Cелестина старалась. Она так старалась бороться с этой их общей с Эгбертом... слабостью, но это было сложно, чертовски сложно, и всякий раз, когда жизнь становилась чуть сложнее и замысловатее, чем ей хотелось бы, Селеста, следом за мужем, а иногда и первая, срывалась, пускаясь, что называется, во все тяжкие. Знали ли она, что потом, дни или недели спустя ей будет плохо? Конечно знала, Селестина уже столько раз проходила через это, что могла бы без особого труда написать трехтомник "как не надо опускаться на самое дно". Но в моменте ей, им с Эгбертом, было так хорошо. Чертова жизнь играла яркими красками, и все становилось не важно. Становилось не важно, что магическое общество воюет, становилось не важно, что их сын растет не сними, становилось не важным даже то, каким отвратительно тупым и тривиальны был мир вокруг.

И все же Селестина старалась. Она не была конченной, не была окончательно потерянной, она все еще понимала — это не может хорошо закончиться. Каждый очередной раз, оказываясь на лечении, Селеста страдала — рыдала, кричала, бросалась на тех, кто, по мнению ее задурманенного веществами сознания, виноват во всех грехах, на тех, кто разлучил ее с любимым мужем. Не боль физическая, не отвратительные процедуры, не все, что с нею делали, пытаясь наставить на путь истинный заставляли Селесту так страдать. Ее убивала разлука с Эгбертом. Потом, приходя в себя хотя бы относительно, она божилась, обещала самой себе, что этот раз был последним, что она больше никогда здесь не окажется, что она сделает все, чтобы вернуть своего ребенка. Селеста верила в то, что она справится — они справятся.

— Однажды он перестанет нас узнавать, — голос дрожит и срывается, Селеста готова рыдать. Встреча с Маркусом прошла ужасно, просто отвратительно. Ее родители, несмотря на то, что они с Эгбертом оба были трезвы и ничего не употребляли, не оставили их наедине с собственным ребенком и на минуту. Словно они были бы опасны для Маркуса даже сейчас. Словно заслужили все те слова, что стали лейтмотивом всей недолгой сегодняшней встречи. Ее отец чуть было не спустил ее же мужа с лестницы, прямым текстом сообщив ему, что не желает видеть мужчину в своем доме. Ее мужчину! Ее любимого, ее дорогого Эгберта! Селеста бросилась огрызаться в ответ, и только желание увидеть сына, подержать его на руках, посмотреть на то, как вырос ее мальчик заставляли Селесту хоть как-то сдерживаться.

Маркус, кажется, не помнил ее. Смотрел настороженно, будто на чужую, и это ломало Селесту изнутри — она готова была расплакаться, но не хотела делать этого при собственных родителях. Селеста смотрела на то, как ее собственный ребенок, ее малыш, что дался такой высокой ценой, держался ближе к одной из бомовушек Розье, предпочитая ее Селесте, на то, как он цеплялся за юбку платья бабки, а Селеста все сжимала пальцы так, что побелели костяшки, старалась не расплакаться.  В конце концов ребенка быстро увели в детскую, сообщив им, что на сегодня мальчику хватит.

Ее отец, как всегда, говорил громко, с той самой снисходительно-едкой манерой, от которой хотелось либо выйти в окно, либо врезать чем-то тяжелым.

— Ребенок растет, Селестина, — говорил он, лениво водя пальцем по краю бокала, когда они сидели за обеденным столом. Зачем она вообще согласилась остаться? — Без ваших… выкрутасов. Знаешь, ему полезно, что ты не рядом. Может, хоть нормальным человеком вырастет.

Селеста вспыхнула, но промолчала. Не потому что нечего было сказать — потому что любое слово звучало бы как крик, так сильно она злилась. Эгберт сжал ее руку, как будто напоминая: "не начинай". А мать добавила, уже мягко, почти ласково:

— Ты могла бы остаться. Здесь тебе будет спокойнее, Селеста. Мы с отцом позаботимся о Маркусе, а ты… ты могла бы хоть раз подумать о себе.

Селесту начинало потряхивать. С тех пор, как обществу во главе с ее родителями вскрылись их с мужем... увлечения, они не прекращали попыток расстроить их с Эгбертом брак. Несмотря на то, как ударило бы это по репутации Розье, несмотря на то, что Селестина на отрез отказывалась даже говорить о разводе, несмотря на то, что это приводило к неизменным скандалам. Они были хорошими родителями, они пытались помочь единственной дочери. Что касалось ее мужа... Слишком много подробностей этого брака вскрылось, когда было уже слишком поздно.

Эгберт встал почти сразу. Он знал, должно быть, знал, что еще одно слово — и Селеста сорвется. Взял ее за руку, поднял с кресла, почти потащил к выходу. Селеста не сопротивлялась — она шла, будто в тумане, сжимая в ладони сложенный бумажный журавлик, который Маркус дал ей перед уходом. Маленький, неуклюжий, но его сделал ее сын!

А уже дома все сломалось. Нервная система Селестины не отличалась в последние годы особенной крепкостью. Вот и теперь она снова не выдержала. Едва дверь поместья Флинтов за ними захлопнулась, Селеста ударила по стене. Потом снова, и снова, разбивая в кровь костяшки хрупких тонких пальцев.

—Он забудет меня! — со стола, заботливо накрытого к возвращению хозяев домовыми эльфами, полетели фарфоровые чашки, следом — тарелки с какой-то приготовленной уже едой. Стекло разбивалось, гулко падали на пол осколками.

— И тебя он тоже забудет! — Селеста рыдала. Она осела прямо на пол, среди осколков, которые уже убирали примчавшиеся на шум перепуганные эльфы. Селеста так и сидела, с трясущимися руками, с искаженным лицом. Только теперь до нее начало доходить: все, что было сегодня, — не просто визит. Это приговор. Они теперь никто собственному ребенку.

Отредактировано Celestine Flint (2025-10-04 23:46:30)

Селеста знает, что их жизнь катится под откос, она все знает, она не дура. Сейчас, когда на ее разум не действует ни алкоголь, ни иные дурманящие вещества, Селеста как никогда хорошо осознает это. Сейчас девушке как никогда кажется, что еще немного, и у нее совсем ничего не останется. У нее уже отобрали ребенка, ее мальчика, ее Маркуса. Ее малыш, должно быть, даже не знает, кто она. Едва ли ее родители удосужились объяснить Маркусу, что он не сирота, что он не брошен  родителями, что его мать и отец просто... Здесь мысли Селесты обрываются, натыкаясь на невидимую стену. Просто кто? Наркоманы, не способные позаботиться о собственном ребенке? Идиоты, перечеркнувшие все? Кто они, что будет с ними дальше? Слишком трезвый сейчас мозг Селесты генерирует самые страшные сценарии, те, в которых все плохо.

— Из-за этого все и получается! Мы в дерьме из-за этого! — слова вырываются сами собой, Селеста не контролирует того, что говорит и делает, не замечает мечущихся вокруг хозяйки перепуганных домовиков, которые на своем веку повидали многое, в том числе и от нее, не замечает, как ударом выбивает из рук мужа флакон. Чертом флакон, чертов Эгберт, чертовы зелья! Вся ее жизнь — одно сплошное путешествие в преисподнюю. — Ты меня не слушаешь! — вспыхивает Селеста. Слова летят, обжигая, она кидается к нему, то хватает за рубашку, притягивая к себе, то отталкивает. — Ты издеваешься, да?! — Селеста видит в руках мужа флакон, снова собранный воедино, и будто теряет остатки самообладания. — Я говорю, что хочу вернуть сына, а ты — это! Опять это! Тебе совсем наплевать! — Селесту бьет мелкая дрожь. Походы в родительский дом, тот дом, где она выросла сама и где рос теперь ее сын, всегда давались Селестине очень тяжело. Она так готовилась к этим встречам, так старалась выглядеть хорошо — настолько хорошо, чтобы угодить собственной матери, а ведь Селеста не пыталась играть в эту глупую игру даже в детстве. Она пыталась сдерживаться, пыталась молчать, когда хотелось плюнуть в лицо. В глубине души Селеста понимала — она ничтожество. Худшая мать, которая только могла достаться Маркусу. Может быть, ее сыну и в самом деле куда лучше расти без нее. Но от чего ей тогда было так погано? От чего хотелось разнести все к черту, ранить себя физически, только чтобы не рвалась так сильно на части душа? Или то, что от ее души осталось...

— Тебе плевать! — Селеста рыдает, снова оседая на пол, — тебе плевать на нас, на него, на меня! — она бьет ладонями по полу, срывает с себя заколку, откидывает в сторону. Ее переполняет ужасное желание причинить себе боль, сделать хоть что-нибудь, чтобы не сойти с ума от давящих мыслей. Никогда еще встречи с родителями и Маркусом не заканчивались для Селестины так скверно. Ей-то казалось, что она привыкла к подобному, привыкла к тому, что может и не увидеть собственного ребенка, только потому что ем не захотят его показывать, сочтут ненадежными или недостаточно в себе, или просто сообщат, что он уехал к морю, или... Причин всегда хватало. — Ты думаешь, это все решит?! Что если я снова накачаю себе этим, все станет лучше?! НЕТ! — она вскрикивает, захлебываясь слезами, и поднимается, чуть пошатываясь от головокружения, вызванного слишком резким движением.

— Нет, Эгги, не станет. Когда мы двинем концы, наш ребенок даже знать не будет о том, что мы вообще когда-то были его родителями. А я просто хочу, чтобы он вспомнил меня... чтобы сказал "мама" хотя бы раз. Но даже это — слишком много, да? Посмотри на нас. Мы же этого не заслуживаем? — голос Селесты переходит в почти шепот, срываясь на хрип. — А впрочем ладно, пошел ты к черту, — чуть пошатнувшись, Селеста откидывает носком туфли осколок фарфора и шагает к двери, направляясь неведомо куда. Пошло оно все к черту.

Селестина стоит, будто приросла к полу, глядя на Эгберта. Тело бьет мелкой дрожью так сильно, что она не может ни скрыть этого, ни успокоиться. Каждое его слово — как хлыст по коже. "Смирись", "не отдадут", "ты не выдержишь" — в голове звенят обрывки его слов, и каждое причиняет такую же боль, как вбитые в живую плоть гвозди. Селста привыкла к тому, что ее расстреливают словами. Сколько раз она уже слышала подобное? Селеста давно перестала считать, ей всегда было наплевать на мнение окружающих, всегда, потому что рядом был Эгберт, потому что распинали не ее, а их — они были вместе, вдвоем против всех, и тогда они были крепостью, которая могла устоять перед любым врагом. Того, что Селеста испытывала сейчас, она не испытывала еще никогда — одиночество. Она слышит не голос мужа, она слышит обвинение, приговор, ярлык. От человека, которого так давно любила больше жизни. Cелесту не цепляет то, как Эгберт отзывается о ее родителях — эти люди вырастили ее, она лучше всех остальных знает, на что они способны в своем желании воспитывать правильных людей. Селесту цепляет то, чем считает Эгберт ее.

— Хватит! — почти шипит Селеста, а потом голос девушки срывается на крик, — ХВАТИТ!!! — Селеста с трудом узнает собственный осипший голос, и почти не чувствует боли от того, как сильно Эгберт трясет ее, синяки на руках она обнаружит потом, а сейчас это все не важно. Она словно сама не знает — ударить его или вцепиться, чтобы не упасть. Больше всего в жизни Селестина боялась упасть, оставшись без Эгберта, а сейчас... сейчас она не знает.

— Ты меня убиваешь! Это ты делаешь, ты!— Селеста вырывается, — Ты… Это ты держишь меня за горло! Ты поступаешь так же, как они! Ты говоришь, что знаешь меня?! Тебе так кажется? Но ты не знаешь, чего это стоит — приходить туда и смотреть на сына, который смотрит как на чужую! — голос ломается, слова, что льются из нее сейчас потоком признаны, должно быть, для того, чтобы и ему было также больно, как ей. Селеста хватает его за грудки, вцепившись так, что костяшки белеют, но почти сразу сдается, отпуская. Она никогда не была физический сильной, а сейчас у Селесты и вовсе не осталось никаких сил.
— Ты не знаешь, что значит слышать, как он говорит «бабушка», «дедушка», а меня… меня даже не зовет! Ты ненавидишь моих родителей и ты знаешь, что я тоже от них не в восторге, но ты готов позволить им воспитывать нашего сына. Нашего! Ты не знаешь, на что способны мои родители, а я знаю. Но на то, что они с ним сделают, тебе, значит, тоже наплевать? — слезы все катятся и катятся по лицу Селесты, размазывая остатки косметики. Она будто уходит вглубь себя, замыкаясь, как в самые худшие из моментов своей жизни, когда достучаться до нее не могут не Эгберт, ни целители, никто. Но слова все равно рвутся наружу:

— Потому что ты — как они! Ты только орешь, только давишь, только… — Селеста вырывает руку, которую он сжимает, и делает шаг назад. — Ты делаешь мне больно! Ты слышишь?! Мне больно! — Селеста не сводит с Эгберта — того Эгберта, которого она любит до боли, того, с кем она всегда была так счастлива — горящий взгляд. И в этом взгляде мелькает что-то страшное: бесконечная усталость, обида, страх.

Селеста всхлипывает, обхватывает себя руками, будто пытаясь собрать по кускам, пытаясь согреться. — Все равно… — произносит она совсем тихо, словно бы самой себе, а не Эгберту, но с такой сталью и уверенностью, что даже воздух становится гуще, — я найду способ забрать нашего ребенка. И уйду. От тебя. И от них. Я найду способ. Даже если ты не веришь. — Селеста резко отворачивается, прижимая ладони к лицу, она дышит тяжело, как после бега, она трясется, но уже не кричит. — Ненавижу все это, — с еле слышны шепотом Селеста, словно не способная больше стоять, опускается прямо на пол.

Все превращается в ночной кошмар. Страшный кошмар, который не проходит, как не пыталась бы Селеста очнуться ото сна, вынырнуть из этого этого ужаса, тянущего ее на дно мрака. Наверное, им обоим лучше бы замолчать, они не в том стоянии, чтобы слушать и слышать, но, увы, именно в этом состоянии они оба готовы говорить. Говорить то, о чем, возможно, позже будут жалеть. Но теперь, в запале, никто из них не способен остановиться. Их ссоры всегда были яркими, такими, что потом порой приходилось чинить дорогую старинную мебель и обновлять гардероб, они всегда заходили весьма далеко. Но никогда еще не заходили так далеко, как сейчас. В их предыдущие ссоры могло ломаться что угодно — бились окна, ломались полки, в щепки разлетались самые дорогие и ценные вещи. Сейчас же Селестине кажется, что на кусочки рассыпается их брак.

— А что насчет твоих чувств, Эгги? Во что ты оценишь их? — потускневшими глазами глядя на мужа, спрашивает Селеста. Она устала так, что готова влить в себя сейчас что угодно, чтобы все это прекратилось — вообще все. Чтобы не видеть горящие обидной злобы глаза Эгберта, чтобы не слышать этих слов, чтобы перед глазами у нее снова и снова не вставали сцены из гостиной ее родительского дома. Это день был слишком сложны, невыносимо сложным, и Селеста, кажется, не находит в себе больше сил нести все это. От криков, собственных и мужа, от слез, голова раскалывается так, что ее начинает тошнить. Обвинения сыпятся на нее, и в этот раз Селеста сдается первой — больше у нее нет сил.

— Сегодня, Эгги. Сегодня я потеряла. Тебя, — Селеста усмехается — тихо, страшно, без радости, смотрит на Эгберта опухшими красными глазами. — Ты хочешь знать, что еще я знаю о боли?

Эгберт трясет ее как тряпичную куклу, взывает к ней, пока Селеста отчаянно пытается вырваться, но она уже не слышит мужа, словно оказывается в вакууме собственной боли и отчаяния. До сих по они всегда были вместе, делали все вместе, переживали все вместе и расплачивались за все тоже вместе. Что бы не сказал ей Эгберт, Селеста понимала, то все еще любит мужа, любит его так сильно, что от этого ей становилось страшно. Если бы она толко могла ненавидеть его — может, так было бы проще. Но она не могу. И, может быть, именно поэтому — больше не выдерживала. Тело сжало и Селесту растворилась в воздухе, а в ушах, несмотря на то, что она была уж за много, много миль от поместья Флинтов, все еще стоял разрывающий ее душу отчаянный крик мужа.

Селеста не знала, куда она аппарирует. Она не думала об этом — она бежала. Эгберт так желал доказать ей, что она сдохнет без его присутствия, что что же — пусть получает заветное. Ночной Лондон встречает ее пугающим гулом машин, запахом смога, табака и дождя. Селеста мало что мыслит в этом маггловском мире, куда ее забросила. Она знает, что где-то рядом другой мир — ее родной, знакомый ей мир, но где?

Селеста не собиралась бежать, скидывая узкие лодочки, и теперь она идет босиком, ощущая, как быстро стираются в кровь тонкие нежные ступни — Эгберт ведь прав, ее жизнь всегда была идеальной. Кажется, этой боли Селестина сейчас тоже не замечает — продрогшая, мгновенно промокшая, она идет в одном только легком платье, цепляясь пальцами за стены домов, будто ищет равновесие. Хорошо, что лето. И все же ей отчего-то невероятно, просто жутко холодно.
Прохожие оглядываются — кто-то смеется, кто-то просто смотрит с жалостью, но в целом людям все равно — здесь таких много. Она же не видит никого.

Селеста идет, кажется, несколько часов, шаг за шагом, пока не кончаются силы. Она не знает, как оказалась в Лютном переулки, как находит нужную дверь, как палочка привычным умелым движением чертит нужные силуэты, снимая защитные заклинания. На дворе уже глубокая ночь. Когда она наступила? Дверь не скрипит, впуская ее, и Селеста входит тихо, как призрак.

В зале для прощаний тихо и сейчас — совершенно пусто. Каменный пол холодный, но это не имеет значения, Селеста опускается прямо на него, обнимает колени, сжимаясь клубком. Слезы душат, снова подкатывая к горлу. Селеста шепчет — не то себе, не то ему, хотя, конечно же, Эгберта здесь нет:
— Я все еще люблю тебя. Просто… не знаю, как дальше.

Обессилев, Селеста засыпает прямо там, на полу, и ее едва слышное дыхание становится единственным звуком живого среди мертвого.

Селеста проваливается в тяжелый, тревожный сон. Ей снятся кошмары еще худшие, чем преследуют ее наяву, это сводит с ума обезумевший от горя и усталости мозг, Селеста плачет во сне, но, конечно, не замечает этого. В этом кошмаре она раз за разом переживает одно и тоже — потерю. Она теряет их по очереди, Эгберта и сына, снова мужи с снова Маркуса. Одиночество даже во сне сводит ее с ума, и Селестина, просыпаясь ото сна, не может очнуться от кошмара. Она одна, никого нет, и Селесте небеспричинно кажется, что так теперь будет всегда.

Каждый раз, когда она их теряет, становится больнее, с каждым разом чуть больнее, чем прежде. Во сне ей, должно быть, просто кажется, но даже во сне боль становится невыносимой, Слеста стонет во сне. Тело закоченело, руки сжимаются до судорог, ногти впиваются в ладони, оставляя глубокие светло-красные следы.  Губы шепчут бессвязное, почти детское:
— Не уходи... не уходи... пожалуйста... — Селеста пока не знает, что не осознавая, что Эгберт уже здесь. Она спала неглубоко, тревожно, и сейчас, все еще находясь где-то на грани между сном и явью, Селеста начинает плакать — тихо, судорожно. Слезы текут по лицу, смачивая волосы.

В какой-то момент ей становится теплее, Селеста не понимает почему, только резко открывает глаза, но мир не спешит возвращаться. Все расплывается, голова болит, звуки глухие, как под водой. Несколько мгновений Селеста не понимает, что происходит, где она находится — это вызывает почти панический страх, но мгновением позже Селеста осознает: она в объятиях Эгберта. Это он держит ее крепко, так сильно прижимая к себе, что становится почти больно. Как будто боится, что она снова исчезнет.

Она судорожно втягивает воздух, заходится в кашле, пальцы дрожат. Несколько секунд смотрит на него, в попытке осознать, что это действительно ее муж. Селеста молча смтрит в эти уставшие, красные глаза, полные слез, полные страха, боли и чего-то еще, такого родного. Сердце ноет невыносимо, мысль о том, как больно сейчас Эгберту, сводит ее с ума. Невыносимо думать, что эту боль причинила ему она, что Эгберт, ее Эгберт, плачет сейчас из-за нее.

— Прости… — шепчет Селеста почти беззвучно, тянется к его лицу, осторожно прикасаясь к чуть колючей от щетины щеке. — Я не хотела… я никогда не хотела делать тебе больно. Я просто… Я не знаю, как нам дальше жить с этим, — Селеста замолкает, тяжело дыша, прижимаясь к нему лбом. В груди будто ком стоит, из боли и вины, который не проглотить. Почему в этот раз так? Они всегда жили... шумно, и ссоры никогда не казались Селесте концом света. Они всегда мирились прежде, чем все успело бы зайти слишком далеко. Что пошло не так в этот раз? Почему не становится легче?

— Я устала, Эгги, — тихо произносит она, прижимаясь к мужу,— устала бояться, устала приходить в себя и понимать, что все это правда. Что наш ребенок не с нами, и что мы никогда не можем его вернуть. Что я не могу быть той, какой ты хочешь меня видеть. Все равно… — выдыхает Селеста, словно сама пугается этих слов, — все равно я найду способ забрать нашего ребенка. Даже если мне придется снова умереть, как тогда, когда его забрали. Я не смогу больше просто ждать. Они забрали у меня его, заберут тебя...[/b] — в порыве, Селеста чуть поднимается, словно так бы ее тихий сиплый голос было бы лучше слышно, но после всех этих сказанных слов она оседает обратно, обнимает его, замирает, прижимаясь, и долго просто слушает, как бьется сердце Эгберта. Это единственный звук, который не лжет.

— Я люблю тебя. Побудь со мной немного, ладно?, — тихо просит Селеста.

Слухи — поганая вещь. И в то же время — донельзя обыденная, если рассматривать их с точки зрения высшего магического общества. Ты можешь сколько угодно быть хорошим улыбчивым парнем, но если какой-нибудь индивид — выходец из благородного, знатного семейства — на одном из светских вечеров ляпнет о тебе принеприятнейшую гадость с самым что ни на есть серьезным лицом, дернув при этом бровью, а уголками рта рисуя на своих тонких губах непринужденную, словно бы извиняющуюся за паршивую истину, улыбку — тебя тут же словесно разденут, бесстыдно снимут скальп, разберут твой скелет на отдельные косточки и будут тщательно перемывать каждую из них, совершенно не заботясь о твоем мнении. Потому что нет ничего любопытнее палки в чужом «дворе», особенно когда свой «двор» полон грязного хлама и гниющих досок, отвлечь взгляд от которых — первостепенная задача, даже ценой чьей-то репутации.

Однако, вопреки устоявшемуся мнению про классический снобизм чистокровных из Священных 28, Лонгботтомы из схемы этой выбивались, предпочитая сначала видеть, а затем делать выводы. Ведь верить сплетням болтунов, чей бескостный язык — визитная карточка, — идея паршивая. Для людей, чья пирамида жизненных приоритетов базировалась на чести, доблести и преданности своему делу, лишь собственные глаз были поводырем истины в этом мире. Потому, когда вскоре после свадьбы Флинтов, где Фрэнк был гостем со стороны невесты, тут и там заскрипели противные голоса, брызжа в сторону новоиспеченной пары ядовитые слюни — шатен их не слушал. Его служба, выпавшая на период гражданской войны, захватившей границы магической Британии, точно бубонная чума, выкосившая некогда половину Европы, — опытным путем давала понять, что о книге не судят по обложке или рецензии на обороте. Только личный контакт, только внимательное чтение мелких черных строк, линейно расчертивших собой листы шершавой, желтовато-белой бумаги; только собственный опыт.

Но профессиональная, отпечатавшаяся на подкорке, осторожно, независимо от мнения, для шатена всегда была на первом месте. Тем более тогда, когда обычный визит к кузине и ее супругу вопреки деликатности, приобрёл весьма двусмысленный характер, предварительно сдобренный щепоткой условно-уголовного правонарушения. И, не размыкая пальцев правой руки, сжимающих собой древко волшебной палочки, мужчина еще несколько раз стукнул косточками левой кисти в дверью похоронного бюро. Поначалу, никаких признаков жизни внутри обнаружено не было. И Смит нетерпеливо вздохнул, навостряя слух. Но продолжалось затишье не больше минуты. Затем, в окнах по правую и левую сторону от крыльца, прорываясь сквозь квадраты влажного от ливня стекла, загорелся свет и дверь бюро медленно распахнулась, вырисовывая на пороге удивленную фигуру Эгберта.

Как это часто бывало, Флинт тут же негромко поинтересовался: не рабочее ли дело привело к нему Лонгботтома? И с очевидным, но не прямым намеком добавил, что услуги его на ночное время не распространяются — бюро закрыто. В голосе владельца похоронного бизнеса читалось явное нежелание принимать на своим пороге столь поздник гостей, а вид его растрепанной шевелюры и красных от напряжения глаз буквально кричал о бурном течение вечера, который авроры своим визитом столь бесцеремонно прервали.

— Доброй ночи, Флинт, — голос Фрэнка звучал нарочито спокойно и доброжелательно. Взгляд его скользнул по фигуре танатолога, отмечая опрятность внешнего вида и девственную белизну манжетов на рубашке, что совершенно не вязалось с серовато-бледным лицом, на котором бельмом смотрелись два опухших глаза, с кровавыми прожилками, тянущими свои ветвящиеся пальцы к постепенно сужающемуся зрачку. Эгберта определённо-точно что-то беспокоило, но то ли причина его переживаний была вне границ рабочего место, то ли слухи о дурманящих препаратах, о которых в высшем обществе шептались тут и там, были, отчасти, правдивы, то ли так совпало; однако, острого желания преграждать аврору дорогу мужчина не имел. Отступая на шаг назад, он, пусть и нехотя, но пригласить служителей правопорядка под крышу, в которым раз намекнув про не самое удобно время для визита. - Нет, сложных трупов, слава Мерлину, сейчас нет. Благодарю за приглашение, погода сегодня мерзкая, - от предложения войти Фрэнк и Смит не отказались, и, пересекая порог бюро, старший коротким, едва-различимым жестов велел младшему прогуляться по залу прощания. А пока помощник изучал обстановку, как бы невзначай продолжил разговор с Флинтом. Ордера на обыск у них не было, причин для задержания и удержания Эгберта в камерах временного содержания преступников в Министерстве тоже, но был экстренный вызов от родителей невесты, были громкие обвинения и рабочая задача, с контрой необходимо разобраться. - Мы помешали? Лицо у тебя такое, словно четверо суток не спал, тайком посасывая зелья бодрствования? Ты осторожнее, оно привыкание вызывает.

Входной зал, он же по совместительству зал Прощания, в котором находились сейчас владелец бюро и его названные гости, представлял собой большое, ярко-освещенное помещение, по всем своим плоскостям покрытое мрамором. Свечи кучками парили под потолком или же ютились в объятиях напольных канделябров, и рыжеватые огни бросали на безупречно-гладкие стены серые изгибы пляшущих теней. Большую часть площади занимали скамьи для посетителей, а в дальнем конце помещения на некоем подобие сцены высился гроб, подготовленный, по предположению Лонгботтома, к запланированной на утро церемонии.

- Но да, мой визит, отчасти, рабочий, - дождавшись ответа танатолога, негромко добавил шатен. Помощник его тем временем медленно прогуливался от входа к имитируемой сцене, скучающим взглядом осматривая скамьи, потолок и канделябры. Хмурясь от яркости свечей, он вспоминал черты молодой девушки, портрет которой висел в холле в поместья Розье. В отличие от Фрэнка, мальчишка не был лично знаком с высшим светом, но обладал неплохой памятью на лица, позволившей ему проявить себя как довольно хорошего кандидата в служители правопорядка. - Меня интересует местоположение твоей супруги, моей кузины. Ее родители вызвались меня, как дежурного аврора, чт... - Фрэнсис не договорил, прерванный восклицанием Смита.

- Сэр, тут труп! В гробу! Селестина Розье, я видел ее на портрете!

Мышечная память сработала быстрее, чем разум. И полминуты не прошло, а Флинт уже был прижат спиной к захлопнувшейся двери с внутренней ее стороны, левое предплечье аврора вжалось в горло танатолога, а кончик волшебной палочки Фрэнка уперся ему под челюсть. Лонгботтом выдохнул.

- Рассказывай. Все.

При сильном желании Эгберт мог бы по щелчку пальцев прекратиться в ящерку, коей была его официально-зарегистрированная анимагическая форма, и дать деру, но… что сказать – пусть попробует.

После ледяного каменного пола, на котором в полудреме провела эту ночь Селестина, гроб казался контрастно теплым и мягким, девушка бы даже сказала уютным. Это не было удивительным, ведь Селеста прекрасно знала весь процесс изготовления гробов, в том числе и этого — знала, с каким благоговейным трепетом если не все, то очень многие родственники усопших выбирают для почивших близких последнее ложе. На протяжении последних лет она сама бессчетное количество раз наблюдала, как люди, порой даже не сдерживая слезы, проводили пальцами по полированному дереву, выбирали оттенок шелка, примеряли кресты, цветы и таблички, словно от этих мелочей зависело, как будет чувствовать себя их любимый человек — там. Селеста была уверена, что там уже все равно, во что тебе обрядили и уложили, но покуда не все равно было тем, кто оставался здесь, они с Эгбертом делали все, чтобы облегчить близким тяжесть утраты. По большому счету, Флинты могли устроить любые похороны и крайне редко отказывали клиентам в их предпочтениях. Камерный детский хор или провожающее усопшего в последний путь пение русалок, белые голуби ли черные вороны, летающие лошади или даже фестралы — что угодно. Они могли исполнить, как казалось Селесте, совершенно любой каприз, и всегда относились к процессу не незыблемым почтением.

Селеста любила свою работу, весь ее сложный минорный процесс. То, что было для кого-то просто гробом, вызывало в ней, если быть честной, почти что нежность. В каждом было что-то живое — память, история, след любви. Каждый гроб — как финальная колыбель, где человек наконец перестает бороться. Жизни циклична, в колыбели начинается, в ней и заканчивается.

А может, я просто устала бороться сама… — лениво подумала Селеста, уютно устраиваясь на податливом шелке. Она лежала, чувствуя, как тепло дерева будто медленно впитывается в ее кожу, согревая промерзшую до костей плоть, и думала, что, пожалуй, могла бы остаться здесь. Пусть все идет к чертям собачьим. Пусть весь мир рушится — здесь, в гробу, все тихо, все спокойно, и никто не требует, чтобы она вставала, была нормальной, улыбалась.

Прекрати, — шепчет Селесте вызывающий раздрежание внутренний голос. Смешно, но не в первый раз Селеста позволяла себе… прилечь вот так вот. Эти шелковые подкладки — будто для того и шились, чтобы обмануть смерть, сделав ее уютной. Смерть, впрочем, была для Селесты чем-то почти домашним — она жила среди гробов, цветочных венков, она постоянно сталкивалась с чьими-то жизнями, оборванными внезапно. Запах дерева, лака и формалина, запах настойки валерьяны, запах цветов — очень часто по объяснимым причинам сильно пахнущих, все они казались Тине почти домашним. Они были частью ее жизни, напоминали о вечерах, когда бюро закрывалось для посетителей и работников, и в мастерской оставались только они с Эгбертом. За закрытыми ставнями, за наглухо закрытой на все замки дверью, они оставались в своем странном особенном мире, где никто не мог увидеть и осудить. И вот тога они позволяли себе все, что угодно. Между гробами и тканями, на краю стола для покойников, на крышках, еще не высохших после полировки, скамейках, прямо на полу...  Они смеялись, целовались, шептали глупости, вытворяли все, что угодно, будто не жили в окружении смерти.

Голоса снаружи начинают раздражать. И она не может отключать их по щелчку пальцев, что вообще-то досадно. Окончательно проснуться ее заставляет высокий мужской визг, и Селеста, вполне слыша и разбирая слова, только закатывает глаза.

— Ну зачем же так орать, задолбали, придурки чертовы, — еще не видя лиц вошедших, Селеста резко поднимается, всем своим видом выражая явное недовольство. Из-под ресниц Селеста замечает знакомую фигуру Френка. Ну конечно. Лицо как всегда такое правильное, взволнованное, рядом — мальчишка, с лицом перепуганным и глупым одновременно, с палочкой в руке, направленной прямо на Эгберта.

— Убери свою палочку, крошка, а то быстро займешь мое место, — Селеста цепляется за предложенную мужем руку, и выбираясь из гроба, что выходит почти грациозно.
— Спасибо, любовь моя, — шепчет она, беззастенчиво целуя Эгберта. — Пусть идут к черту, в гробу я их видела, — зло замечает Селеста, когда Эгберт проясняет ей ситуацию. Впрочем, не удивительно, с ее родителей сталось бы.

— Ну так что, Френки? Проверишь пульс? — Селеста смеется, тихо, почти беззвучно, но в этом смехе — больше горечи, чем радости. Чертовы лицемеры. Если бы она и двинула кони — то только по вене своей собственной семейки.

- Тебе повезло, Лонгботтом, что я не злопамятный…

Фрэнк едва-различимо хмыкнул, дернув уголками губ, но ничего не ответил. Жалоба, о которой вскользь упомянул Эгберт – была не страшнее комариного укуса, ведь дежурный вызов, которому следовали авроры – был зафиксирован и обработан на магическом приемнике. Сотрудник департамента охраны, следующий по наводке гражданского лица, использовавшего для вызова помощи чары экстренного оповещения, мог без какого-либо специализированного ордена на обыск, вторгнуться на территорию личной собственности возможного нарушителя и применить к нему те или иные меры. Аврор в данной ситуации – под защитой буквы закона, и какие бы жалобы не были в его адрес направлены в дальнейшем, он действовал лишь в рамках своих полномочий; полномочий, заметно расширившийся в виду военного положения в стране.

Разницы между кабинетом и прощальный залом бывший гриффиндорец не увидел – зачарованное перо одинаково хорошо фиксировало информацию в любом из мест, где ему приходилось «работать». Другое дело – лишние уши. Но в похоронном бюро в первом часу ночи иных гостей, помимо авроров, как думалось, не ожидалось. – Как вам удобно.

- Младший аврор - Артур Смит, - отозвался тем временем новичок, когда все внимание Флинтов от Лонгботтома по щелчку пальцев перескочило на него. Парень, до сих пор не привыкший к такой тонне вопросов в свой адрес, выпрямился, убирая волшебную палочку и закладывая руки за спину, а затем сделала пару шагов к гробу на пьедестале, с любопытном в него заглядывая – так, словно ожидая увидеть там еще кого-то. Но внимание к его скромной персоне длилось недолго – шатен перехватил его обратно на себя, завоёвывая, точно полосатый вражеский, выскользнувший из пальцев в пылу противостоянии, а затем найденный в дюжине шагов от себя.

Три бокала виски, гостеприимно повившие во воздухе перед Эгбертом, не привлекли к себе должного внимания аврора. Тактично качнув головой, мужчина отказался – Благодарю, но откажусь. Мы на службе. – Да и не был он любителем крепкого спиртного, предпочитая тонны кофе любым возможным напиткам.

- Брось, Френсис, ничего не случилось, - в школьной юности Фрэнк, помнится, терпеть не мог свое полное имя. Было в нем что-то девчачью. Однако работа научила его тому, что имя – фикция, а репутация и то, как ты дерзишь лицо – первостепенны. По долгу службы, мужчина не раз сталкивался с умниками, смеющими дерзить или тыкать ему, ссылаясь на свой статус, а также – стремящихся поддеть, ради шутки провоцируя аврора на ответную грубость. Но, как и тем несчастным, страдающий позднее за вольной собственного языка, Селесте не удалось выбить Лонгботтома из равновесия. Имя – набор букв, сложенных в обычное, не такое уж и страшное слово. Шатен привык к нему, перерос это смущение в пусть и позднем, но детстве. И теперь ничем, кроме снисходительной улыбки ответить кузине на этот выпад не мог, да и не хотел. Как и не видел конструктивного смысла в комментировании ее дальнейших слов об аресте – звучали слова, как равнодушная, уставшая шуткой.

И через пару недолгих минут, шутка, - спровоцированная по все видимости триггером, в лице базового вопроса, нацеленного на проверку вменяемости возможного пострадавшего, - превратилась в яростную бурю, старающуюся подбить под себя всякого, кто окажется у нее на пути. Кузина стояла близко, почти что впритык, и ее светлый взгляд, в глубине которого призрачными вспышками сверкали нетерпеливые молнии, буравил собой голубые глаза Лонгботтома. Тон Селесты не просил – требовал, а красивые губы изогнулись в кривую, совершенно не добрую улыбку, по щелчку пальцев превращая девушку в незнакомку – Фрэнку казалось, в детстве она была не такой. Но, быть может, это ему только казалось? Годы стерли много счастливых воспоминаний из памяти мага, заменив их войной, в первых рядах которой он оказался. И эти же годы, оставленные позади, заволокло густым и серым туманом, в недрах которого остались потеряны многие хорошие люди, раскрашивающие некогда этот мир своим звонким, дружелюбным смехом. Люди, живучие и здравствующие до сих пор, но утратившие себя прошлых в рутине взрослой реальности.

- Для протокола можешь добавить, что это была брошь с рубинами, - заканчивает свою речь девушка и за шумом ее дыхания, позволившего дать себе перерыв для жадного глотка, Лонгботтом слышит, как стремительно кончик зачарованного пера продолжает царапать бумажный лист, с шорохом переворачивая заполненные текстом страницы. И да, то действительно была брошь с рубинами – Селеста была в порядке.

- Я не знаком с подробностями ситуации, происходящей между вашими семьями, - спокойно ответил шатен, выждав немного времени, дабы буря слегка улеглась, штилем оседая в воздухе. – Но в случае неправоты четы Розье – лживость их обвинения, бесспорно, будет мной учтена. Можешь об этом не волноваться, кузина.

- Френк, могу я задать тебе вопрос? – то ли старясь дополнительно разрядить обстановку, то ли стремясь сменить тему, на более интересную, спросил Эгберт, тут же устремляя взгляд на младшего аврора. По всей видимости, присутствие Смита было Флинтам не слишком приятно, о чем они пусть и прозрачно, но намекали, стараясь спровадить мальчишку куда подальше, дабы не развешивал попусту ши. В целом, в их желании была логичная подоплека, однако просто так отправить подчиненного ему сотрудника-новичка, прибывшего с ним вместе на место возможного происшествия, Лонгботтом не мог – это было прямым нарушением служебного регламента и могло расцениваться вышестоящим руководством – случае принудительного изолирования одного из сотрудников с места происшествия и из разговора с лицами, невинность которых еще до доказана – так же сурово, как подкуп должностного лица. – Это не под запись. Вопрос к тебе как к родне...

- Не стоит, Эгберт. Смит, как и любой аврор, не имеет права разглашать конфиденциальную информацию, так или иначе полученную от гражданский – это чревато уголовным наказанием, - добавил Фрэнсис, но уже после того, как владелец бюро отдал домовику приказ и тот с особенным пылом ринулся к Артуру, хватаясь за штанину и норовясь утащить парнишку в другой зал. – Присядь, Смит, - указал кивком головы на одну из череды скамей, стоящих в зале, - до дальнейших распоряжений. Я слушаю твой вопрос, - обращаясь обратно к рыжему.

Танатолог тем временем продолжил свою речь, слегка раскрывая детали ситуации, касающейся их с супругой малолетнего сына. Маркус, насколько было известно шатену, был сейчас на попечении бабушки и деда по материнской линии и, в общем-то, по кратким заверениям Августы, общающееся с братом – чувствовал себя хорошо. В кругу чистокровных семей, как известно и как уж испокон сложилось, для достижения важных целей – любые средства были хорошие. Любые – буквально, а уж нарушали они закон или нет – это вопрос третий. Однако, для полноты очередных обвинений необходимо было и мнение Розье, ставших невольными провокаторами ситуации. Дежурный вызов из обвинений в убийстве и горе безутешных родителей превратился в семейную драму, полную подводных камней и довольно спорных обвинений. И негромкие слова Селестины, вторившей мужу:

- Я заберу у них своего ребенка, чего бы мне это не стоило, - заставили бывшего гриффиндорца взять дальнейшее развития ситуации под свой личный контроль. Потому что мать, по ее мнению принудительно лишенная собственного ребенка, была способна многое; на многое такое, о чем вслух при авроре не говорят, но очень даже думают.

- На четвертом уровне Министерства есть административный центр, занимающийся регистрацией и учетом магического населения. Там должны рассматривать подобные вопросы. Они ставили тебя на учет, как анимага, Флинт, ты должен их помнить. Но вероятнее всего, ваш запрос о смене опеки передадут в Визенгамот, потому что запрос носит спорный характер. Нужны улики, согласно которым ваш сын не должен быть с бабушкой и дедом, а должен быть с вами,- признаться, с подобными этой ситуациями мужчина ранее не сталкивался. И незнание, как быть – ему не нравилось. Будучи старшим аврором, Лонгботтом привык подстраиваться и выкручиваться из любой ситуации. Но то, что касалось маленьких детей и связанных с ними нюансов – в этом он был пока некомпетентен. И даже то, что через полтора-два месяца он и сам уже станет отцом, вообще не облегчало задачи. – Проблема в том, что в магическом законодательстве нет особенного пункта, регулирующего опеку над несовершеннолетними, кроме того, что это должны быть единокровные родственник или же крестные родители, - Фрэнк поочередно посмотрел сначала на Селестину, затем на Эгберта, выжидающе вскинув брови. – Повторюсь, что я не слежу за слухами и, признаться, плохо знаком с подробностями вашей семейной ситуацией. Если вам нужна моя помощь – расскажите, пожалуйста, более детально причины, подвигнувшие Розье забрать Маркуса? Больше информации – больше вариантов для решения.

— Хватит, Эгги, — тихо просит Селеста, осторожно касаясь руки мужа. Хватит. Она так устала от этих бессмысленных разговоров и игры в правильную жизнь, ей больше не хочется, весь этот день кажется Селесте слишком длинным и слишком сложным, и пора уже поставить точку. Френк не поймет их — в его красивом и правильном мире, пусть и щедро приправленном горьким порохом войны, все делается так, как должно. Он верит в законы, в буквы и печати, в министерские штампы и аккуратные подписи. Френк всегда был таким хорошим и правильным мальчиком. А Селеста — нет. Верила ли Селеста в то, что Френк не знает ничего об их с Эгбертом образе жизни? Не слишком. Они все еще были семьей, и мать Френка все еще вполне нормально общалась с ее отцом, в отличии от самой девушки. Селеста не сомневалась — он осуждает их с мужем точно также, как осуждают другие, он такой же. Прячется лицемерно за маской праведника, за значком аврора, за протоколами и законами. Что же, у каждого из них свой щит и свой меч.

Она невольно сжимает пальцы Эгберта так сильно, что ей самой становится больно, и тихо говорит:
— Ты не сможешь нас понять, Френсис. Не сейчас. Может быть — потом. Очень скоро ты и сам станешь отцом… — она осекается, чувствуя, как где-то глубоко внутри поднимается ком боли, — и тогда, возможно, ты увидишь, каково это — бояться за своего ребенка каждую ночь, просыпаться от мысли, что его кто-то может забрать. Мы живем в страшное время, Френки. Ты обязательно еще узнаешь, каково это — быть готовым на все, чтобы твой ребенок был рядом, — Селста чуть усмехается, но усмешка получается хрупкой, грустной и почти прозрачной.
— Но я все же надеюсь, тебе никогда не придется знать этот страх, Френсис. Никогда. Потому что если узнаешь… — она качает головой, опуская взгляд, — ты уже не сможешь верить в свои законы. Да и во все остальное тоже не сможешь, — но когда это будет? Потом. Потом, а не сейчас — сейчас Селеста только видела перед собой человека, что спрятался за этой чертовой выученной правильностью, а не того, кто способен понять боль. Сейчас перед ней стоял просто аврор — вежливый, холодный, служебно-отстраненный.

— Уходи, Френк. Ты увидел все, что должен был увидеть, — Селестинана медленно поднимает глаза на кузена. В ее взгляде нет злости, лишь усталое, почти нежное разочарование. Когда-то она верила, что Френк другой. Но это было давно — в детстве, а теперь она уже не маленькая, и вера ее в людей так значительно покачнулась, что Селеста оказалась там, где ныне и была. Эгберт был единственным, кому она доверяла по-настоящему, и вера в мужа, несмотря на многочисленные ссоры одна громче другой, была абсолютной.

— Проводи их, пожалуйста, сам, Эгги. Я не могу больше. — произносит Селеста едва слышно, не глядя больше на кузена. О том, что с Френком пришел еще один аврор, Селеста и вовсе забыла бы, не наткнись ее взгляд на юношу, все еще сидевшего на одной из скамеек. Вот уж кому здесь явно не понравилось. Бедняжка.

Дверь глухо захлопывается за ней, Селеста уходит. В коридоре прохладно, почти холодно, пахнет воском, лаком, деревом и всежими цветами, приготовленные для завтрашних, даже уже сегодняшних, похорон. Люди, приходившие сюда впервые, часто думали, что запахи в бюро стоят соответствующие — должно быть, в их представлении здесь пахло падалью и гниющей плотью, но нет. Селеста идет, не разбирая дороги, мимо пары закрытых дверей, мимо огромного зеркала, в котором мелькает ее бледное, нездорово исхудавшее отражение. Останавливается только тогда, когда становится тихо — по-настоящему. Сердце все еще бьется слишком быстро, пальцы дрожат. Она опирается спиной о стену и медленно сползает вниз, садится прямо на холодный пол. В голове звенит. Френк не сможешь их понять, и никто другой не сможет. Но она вернет своего ребенка, чего бы ей это не стоило.