной, даже несмотря на отсутствие личных вещей. Достаточно, чтобы увидеть два светящихся круглых глаза, наблюдающих за ним с кровати. Кот потянулся, лениво выгибая спину, и сел, будто бы только и ждал, пока на него обратят внимание. Зверь смотрел на Сириуса с каким-то спокойным, почти снисходительным интересом, словно оценивал — достоин ли этот новый человек находиться здесь, на его территории, или нет. А после спрыгнул с нагретого места, бесшумно приземлившись на все четыре лапы, неспеша подошел к застывшему посреди комнаты парню и потерся пушистым боком о его ноги, требовательно и уверенно, будто имел на это полное право. Не получив желаемого внимания, кот вновь потянулся, зевнул, показав острые белые клыки, и направился к выходу. У порога обернулся, словно проверяя, идет ли за ним человек, и, не дождавшись, исчез в коридоре, оставив Сириуса одного в полумраке.

[indent] Бродяга проводил его взглядом и, наконец, заставил себя подойти к кровати. Взял в руки вещи, которые оставил для него дядя. Обычные домашние брюки. Мягкая футболка. В них можно было спать, можно было валяться на диване, можно было делать все что угодно, но только не спускаться к ужину. В доме Блэков так было не принято. Это был негласный, но железный закон, установленный с самого детства. Порядок, которому следовали все беспрекословно. К ужину — при полном параде, с прямой спиной и подобающим выражением лица. А иначе — гневный взгляд матери, ледяное молчание отца, и долгие часы в своей комнате с четким осознанием собственной никчемности. Альфард же сказал переодеться и предоставил именно эти вещи. Это было настолько чужеродно, настолько не вписывалось в картину мира, выстроенную годами воспитания, что Сириус почувствовал, как внутри закипает привычная, горькая усмешка.

[indent] Проверяешь меня, дядя?
[indent] Или ищешь повод меня опустить?

[indent] Блэк прекрасно знал, какой скандал разразился бы в отчем доме, посмей кто-то из детей себе такую вольность. Знал, какими словами осыпала бы его мать, узнай она, что ее сын явился к столу в домашнем тряпье. Знал, как долго пришлось бы заглаживать эту вину. И хотя Альфард был не Вальбургой, хотя в его взгляде не было ни капли того презрения, к которому привык Сириус, воспитание оказалось сильнее доводов рассудка. Он аккуратно, почти благоговейно, сложил добро Альфарда обратно — ни единой складки, ни одного намека на небрежность. Поставил стопку на край кровати, там, где она лежала изначально. Отошел на шаг, посмотрел. Идеально. Будто бы и не притрагивался. И, глубоко вздохнув, опустился на пол у кровати, обхватив колени руками. Ждать. Он будет ждать. Ждать, пока дядя не позовет. Ждать, пока не станет понятно, что делать дальше. Ждать, пока страх, сдавивший грудь ледяными тисками, немного отступит, позволяя дышать ровнее.

[indent] За окном выла пурга. В коридоре было тихо. Где-то внизу его ждал ужин. А он сидел на холодном полу в чужой комнате, в чужом доме, в чужой жизни, и не мог сделать этот последний шаг. Слишком страшно было ошибиться. Слишком привычно было ждать подвоха. Слишком больно было надеяться на то, что здесь, в этом месте, у него наконец-то появится дом.

[indent] Голос дяди выдернул Бродягу из оцепенения, в котором он пребывал, даже не отдавая себе в том отчет — просто сидел, вжимаясь спиной в каркас кровати, и смотрел в одну точку на противоположной стене, где тени от снежной круговерти за окном плясали в причудливом танце. Альфард не стал включать свет, не стал требовать объяснений, не стал задавать вопросов — он просто опустился рядом, сел на пол плечом к плечу, и уставился перед собой с таким видом, будто это было самое естественное занятие в мире. Сириус скосил на родственника взгляд, пытаясь найти в его словах и в самом мужчине подвох или снисходительность — и не нашел. Альфард сидел рядом в своей домашней одежде, абсолютно не похожий на того Блэка, который всего несколько часов назад доказывал свою правоту с помощью магии рода. Это было так неправильно, так не по-блэковски, так невозможно, что Сириус даже не знал, как реагировать.

[indent] Наверное, он хотел огрызнуться. Хотел сказать, что не нуждается в няньках, что сидит здесь вовсе не для того, чтобы привлечь внимание, что дядя может проваливать со своими дурацкими шутками туда, откуда пришел. Но слова не шли и Блэк молчал, сам не понимая собственных чувств. Тишина затянулась, а Сириус ничего не мог с этим сделать. Не мог ответить. Просто сидел и смотрел перед собой, ощущая растущее в геометрической прогрессии напряжение. Чувствовал чужое плечо в нескольких дюймах от своего, и, пожалуй, боялся, что если будет молчать еще хоть секунду, то дядя поймет, что совершил ошибку, озвучит это, поднимется и скроется за дверью своей мастерской на первом этаже. А утром напишет декану новое письмо, о том, что Сириус может катиться ко всем чертям. Подсознательно шестикурсник ждал именно такого исхода развития событий, не веря в то, что в его жизни еще может быть что-то хорошее, связанное с кровными родственниками.

[indent] Очередная фраза дяди, разрезавшая тишину, прозвучала будто из другого измерения — спокойная, ровная, без намека на осуждение, которого Сириус так ждал. Альфард поднялся, сказав, что хочет что-то показать, и Сириус краем глаза видел его фигуру, замершую в ожидании. Рука дяди не тянулась к нему, не пыталась поднять насильно — он просто стоял и ждал, предоставляя выбор. И это было хуже любого принуждения. Потому что выбирать, когда внутри все заледенело от страха сделать неверный шаг, оказалось невыносимо тяжело. Но что-то внутри — то самое любопытство, которое когда-то заставляло его исследовать тайные ходы Хогвартса и разгадывать секреты анимагии, — дрогнуло. Сириус поднялся. Медленно, с усилием, будто каждое движение давалось ему с трудом. Ноги слушались плохо, но он заставил себя сделать шаг за дядей, потом еще один. Спуститься по лестнице, где пахло бульоном и домашним теплом. Пройти в гостиную, где мягкий свет камина спорил с темнотой за окнами, а воздух был наполнен чем-то неуловимым — покоем, которого Сириус не чувствовал так давно, что почти забыл его вкус.

[indent] На стене, занимая практически все пространство, висело огромное полотно — нет, не полотно, какая-то проекция, изображение чего-то, напоминающего омут памяти, но только в разобранном виде, со всеми составляющими, нарисованными так подробно, что казалось, будто они движутся, если присмотреться. Сириус замер, забыв, как дышать. Омуты он видел. У Поттеров был один - старый, им никто не пользовался - который они с Джеймсом как-то опрокинули в припадке подростковой неуклюжести. Но то, что он видел сейчас, было чем-то совершенно иным. Это не просто рисунок или колдография — это был чертеж, проект, живущий своей жизнью, подсвеченный изнутри странным, немагическим светом.

[indent] Парень опустился на диван, куда указал Альфард, наблюдая за дядиными манипуляциями с аппаратом, которого действительно никогда не видел. Проектор. Сириус слышал это слово от маглорожденных студентов, но никогда не интересовался изобретениями простецов всерьез — в его картине мира все магловское было либо забавной экзотикой, либо чем-то недостойным внимания чистокровного. Мать вбивала это в голову с пеленок так же старательно, как правила этикета и даты рождения глав благородных семейств. Но сейчас он смотрел, как Альфард заправляет пленку в пазы, как загорается свет, как на стене оживает картинка — черно-белая, подрагивающая, но живая, настоящая. И слова дяди о том, как этот аппарат собирает магию, оставленную в воздухе, и превращает ее в энергию для магловского изобретения, застряли в голове, прокручиваясь снова и снова. Альфард не просто показывал ему фильм. Он показывал ему, как магия и мир простецов могут существовать вместе. Как можно взять лучшее от обоих миров и создать нечто новое. Как можно быть Блэком и не ненавидеть все, что не вписывается в узкие рамки чистоты крови.

[indent] Маглы называют это немым кино.
[indent] Сириус перевел взгляд с проектора на дядю, и впервые за этот бесконечный день в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно похожее на интерес. Не тот вымученный интерес из вежливости, которым он давился последние полгода, а настоящий, живой, заставляющий мозг шевелиться и задавать вопросы.

[indent] — Как это работает? — Голос прозвучал хрипло, но ровно. — Я имею в виду, — он мотнул головой в сторону проектора, — магия, которую ты собираешь... она не рассеивается? Не конфликтует с механизмами? - Бродяга сам не заметил, как в его голосе прорезались нотки живого любопытства, того самого, что когда-то заставляло его просиживать ночи в библиотеке в поисках ответов на вопросы об анимагии или над трактатами по рунам, чтобы допилить карту Хогвартса. Вопрос сорвался с губ раньше, чем Сириус успел его обдумать, и на секунду ему показалось, что он сказал что-то лишнее, что дядя сейчас усмехнется или отмахнется.

[indent] Эльф бесшумно накрыл столик — две глубокие пиалы с бульоном, хрустящие гренки в плетеной корзинке. Сириус лишь мельком оценил взглядом еду, увлеченный действием, происходящим прямо на стене гостиной. Альфард сел рядом — близко, но ненавязчиво, оставляя пространство для маневра. Взял свою тарелку, отправил ложку бульона в рот и уставился на стену, где черно-белые люди беззвучно открывали рты и размахивали руками в немой, но понятной без слов истории. Сириус смотрел на экран, смотрел на дядю, смотрел на тарелку перед собой — и не мог заставить себя поесть. Слишком много всего намешано внутри: и благодарность, которую он не умел выражать, и стыд за свою недавнюю истерику, и этот дурацкий, выматывающий страх, что все это — временно и вот-вот закончится.

[indent] Альфард не торопил. Не уговаривал. Не смотрел выжидающе. Не обращал внимания. Просто был рядом, пил свой бульон и смотрел кино, будто это было самое обычное дело в мире — ужинать в гостиной на диване, а не в столовой или на кухне. Будто бы все было нормально. И Сириус вдруг понял, что здесь, в этом доме, все было иначе. Здесь не было матери с ее ледяным взглядом. Не было отца с его показным равнодушием. Не было правил, высеченных на скрижалях фамильной гордости. Был только Альфард — странный, не вписывающийся ни в какие рамки дядя, который кормил его бульоном и показывал магловские фильмы, потому что это было тем, что племянник никогда не встречал.

[indent] Сириус взял ложку. Медленно, осторожно, будто боясь кого-то спугнуть, зачерпнул бульон и поднес ко рту. Жидкость обожгла горло теплом, и это было странно — не вкусно, не противно, а просто... тепло. Тепло, которое разливалось внутри, добираясь до тех мест, где уже давно ничего не грело. Он сделал еще глоток. Потом еще. Ложка двигалась механически, но мозг постепенно переставал фиксировать каждое движение, увлекаясь тем, что происходило на стене.

[indent] Фильм был глупым. Сириус не понимал половины происходящего — какие-то люди в старомодной одежде, дамы в шляпках, кавалеры с усами, комичные падения и ужимки, от которых на губах против воли появлялась кривая усмешка. Он поймал себя на том, что следит за сюжетом, пытается угадать, что будет дальше, ловит взглядом титры, объясняющие происходящее. И это было так странно — сидеть в чужом доме, смотреть чужое кино и чувствовать, как внутри потихоньку оттаивает что-то, что он считал навсегда замороженным.

[indent] Тарелка опустела незаметно. Сириус отставил ее на столик и откинулся на спинку дивана, чувствуя, как глаза слипаются от усталости, но желание смотреть — смотреть дальше, впитывать эту черно-белую, немую, но такую живую историю — пересиливало желание провалиться в сон и не просыпаться до конца каникул. Он покосился на дядю — тот сидел расслабленно, с легкой улыбкой на губах, и в его глазах плясали отблески света от проектора. В них не было торжества от того, что племянник наконец-то поел. Не было самодовольства от того, что его методы сработали. Было только тихое, спокойное удовольствие от того, что он делится с кем-то тем, что любит сам. И от этого осознания внутри стало тепло. По-настоящему, впервые за очень долгое время.

[indent] — А как ты додумался соединить проектор с магией? — Спросил Сириус, и голос прозвучал неожиданно ровно, почти обычно, будто они не ругались несколько часов назад, будто этот разговор — самое естественное продолжение вечера. — Я имею в виду, если маглы используют электричество, а магия... она же непредсказуема. Как ты заставил ее работать подобным образом?

[indent] Он смотрел на проектор, и в голове роились вопросы — настоящие, живые, те самые, от которых просыпался интерес к жизни. Как работают артефакты, которые создает дядя? Как можно соединить два мира, которые его собственная семья так старательно разделяла? Можно ли научиться этому самому?

[indent] - И тот… думосбор… ты правда сейчас им занимаешься? – Омут памяти на смехе не шел из головы. Сириус пытался подавить свой интерес, но так и не смог с ним совладать. – А ты покажешь его потом? Ну, когда будешь не занят?