Она безропотно, без лишних вопросов отдает Патрику руку, потому что - доверяет. Потому что если он  говорит надо, значит надо. - Маркус, всё хорошо, - успокаивает она его с улыбкой, зная, что всё происходящее в нём наверняка вызовет протест. Однако в словах его брата было здравое, разумное зерно. Им было необходимо не просто снять проклятие, но и выиграть время. Ведь никто из них даже не подозревал, кто бы мог наслать на их семью подобное несчастье. Какой-нибудь маньяк, которого незаслуженно осудил Доран? Обиженная женщина? Тогда имя Ливии здесь появилось бы первым. Генри слегка склонила голову к противоположному от протянутой руки плечу и зажмурилась. Она не боялась крови, но подобные манипуляции почему-то вызывали в ней... детский страх. Девушка чувствовала момент укола, давление на палец, даже легкое онемение, с которым скатилась капля крови, но затем... - В смысле - не понимаешь? - Генриетта оборачивается, мысленно благодаря Маркуса за то, что всё это время держал её за талию, давая ощущение безопасности. Одли смотрит на руну, на свой палец, что вновь выдает капельку крови. и теперь сама видит, как изображение на листе бумаги спокойно, будто ничего и не происходило вокруг него. Генри растерянно поднимает взгляд на Маркуса, затем на Патрика и... его слова больно бьют её в самое сердце. Губы сами собой растягиваются в улыбке. - Ну нет, о чём ты.. - шепчет она с сомнением, с иронией, с которой только и можно воспринимать подобное. Но чем дольше она смотрела на мужчину, тем яснее понимала - он не шутит. Одли тянет руку к себе, прижимает её к груди. Доран не её отец. Не отец. Доран. Генриетта опускает взгляд вниз, ошарашенный, огромный, будто два океана. наполненных однако соленой водой. Слезы сами собой заволакивают их, размывают картинку перед, заставляют судорожно потянуть носом воздух. Ладонь Маркуса на талии приводит её в чувство. Доран не её отец. И это точно. Иначе бы капля крови хоть как-то подействовала на руну, ведь она нарисована его кровью.
- Я в порядке, я в порядке, - шепчет она, быстро утирая с щёк мокрые дорожки, - В принципе, ничего нового. - она усмехается, - Могла догадаться и раньше.
Действительно. Она могла понять еще лет в десять, что не его дочь. Доран любил всех, кроме неё. Хвалил всех, даже Тиберия, из которого аврор как из неё балерина. Однако Доран до последнего грезил создать целое семейство авроров, чтобы и Лест, и Оливер, и Тиб поместили свои имена в министерские списки.. о Генриетте разговор не шел. И она думала, что всё дело в том, что она девочка, но нет. Оказывается, она просто не его родная дочь, и только в этом причина его холодного отношения к ней. Жестокого даже - он использовал её как наживку, приманку для Маркуса. А потом готов был убить. Подумаешь, одной смазливой мордашкой меньше..
- Да, точно. Тиберий, - она словно пробуждается ото сна, вздрагивает, высвобождаясь из объятий Маркуса. Господи, а ему то за что? Все эти перипетии её семьи? - Маркус, прости, дай я напишу письмо Тибу, я же даже не знаю, где он.. - она рассеянно отходит от Скаррса, долго рассматривает лабораторию, будто видит впервые, но на глаза попадаются чистые листы бумаги и стакан с карандашами. - Отлично, - шепчет она и склоняется над первым листком. Что написать? Тиберий, приходи сюда, нам нужна твоя кровь? Тиб, я, как оказалось, тебе не сестра, что теперь нам делать? Генриетта нервно смеется, хлюпает носом. - Я в порядке, - упорно повторяет она. Но нет, не в порядке. С неё хватит. Её разум капитулирует, её сердце надрывается. Она всю жизнь любила Дорана. считала отцом, а потом... потом возненавидела, несла крест его убийства, думая, что он - её родная кровь. А она посмела его убить. Боги. Почему это всё происходит с ней? Девушка кое-как дописывает короткое послание для Тиберия, протягивает его Маркусу. - Ты не мог бы отправить его? Вот адрес, - она передает и маленький клочок бумаги, - Это вроде адрес его девушки, я не знаю, может, он там, дома его точно не было.
Её вновь трясет. Кажется, где-то внизу было вино? Самое время. И уже в гостиной, на диване, в крепких объятиях Маркуса, с бокалом в руке, делая большой глоток, Генриетта всхлипывает, не в силах справиться с тем, что свалилось на её плечи. - Простите, - шепчет она, отчаянно цепляясь за руку Маркуса, - Получается, что Доран - ней мой отец. И я убила не отца, а просто... человека? - по её щекам льются слезы. - Может, и Ливия не моя мать.. я вообще может приемная? -нервный смешок, - Кстати, раз проклятие наложено десять лет назад - может это рук Дуэйна? Или кого-то из его родных? Он умер почти десять лет назад, да? - Генриетта оборачивается к Маркусу, - У него оставались родители и жена, кажется...
Так, ей надо собраться. Пускай Доран не её отец, но она считала его таковым тридцать один год! Селестен её брат, Тиберий, и она оба в большой опасности, ей надо им помочь, раз отца спасти не удалось. Генри допивает вино одним глотком, ставит бокал на столик и переводит дух. - Так, ладно. Что мы имеем? Записная книжка, руна, кровь Дорана... если мы найдём Тиба, то он отсрочит действие проклятия, так? Отлично, отлично.. - она потирает ладонями свои колени, - Маркус, может, мы тут и не нужны тогда? Давай наведаемся к Селестену? Может, он что-то вспомнит.

Во всей этой истории было что-то, что они точно упускали из вида. Генриетте казалось, что это нечто лежит на поверхности, ведь всем известно, что убийца - дворецкий, клад спрятан в самом большом шкафу гостиной, а подвалы в домах - место, опаснее которого сложно придумать. Вся её аврорская карьера, конечно, скатилась драклу под хвост, об этом Генри не жалела ни секунды, резонно решая для самой себя, что то было вовсе не её желанием - мечта угодить отцу, стать таким, как он, но не как не профессия по душе. Однако, это был опыт. который наградил её знаниями и некоторым... чутьем, как раз оно и рвалось сейчас всеми цветами радуги, искрами во все стороны. В её руках был зажат блокнот, таящий в себе слишком много тайн, быть может, вопросов, но и ответов тоже. Всё это предстоит им разгадать, но.. Одли чувствовала, что, наверное, с тех пор, ка кона переступила порог Бальдра, у неё в жизни не было ни одного спокойного дня. Сначала - опасность быть раскрытой Маркусом, потом уже - Дораном и Джоном. Риск потерять любимого человека, свою жизнь, затем его арест и так далее. Слишком много событий. слишком много страхов, потрясений, слёз. Она устала плакать и трястись, она устала быть жертвой в этой игре. Если бы сейчас не шла речь о благополучии Селестена, она бы совершенно точно плюнула бы на эту историю. Какая разница, каким было проклятие? Какая разница, кто её настоящий отец? Она тридцать лет жила в семье, которую считала родной, так что теперь в её жизни ничего не изменится.
Тем более у неё был Маркус. Он затмил собой всё, любую боль, любую рану мог излечить лишь одним прикосновением руки - вот как сейчас. Он касался её скулы, а Генриетта тонула в его глазах, забывая, что буквально секунду назад плакала. Её душа рвалась в путь, ей хотелось разобраться со всем как можно скорее, освободиться от гнёта чужого проклятия, что неизбежно привело бы к смерти, но вместо всего этого она лишь кивнула на предложение мужчины. - Хорошо, - отвечает он, понимая, что толку от неё сейчас абсолютно никакого. Она устала, она вымотана, а какого сейчас Маркусу? Нет, всё решено - они вернутся домой и завтра с утра отправятся к её брату. Врач же предупреждал их, что хоть все опасности поазди, Скаррсу нужен отдых и покой, а не скакания по всему острову в поисках сначала Оливера, потом Леста.

Сейчас она действительно корила себя за то, что в этой гонке за правдой совсем забыла о Маркусе. А ему было сложно, он ведь только вчера всё вспомнил, а сегодня уже вновь вынужден утешать Генри из-за новой проблемы. Поэтому когда они вернулись домой, Генриетта чётко для себя решила - хотя бы этот вечер постараться не расклеиваться на части. Ради него, ради них обоих. Улыбнувшись на фразу об ужине, Генри аккуратно расправляет его пальто на вешалке, вешает рядом своё, застывает посреди прихожей, ловя себя на ощущении, будто она здесь - впервые. Потянув носом воздух, она улавливает слегка мускусные оттенки, горечь дерева, сладость свежего пергамента. Этот дом вновь ожил с их появлением, засветился всеми окнами, засиял огнями. Он вспомнил о них, впустил в своё сердце - Генриетта протянула руку и коснулась деревянной стены, дом откликнулся спустя одно лишь мгновение. - Всё будет хорошо, - шепчет она, наконец, отрывая себя от места, - Всё будет хорошо.
В комнате Маркус уже во всю потрошил морозильную камеру, да так самоотверженно, что девушка невольно засмотрелась. - Херес, - откликается она, подходит чуть ближе. Странно об  этом думать именно в таком ключе, но Маркусу даже шла эта трость. Стоя на расстоянии пары метров, девушка засмотрелась на его руку, на то, как закатанный рукав водолазки позволяет рассмотреть игру мышц, крепкий хват, бьющуюся жилку на запястье, когда мужчина переносил вес на эту сторону. Что-то внутри неё поднялось на теплой волне нежности, любви, желания, что-то, что невозможно было описать лишь одним словом - любовь. Это была и невероятная страсть, желание ощущать его каждую секунду своей жизни, и полный восторг, и нежность и... благодарность. Даже толком не помня её, их, он был с ней рядом, поддерживал, успокаивал. Она ведь только с ним позволяла себе быть такой.. хрупкой. Живой настолько, чтобы кровоточить, когда тебя ранят, а не отгораживаться стальными листами. будто щитами, и стиснув зубы, идти вперед не смотря ни на что. Маркус дарил её ощущение счастья, даже в те времена, когда, казалось бы, радоваться совсем нечему. Сейчас у них было тоже слишком много поводов быть хмурыми, но одна его улыбка, одно прикосновение - и Генриетта тает в его руках, улыбается, ластясь будто кошка.
- Из твоих рук - хоть яд, - тихо смеется она, подхватывая бокал и делая неспешный глоток крепкого, сладкого вина. Оно тепло проносится за грудью, обжигает желудок и моментально скидывает последние оковы. Тело расслабляется, разум переходит в режим автопилота. - Будущая миссис Скаррс... - слегка передразнивает его девушка, вновь смеется, приподнимаясь на цыпочках поближе к его губам, - мне нравится, как это звучит.
И поскорее бы это уже было так. В её голове было еще живо воспоминание о том, как они мечтали о свадьбе, как обсуждали детали. Потом всё пошло совсем скверно, потом было слишком больно, мучительно, смертельно, но... их свадьба всё еще их реальность, их будущее. О котором так приятно думать, которое так приятно ждать. Миссис Скаррс. Генриетта Агнес Скаррс. Наконец, Маркус сделает её своей, целиком и полностью, до последнего атома. И теперь Генри знала, что напишет в своей клятве ему.

Зайдя в ванную комнату, Одли прикрывает дверь, щелкает замочком. Присев на край ванной, она тянется к крану, откручивает вентиль с горячей водой и подставляет под тугую струю руку. Комната быстро наполняется паром, но девушка не торопится. она всё смотрит как капли скатываются с её ладони вниз, как брызги летят во все стороны с тихим шелестом. Она представляла, как все проблемы утекали вниз, как боль и переживания смывались с её тела. растворяясь в ароматной пене. Вместе с паром её постепенно окружил запах эвкалипта, мяты, лаванды, Генриетта потянула носом эти нотки и улыбнулась. Её душа постепенно успокаивалась, на сердце наступал полнейший штиль, и лишь осознание того, что Маркус её ждёт, кое-как заставили её раздеться и погрузиться в горячее голубое озеро с парящим на его поверхностью благоухающим облаком. Скаррс был прав - горячая ванна излечила её, настроила на романтичный лад, поэтому когда она, распаренная, натертая всеми маслами, в шелковой брючной пижаме спустилась вниз и увидела расставленные горящие свечи, то едва не расплакалась от умиления и радости. - Может, к черту ужин? - её голос звучит мягко, соблазнительно. Одли подходит к мужчине со спины, не решаясь отвлекать его от созерцания пейзажа за стеклом, - Может, мы сразу пойдём в спальню? - Генриетта, ориентируясь лишь на отражение, рукой безошибочно нашаривает бокал, зажатый в его пальцах, аккуратно отбирает его и подносит к своим губам, делает глоток, затем возвращает. - Ты знаешь, что я тебя люблю? И очень благодарна тебе. За всё, что ты делаешь для меня. За поддержку и .. опору. Я бы не справилась со всем этим без тебя, Маркус.

- Я счастлива с тобой, - эхом откликается она, утопая в ласке его поцелуя, расплавляясь под его натиском, таком желанном, таком горячем. Я счастлива с тобой, - её разум пылает, сердце больно бьётся об решетку из ребер, твердя одно и то же, раз за разом - счастлива. Она просто забыла, каково это, быть счастливой в принципе. Когда не надо бороться, когда не надо спасать, молиться, хоть и не веря изначально ни в одного сверхсильного, сверхмогучего. Когда не надо плакать. заглушая стоны подушкой, дабы не нарушить его сон, потому что он - не помнил её, не знал. Когда не надо ловить его, сделавшего неаккуратный шаг, оступившегося, потерявшего опору. Когда не нужно быть этой самой опорой, а просто знать - теперь ты можешь опереться на него, сложить крылья, перестать биться в стекло, ища выход. Он - твой свет, он - портал к счастью, он - весь твой мир, даже тот, что ты не можешь увидеть, лишь почувствоваться, ишь верить в его существование. Чувство в ней - запредельно, на грани дрожи, на грани отчаяния и слёз, но теперь уже радостных. И как же ей было сладко в этом мгновении, как же легко - снова растворяться в Маркусе, отдаваться по капле, ощущать жар его кожи под подушечками пальцев. Она сосредотачивается на ощущениях, на игре, что затеял его язык, а потом разочарованно вздыхает. - Ладно, слушаюсь и повинуюсь, мой господин, - смеется Генриетта, покорно следуя к столу. Маркус и впрямь постарался - аппетитный аромат мяса слышался еще на втором этаже, но Генри была так увлечена собственным ярким желанием Маркуса, что отбросила все остальные, в том числе и отчаянно урчащий желудок, что, кажется, уже прилип к позвоночнику.
Вопреки предостережением мужчины, все было очень вкусно. Генриетта проворно орудовала вилкой и ножом, порой лишь отвлекаясь на лёгкий разговор, от которого она так же успела отвыкнуть. Когда в её жизни подобные вечера стали роскошью? Раньше они могли вот так разговаривать ночи на пролет, обсуждая события дня, какие-то новости, да хоть просто смеясь над какими-то шутками, приключениями. Когда-то они точно так же обсуждали их будущее. Господи, тогда они и подумать не могли, что всё сложится именно так. На их долю выпадет столько всего, что плечи едва ли не сломаются под тяжестью. Но они выстоят, им есть что терять, всегда было. Генриетта хорошо помнила себя в прошлом, когда Маркус еще думал, что её фамилия - Вильямс, что живет она - в съемной комнатушке в Лютном, когда она была для него еще официанткой - но уже - любимой. Она была готова бороться за него и за их любовь, в ней было столько силы, столько стали, она хваталась за неё, взмахивала и бежала в бой с действительностью, которая её уже не устраивала. Она была готова отдать за него всё. Так, по сути, и случилось. Она всегда отвоёвывала его у смерти, у Дорана, что был стал её воплощением, у судьбы. Сейчас они здесь, смеются, любят друг друга и имеют на это полное право. Они заслужили быть счастливыми, прожить долгую, светлую жизнь и умереть в глубокой старости, благодаря богов за предоставленное время вместе.
Генриетта снимает с колен салфетку, тянется к бокалу и допивает бархатистый, терпкий напиток одни глотком. Маркус оказывается ближе, тянет её вверх и на себя, она поддается с улыбкой, ведь свою часть сделки она исполнила. Настал час десерта.
- Иначе? - то ли вопрос, то ли утверждение. Она завороженно смотрит в его глаза, слыша шелест замка на ремне, прикусывает губу, зная, что последует за всем этим. Жар концентрируется где-то внизу живота, расходится по телу волнами, импульсами, делая ноги ватными, а всю её - податливой. Они так давно не были вместе, она так скучал по этому ощущению беспредельного счастья, легкости, ведь только он умел доводить её до исступления, только с ним она познала себя и своё тело, только его имя слетало с её губ, будто бы моля не останавливаться. И когда его губы накрывают её в поцелуе, она ладонью тянется к его ремню, пальцы соскальзывают ниже, сжимая твёрдую плоть сквозь ткань его брюк - страсть сводила её с ума и она безропотно ей поддавалась.

Ступеньки лестницы казались бесконечными, тьма в их комнате - прозрачной. Она вообще перестала ощущать пространство, время, ей чудилось, что оно и вовсе остановилось, позволяя им двоим насладиться друг другом вдоволь без оглядки на предстоящий рассвет.
- Маркус, - он горячо выдыхает его имя, склоняет голову к плечу, подставляя шею под его поцелуи. Кожа чувствует, как прохлада комнаты касается её всё сильнее и сильнее, шелковая рубашка падает к ногам, а девушка - дрожит. но не от холода, от желания. С ней давно такого не было, даже в тот раз, когда в отчаянном шаге вернуть ему память, она целовала его, ласками и движениями своего тела вышибая из его груди сладкие стоны. Тогда всё было иначе. Не плохо, не хорошо - иначе.
- Я хочу быть твоей, - шепчет она горячечно, пятясь к кровати спиной, - Сделай меня своей, возьми меня, всю меня, пожалуйста, - её пальцы скользнули по его обнаженной спине вниз, к пояснице, к бедрам, мягко огладили их. Ощутив прикосновение прохладного шелка постели к своим ногам, Одли садится, смотрит снизу вверху на Маркуса. В белоснежном свечении из окна, что отражался от снежной глади, он казался совсем призрачным, ненастоящим, но таким прекрасным, таким желанным. Девушка улыбается, слегка подается вперед и касается губами его живота, кончиком языка очерчивая контур его мышц, соскальзывая им чуть ниже, туда, где её пальцы уже нашли молнию, уже даже расстегнули её и заставили брюки спуститься на пол. Ведя ладонями по внутренней стороне его бедер, Генриетта накрывает губами возбужденную плоть, исследует её языком, оставляя влажные следы. С каждым таким движением, с каждым таким касанием в ней самой просыпается что-то новое, ранее сокрытое пологом кроткости, нежности. В ней всё сильнее начинает разгораться огонь, животная страсть пожирает терпение, погребает под собой все нормы и правила. Черт возьми, она едва не потеряла его, она едва его не похоронила, она имеет право теперь быть такой, какой захочет, какой он захочет, чтобы она стала для него. Маркус сам сказал, что теперь всё будет иначе - самое время начинать.

Его стон отозвался в её душе сладкой, пульсирующей волной. Девушка улыбнулась, углубляя свои ласки, делая их более настойчивыми, горячими. Это была маленькая власть над ним, маленькая месть за то, как легко и просто он доводил её до приступов нестерпимого желания - одним лишь взглядом, прикосновением, голосом. Маркус для неё был всем миром, воздухом, что елейной сладостью проникал в её лёгкие, принося облегчение. Маркус был её кровью, разносившей по венам огонь. Она ведь долгое время думала, что не способна так греть, так светить, так пылать, но он зажёг её по щелчку пальцев, и с тех пор она всё никак не могла остановить это пламя в себе. Ничто было не способно его потушить, ни Доран, ни смерть, ни беспамятство - и в те времена, когда, казалось, пальцы сводило от холода в душе, она всё еще чувствовала этот пылающий фитиль в своём сердце.

Еще одно движение и его цепкие пальцы путаются в её волосах. Звучит её имя, звучит так, что по её коже проходятся мурашки, тело дрожит, прося ласки. Генриетта стонет ему в унисон, не унимаясь, не отнимая рук от его бедер, от его спины, всё хаотичнее и хаотичнее скользя по коже тонкими пальцами, царапая ту ноготками. Мужчина отстраняется, Генриетта лишь успевает вскинуть голову и заметить его безумную улыбку. - Маркус.. - его имя тонет в поцелуе, в водовороте, что дарит его тело, нависая над её, хрупким, горящим. Генри спиной чувствует прохладу шелка, что так приятно контрастирует с её кожей, пышущей огнем - она вся горела, пульсировала одним единственным желанием, наконец ощутить его внутри, в себе, стать одним целым. Генриетта хорошо помнила это чувство, знала его наизусть - отдавая себя раз за разом, она получала гораздо большее. Каждый его поцелуй заставлял её тело содрогаться, кажется, она просила его не останавливаться, кажется, вновь и вновь шептала его имя, замирая каждый раз, когда его поцелуи касались самых чувствительных мест на её теле. Девушка слышит шелест своей одежды, последней преграды на пути к удовольствию, её дыхание обрывается шумным вдохом, а продолжается - шумным выдохом, когда пальцы Маркуса достигают её лона, влажного, горячего, жаждущего его. Её тело становится непослушным, оно против её воли выгибается ему навстречу лишь бы вся эта нежность не заканчивалась, лишь бы вся эта тяжесть, сладкая, тягучая, придавливала её к постели и дальше, выбивая из груди стоны, громче, и громче, и громче... Генри не помнила себя, жмурилась, слепо шаря руками по постели, цепляясь пальцами за тонкое покрывало, за густые темные волосы Скаррса, вплетая их в струны, натянутые меж их телами. Когда до ключевого момента оставалось совсем чуть-чуть, мужчина, будто почувствовав это, прекращает её мучения, и Одли не торопясь раскрывает глаза, встречаясь с его, с его безумной улыбкой, манящими губами. - Твоя, твоя, твоя, - бездумно, горячечно, словно в бреду, шепчет она, вскрикивая, не удерживая больше себя на тонкой грани между этой реальностью и желанным падением в омут. Маркус одаривает её самым желанным в этот момент - самим собой, заполняя её так глубоко, почти болезненно. Это стало настоящим сумасшествием, глотком чего-то бодрящего в череде бесконечной, непроглядной серости. Мир окрашивается яркими цветами, переворачивается с ног на голову, и Генриетта замирает, широко распахнутыми губами ловя ставший густым воздух. Она дрожит, отчаянно цепляется, царапает его плечи, собирая под ногтями влагу и малейшие капельки крови, выступившие в тонких порезах. Головокружение постепенно сходит на нет, дыхание возвращается к стабильному, ровному, но сердце всё еще гулко стучит в груди, отдаваясь где-то в горле. Когда Скаррс перекатывается в сторону, ей становится зябко, и она, нашарив край одеяла, тянет его на себя , жмется всем телом к его, укладывая голову на груди. Перед ней - шрамы, к которым она успела привыкнуть еще в больнице. Сначала они были скрыты плотной тканью бинтов, затем - одеялом, да повыше, потому что были еще красными, припухлыми, живыми. Они возрождали в памяти Одли всю боль, отчаяние, напоминая, как она была беспомощна, как слаба. Но постепенно  она привыкала, рисовала тонким пальчиком созвездия между ними, по памяти разворачивая атлас звездного неба, но уже на его теле. Точно так же и сейчас она очерчивала ноготком каждую неровную линию, превращая ту в след далекой чужой галактики.
- Наверное, не представляю, - с улыбкой отвечает она и поднимает взгляд к его глазам. Сейчас они были целым морем, полным нежности. В таком хотелось утонуть. - Как и ты - тоже, насколько я... нуждаюсь в тебе и твоей любви. Сложно выразить всё это словами, - её ладонь скользнула вверх, по его груди к щеке, покрытой щетиной, - Знаешь, Министерство ведь работает без выходных, может... - на её губах заиграла игривая улыбка, - Может поженимся? Хоть сейчас или, скажем, завтра? К черту праздник, я просто хочу стать уже Скаррс, носить твою фамилию, стать полноценной частью твоей семьи. Мы постоянно откладывали свадьбу, сами или из-за обстоятельств... никто не знает, что станет с нами завтра, так зачем терять время.

И нет, она не шутила. От мысли, что можно всё исправить, начать нечто новое, счастливое - наконец-то, счастливое! - у неё внутри будто что-то оборвалось и зазвенело лопнувшими струнами. Девушка затаила дыхание в ожидании его ответа, подозревая, конечно, что он будет положительным. Это было настоящим безумием, ровно как и их жизнь в последние несколько лет, но, Боги, как же было сладко предвкушать, знать, что один росчерк пера и её жизнь станет такой, о которой она мечтала, они мечтали. Ведь сколько было сказано слов, сколько разобрано по полочкам мечт и целей, каждая из которых упиралась лишь в одно - они должны были стать одной семьей, одним организмом, чтобы иметь право отстаивать своё счастье не только как две влюбленные души, но и как муж и жена. Жена, подумать только. Когда-то в прошлой жизни она уже проходила этот этап, но всё чувствовалось иначе, всё и было другим, ненастоящим, наносным. Жизнь без Маркуса была равна выживанию, мучению среди каменных джунглей, чужого счастья, на которое она смотрела с тоской в сердце и дырой в душе размером, наверное, как вселенная. Зная, что иного выбора нет, как только двигаться вперед, она передвигала ногами, слепо шаря по углам в поиске смысла, не находила его и тогда просто вверялась в чужие руки, думая, что такова её судьба - плыть по течению, полностью наплевав на свои мысли, ожидания, да и на саму себя тоже.
Но разве можно ждать от жизни счастья без него? Ведь вот оно - в его руках, под его ласкающим взором, в его поцелуях, на исходе улыбки и в звоне его голоса. Она сама, Генриетта, была частью его души, полностью разделив с ним и беды, и радости, и смерть, и жизнь, держа за руку что бы с ними не происходило. И она хотела, чтобы так было всегда. Как там говорилось? Пока смерть не разлучит нас? Здесь Генри поспорила бы - смерть их разлучала, три раза, но разве её это остановило? И если есть какая-то загробная жизнь, если есть та самая пресловутая жизнь после смерти, в чужих телах, с чужим сердцем, бьющимся о чужие ребра, она всё равно будет любить его, искать этот глубокий, намертво запавший в душу, взгляд и найдёт, Бог свидетель, найдёт и не отпустит на веки вечные. Аминь.

Генриетта улыбается. Её распирает от счастья, она тихо смеется, качая головой: - Мне нужен ты, вот и всё. С остальным мы что-нибудь придумаем, - и ведь правда, какой к чертям праздник? Выбор платья, ресторана, рассадка гостей, меню... зачем? Если это было счастьем только для них двоих, миссия, которую они должны были пройти вместе, рука об руку. Торжество они организуют потом когда-нибудь, и оно будет не хуже того, каким его только можно было бы представить, но а пока... пока ей было нужно его заветное "да" и подпись, всё. Генриетта пристально смотрит в его глаза, силясь отыскать в них ответ. Он согласен? Или еще в раздумьях? Что в нём борется сейчас? И вновь её тихий смех разносится по комнате, она жмурится, подставляя себя под его поцелуи, а затем завороженно наблюдает, как Скаррс поднимается с постели и идёт к своей сумке. Ты хочешь сбежать? - крутится на её языке шутка про то, как мужчины, едва речь заходит про брак, вдруг вспоминают, что у них срочные дела. Конечно, это не про Маркуса, она хорошо помнит, как он делал ей предложение, как бережно хранил кольцо за пару лет до этого... Мерлин всемогущий, будто это было не с ними. Как же они изменились, причём оба. Боль разложила их на атомы, а затем собрала заново, новеньких снаружи, но оставила изломанными внутри. Они научатся с этим жить, уже научились, отпуская прошлое, и без тени сомнений теперь смотрели в будущее. Их совместное, не лишенное проблем, но такое счастливое будущее. - Дай мне пару минут! - путаясь в одеяле, она вскакивает следом за ним, несется сначала в ванную комнату, где при помощи заклинаний, а куда ж без них, когда время поджимает, приводит себя в порядок, укладывает волосы мягкими волнами, сочиняет незамысловатый макияж. Пробегая мимо зеркала, она всё же задерживается - вот она, та Генриетта, которую она хотела видеть всегда. Её глаза светились счастьем, улыбка не спадала с губ, от неё уже болели щеки, но это самая маленькая плата за ту легкость, что царила сейчас на её душе. Она буквально вибрировала на самой верхней ноте, которую только и могла взять. Генриетта чуть наклонилась к своему отражению и подмигнула ему. - Ну что ж, до встречи, миссис Скаррс.
Вернувшись в комнату, она ринулась к сумке с вещами. Маркус уже был одет, как всегда безупречно, весь в чёрном, как и подобает жениху в этот день. Что ж, тогда её выбор падет на простое платье-футляр, совсем не белое, а изумрудное, но зря что ли она училась в Хогвартсе? Он ведьма или кто? Один взмах и платье превращается в белоснежное, атласное, у самой горловины расшитое жемчугом. Еще пара минут, и почти бывшая Одли растворяется в объятиях почти будущего мужа, касается кончиком носа его и вновь улыбается: - Нам давно уже надо было на это решиться.

Каминная сеть выпускает их в снующих туда-сюда сотрудников, которым и дело не было до их счастья, до причин, почему они оба так торопятся и совершенно по-наивному - улыбаются. Генриетта крепко держала Маркуса за руку, старалась не переходить на бег в желании успеть, в противовес мужчине, что был максимально расслаблен и принимал всё происходящее не иначе как данность. На самом деле, Генриетта даже и представить не могла работает ли бюро в столь поздний час, и, скорее всего, расстроилась бы, если бы оно оказалось закрытым. То щемящее чувство, будто бы родом из детства, когда ты ждёшь праздника, чего-то совершенно радостного, не позволило бы ей в спокойствии принять закрытую дверь. Она хотела выйти замуж сейчас, именно так, быстро, решительно войти в новую жизнь. Конечно, завтра ничего бы в её настрое не изменилось, но.. до завтра еще надо дожить, а с этим у них с Маркусом дела обстояли тяжеловато.
Перед ними длинный коридор с множеством дверей, Генри на мгновение замирает, не зная, а что, собственно, дальше, но быстро ориентируется, подходит к секретарю, объясняет ситуацию... Она уже и забыла, что значат для Министерства бумаги. Казалось, что чем больше их заполнишь, тем счастливее станут сотрудники, иначе чем объяснить такое изобилие заявлений и прошений перед ней на столе? Генриетта ставит точку, пересаживается к Маркусу и от переизбытка чувств, не зная, куда себя деть, цепляется за подлокотник. - Всё лучше не придумаешь, - естественно, ведь бюро работало, никто не стремился их прогнать, приговаривая "приходите завтра", а еще... Еще они скоро поженятся.
Их приглашают в большой зал. Генриетта вкладывает свою ладошку в протянутую руку Маркуса, идёт за ним, забывая как дышать. Она так бежала сюда, летела на огромных крыльях счастья, а сейчас - разволновалась. Ноги моментально стали ватными, сердце затрепетало в груди. Девушка оглянулась на Скаррса и его вид, спокойный, счастливый, заставил вспомнит его же слова - всё будет хорошо. Завтра. Послезавтра. Всегда. Ведь они есть друг у друга, они не раз доказывали мирозданию, что это - не просто слова, это нечто более сильное, чем Авада, чем смерть. Это Любовь, что прощает, Жизнь, что излечивает и воскрешает.
Генри присаживается на стул, скользит взглядом по инспектору, пожилой женщине, которая, быть может, уже собиралась домой, ан-нет, принесла их нелегкая. Но зато какое красивое у неё имя - Флаувер. Генриетта на мгновение фиксирует своё внимание на нём, запоминая. Она в принципе хочет запомнить этот день в мельчайших подробностях, чтобы потом прокручивать его в своей голове, как фильм, самый счастливый - о любви.
Инспектор говорит стандартными фразами, за которыми следует ответ Маркуса. Генри оборачивается к нему, ловит его взгляд, улыбается. На точно такой же вопрос, заданный уже ей, девушка кивает, и лишь потом спохватывается: - Да, конечно, да.
- Что ж, тогда властью, данной мне Министром магии, с вашего взаимного согласия, выраженного в присутствии инспектора, ваш брак регистрируется, - женщина разворачивает к ним обоим очередной бланк и кончиком пера указывает на строчки, где необходимо поставить подпись, - Сначала вы, мистер Скаррс, - Флаувер передает ему перо, и когда его подпись остается на бумаге, передает перо Генриетте, - Теперь вы, мисс Одли. Отлично. Теперь прошу вас в знак любви и преданности друг другу обменяться обручальными кольцами.
Генриетта растерянно смотрит на Скаррса, тот смотрит на неё в ответ. Через секунду раздает тихий смех девушки: - Простите, мы совсем забыли про кольца..
- Забыли про кольца, - повторяет инспектор эхом тоном, что не выражал ровным счётом ничего, - Ладно. Согласно составленной актовой записи о заключении брака, скреплённой вашими подписями, ваш брак регистрируется. Объявляю вас мужем и женой. Ваш брак законный. Поздравьте друг друга, - оттараторила она, а потом, будто о чём-то вспомнив, добавила, - Ваша новая фамилия, миссис Скаррс, добавится в архивы Министерства в течение десяти дней. Документы исправятся сами, никуда ходить не нужно.
Генриетта рассудительно кивает, но всё её внимание приковано к нему - к её мужу. - Мистер Скаррс, - важно, немного театрально проговаривает она, наклоняясь к мужчине вперед и буравя его глаза своими, вновь влажными, но теперь уже от счастья, - Поздравите свою жену?