Петра никогда не любила Колдовстворец. За несколько учебных лет, проведенных здесь, она так и не перестала считать его диковатым, грубым, почти средневековым местом, становиться органичной частью которого ей, вопреки насущной необходимости, не хотелось. От этого она так упорно противилась, вместо того, чтобы попытаться принять и признать за школой хоть какие-то плюсы, которые, несомненно, в ней все же были. Но в этом заключалась вся сущность Перты — не жалея сил противиться тому, что не нравится, а в школе ей не нравилось. Чужой язык и чужие нравы, терема с узкими окнами, в которые, казалось, так редко заглядывает солнце, с вечно сырыми коридорами, пахнущими свечным воском и плесенью, и с нравами, понятными только тем, кто вырос в подобных же стенах. Может быть поэтому Петра так часто ловила себя на том, что чувствует себя чужой не только среди непонятных ей людей, но и в самой школе. Казалось, стены ее узнают, но из года в год не принимают, словно неприязнь их взаимна. Смотрят исподлобья, как сторожевые псы, готовые в любой момент напомнить: она здесь лишь гостья.

Петра дожидается ночи. Прекрасно время — ночь. Окутывает, обволакивает своим тихим мраком — иногда мирным, иногда тревожным. Ночью Петре не страшно, хотя, пожалуй, должно бы быть. В темном ночном воздухе, пронизанном запахом сырой листвы, гнилого дерева, холодного камня и чего-о еще, она чувствовала не опасность, а зов — глухой, почти неразличимый, но упорный. Петра была рада благополучно покинуть терем. Это ей всегда давалось легко. И всейчас ей казалось, как будто мрачный лес, раскинувшийся за стенами Колдовстворца, дышал вместе с ней, мерно и глубоко, и ждал, когда она переступит границу и покинет безопасную территорию школы.

Петра хорошо знала лес, знала каждую тропу, каждую корягу, что цепляется за подол неудобно длинной школьной формы, и каждый шепот ветра, который при наличии богатой фантазии легко можно принять за чужой голос. Впрочем, голоса в лесу не были редкостью, знала Петра и это. Но все же здесь, среди ветвей деревьев-исполинов, сгибающихся под собственным весом и мраком, Петра была не ученицей, не чьей-то воспитанницей, и даже не чьей-то дочерью, она была собой — или тем, что в ней жило и пряталось днем, пока ее чужие держали стены и чуждые правила.

Она не думала, куда именно пойдет, важно было лишь — прочь. Прочь от звона на завтрак и утренние занятия, от усталого шепота соседок по спальне, от сплетен, от того глухого чувства, что дни здесь тянутся как вязкая смола, и никакая магия этого не изменит. Петра уже не первый раз сбегала, и почти всегда — в конце года, и почти всегда — достаточно успешно.

Вдалеке, за густым туманом, кронами, что-то глухо хрустнуло. Петра остановилась, прислушалась. Лес будто задержал дыхание вместе с ней. И тогда она увидела — между стволами, где тьма была гуще всего, медленно проскользнула бледная тень, слишком большая и высокая для зверя и слишком тихая для человека.

Отредактировано Celestine Flint (2025-10-04 23:22:18)

Лес не пугал Петру, хотя должен был бы. Петра шла все дальше, упрямо, даже вызывающе — будто лес был ее личным коридором, ведущим туда, куда хочется, а не чьей-то еще, чудой вотчиной. Каждый шаг, уводящий ее от школы казался победой в давнем споре или соревновательном спорте — не с конкретным человеком, а со всем этим местом, с его чужими порядками, даже годы спустя чужим языком, тяжелым воздухом. Школа жила чужой жизнью, в которой не было места ее собственным привычкам, вере и натуре, а поддаваться чужим законам и правилам Петре было не по нраву. Ее и в школе-то держали потому, что отец мог себе это позволить — обеспечить школу всем, чем пожелает директор, выгодными связями, дорогими подарками. Но лучше бы он забрал ее и вернул если не в Норвегию, то хотя бы Болгарию. Местные  праздники, с их обрядами, пестрыми рушниками и хороводами казались Петре одновременно красивыми и чужими. Не ее кровь, не ее память, они ничего не значили для Петры, это только по отцу она — болгарка, но по матери — норвежка, и в ее детстве были другие легенды: о самодиве, что крадет мужей, о змеях, что принимают облик людей, в других же рассказах жили тролли, мореходы и боги, что ходят среди смертных. Но здесь… Здесь был иной мир, где в каждом углу поджидал шепот древних духов, а в каждом празднике скрывался намек на сделку с силами, о которых не принято говорить вслух. Впрочем, эти силы странным образом скорее манили, чем пугали Петру.

Новый хруст ветки впереди заставил Петру замереть, и она, и лес опять задержали дыхание. И снов тень — высокая, неестественно вытянутая, медленно проскользнула между деревьями, приближаясь к ней. Тут-то Петра и догадалась, кто это. Она знала это имя из чужих страшных историй, услышанных краем уха: Лихо. Одноглазый, что приносит только беду. Тот, с кем редко кто встречался — а может и часто, потому что еще реже встречались те, кто возвращался. Ни у болгар, ни у норвежцев Лиха не было — были Злочесто и Лош късмет, мары...

Петра чуть сдвинула руку, и на пальце блеснуло тонкое кольцо — старое, серебряное, с мутным камнем, который в темноте отливал бледным, как зимний лед, светом. Подарок отца — в этой школе все пользовались кольицами. Болгары говорили, что такие кольца не просто хранят в себе магию поколений, но и отвечают на зов хозяина, что бы не случилось. Она носила его всегда — и вовсе не из сентиментальности. Когда сноп искр пробежал по траве, Петра замерла, прикрыв глаза. Это не было ее магией, Петра не успела произнести заклинание. Но едва открыв их, она увидела Лихо. Теперь уже перед собой, огромной, искривленной фигурой, словно сама ночь, сгустившись в одну сущность, приняла форму этого монстра. Холод пробежал по спине, дыхание перехватило, в груди вспыхнула смесь ужаса и адреналина. Надо было бежать, но Петра и с места двинуться не могла.

А потом закричала. Собственный голос никогда еще не казался ей таким громки — эхо несло его повсюду, кажется, на многие версты вперед и вперед. Она рванулась вперед, но ноги не слушались, Петра бежала, поддаваясь чужому приказу бежать, то и дело спотыкаясь о корни, мокрую гнилую листву, раскидистые ветви. Пока вдруг нога не подвела, и она рухнула прямо на холодную землю, пахнущую грибами и сыростью. Мгновение спустя чья-то крепкая рука схватила ее за плечо, поднимая в воздух, Петра закашлялась, пытаясь отдышаться, и тут же попыталась вырваться.

— Не держи меня! Я сама могу!

С одноклассниками она держалась ровно. Будь в ней хоть толика желания подпустить кого себе поближе, сложилось бы иначе, но да не складывалось. Девушки сторонились ее, и это в лучшем случае — Петра знала, кому и почему она не мила, и знала, что не в непривычном акценте дело, и не в холодном взгляда. Юноши же, наоброт, смотрели чаще, чем следовало бы, и порой предлагали проводить ее после занятий, или прогуляться в лес, или... В школе много чего предлагали, знай только соглашайся. Петра улыбалась в ответ — обычно вежливо, но без обещаний. Она знала: в школе быстро учатся приписывать лишнее тем, кто этого не говорил и не делал. Но знала она также и о том, насколько красива и как этим пользоваться.

— Ну и пусть, тебе-то что? Не тебе мой душой распоряжаться!

Петра быстра узнала, чей это голос. Задаться бы вопросом, откуда он тут взялся, но некогда было думать ни о причинах, не о последствиях. Он говорил резко, с нажимом, будто хотел не просто напугать еще больше, а сломать ее, как ломают хрупкую ветку. Петра, может быть, и была напуганна, но ни хрупкой, ни уступчивой не была никогда. Не многие другие добродетели были ей так несвойственны, как эти две. Петра, оказавшись снова на земле, с прищуром смотрит на мужчину. Слушает. Про Лихо, про ее холодное сердце, про то, что она — добыча. Разве ему не все равно? И, главное, это снисходительное "вы, женщины...", что так режет слух.

— Да знатно же тебе досталось, раз ты так про женщин заговорил, — замечает Петра. Она смотрит на собеседника гордо, вскинула голову, губы чуть дрогнули в ухмылке — не веселой, как от хорошей шутки, а такой, какой улыбаются перед тем, как бросить камень. Но у нее камней нет, у нее есть только слова, и в голосе Петры не было больше ни страха, ни почтения. — Может, это ты и нравишься Лиху, раз пришел сюда, такой весь обиженный и мрачный.

Она смотрела прямо в глаза, снизу вверх, чуть прищурившись. Лес, казалось, напрочь стирал все границы: не было учителя и ученицы, взрослого и подростка — были двое, стоящие в темноте и готовые спорить до последнего. Петра не думала о том, что будет дальше и придется ли ей стесняться, или смущаться, или хотя бы жалеть на утро о том, что сегодня себе позволила. Петре редко бывает стыдно — она всегда была такой, говорила, что думает, и делала, что пожелает. Школа в глухих лесах не исправила ее.

— Предлагаешь уйти? Ладно, — холодно сказала Петра. Она не отпрянула, наоборот, сделала шаг вперед, почти касаясь плечом. — Но я в школу не вернусь. Пусть хоть сам Лихо за мной приходит, если так ему надо. — в ее взгляде был вызов, смешанный с упрямством и нежеланием уступать. И если в глубине души страх уже давно начинал скребтись, он не имел ни малейшего шанса прорваться наружу. По крайней мере, не так быстро.

Петра не боится уйти. Смелости ей хватило бы. И дерзости хватило бы с лихвой. Она уже привыкла бросать вызов, привыкла идти наперекор кому бы то ни было — ее воспитывали в других традициях и нравах, чуждых порой этой школе и местности. Петра уходит, но стоило из темноты, из самой глубины холодного мокрого воздуха, донестись ее имени, да предостережению, как шаги замедлились.

Петра неохотно остановилась и обернулась, уткнув взгляд в туманную просеку впереди, откуда пришла сама и откуда раздавался знакомый голос. Лес гудел в ушах, кожа покрывалась мурашками, а в груди было странное чувство — не страх, а осознание. Петра знала, что ее упрямство может ударить не только по ней. Она могла бы уйти и не оглянуться… но хватит ли у нее жестокости нарочно подвести Лихо к тем, кто мирно спит сейчас под крышей школы? Даже если эта крыша ей ненавистна. Она выдохнула — коротко, раздраженно, но очередной шаг вперед так и не сделала. Отцовское кольцо на пальце чуть нагрелось, словно предупреждая о чем-то, а тьма впереди стала гуще, будто лес ждал ее следующего выбора.

Петра знает, что стоит ей сделать шаг, и она будет там, за гранью. Лихо смотрит на нее, улыбается — значит ждет. В голове Петры калейдоскопом проносятся мысли о том, что будет, сделай она этот последний свой шаг. Липким чувством страх пробирается в душу, заполняя ее собой. Хочется ли ей умирать? Хочется ли сгинуть в неизвестности, откуда никто покуда не возвращался? Вовсе нет. Петра не за этим пришла в чертов лес — она искала не безызвестной смерти (хотя такая, должно быть, станет еще одной школьной легендой), а свободы. Свободу Петра всегда ценила больше многого другого. Но все имело свою цену, и ее свобода эту цену тоже имела, Петра знала это лучше других. Готова ли была Петра оплатить ее жизнью прямо сейчас?

Чужая рука, что удержала ее, обнимая — это было странно, вызывало незнакомые Петре до сих пор чувства, в описании которых она заплутала бы. И слова, которые прозвучали в — «беги». И это тоже было странно. Странно, что кто-то думает не о себе, а о ней. Чего стоило ему уйти и позвать на помощь? Зачем спасать ее, ради каких таких регалий и наград рисковать собой? На миг в голове мелькнула нелепая мысль — когда он держал ее, это было... приятно. Петра тут же оттолкнула ее, словно чужую и неуместную. Такие мысли не для нее. Петре и раньше предлагали свои объятия, но сколь приятен не был бы кавалер — она всегда отвергала их.

Она, по команде, вырвалась, побежала, и узкая тропка в непроглядном темном лесу словно появлялась сама собой — не было на ней ни коряг, ни скользких листьев, ни камней, попадающих под ноги. Лес будто сам распахнулся перед ней, выпустив наружу. Петра бежала, пока не лес не остался позади, пока она не оказалась на холодном ночном воздухе, под усеянным звездами небом, под взглядами взрослых. Откуда они здесь взялись? Петра не ожидает столкнуться с кем бы то ни было, и все же вот они — смотрят на нее вопросительно, очевидно ожидая пояснения.

Лес позади, и Петра уже не позволяла себе ни дрожи, ни страха, словно ничего и не было вовсе. Никакого Лиха, никаких жмурок с самой смертью. Спина прямая, подбородок поднят высоко, будто она не выскочила только что из пасти гибели, а вышла на торжественный прием. Петра не спорила и не хамила — она почти всегда так делала, холодная вежливость была щитом не хуже заклинаний. Петра знала: наказание будет. И в школе завтра будут шептаться о том, что случилось этой ночью — весть о Лихе приносят не каждое утро. Еще неделю все, кому не лень, будут обсуждать ночь, в которую она почти осталась в лесу. Но что поделаешь? Пускаю судачат. Петра слишком хорошо знала эти нелюбимые стены, эти холодные коридоры и правила, где каждый шаг оценивается и обсуждается. Это сегодня что-то пошло не так. Лес впервые задержал ее дольше, чем следовало. Но это не значит, что он победил. Собиралась ли Петра вернуться в лес снова, или он напугал ее достаточно и все дрожки туда ей теперь заказаны?

— Если бы не мой отец, меня бы здесь вообще не было, — произнесла она ровно, вскинув голову, с легкой тенью улыбки. Это было правдой, в школе это знали и так — прошло уже несколько лет, а Петра так и не стала здесь своей, да и не пыталась. Она была странной чужачкой, не нравом, ни внешне не похожей на других. Петра странно думала и странно говорила, предпочитала странную еду и даже заклинания выбирала странные.

Уроки давно уже закончились. Петра стояла перед дверью его классной комнаты, чуть кусая губу и держа руки в карманах. Она постучала и, когда за дверью отозвались, приглашая войти, резко толкнула дверь, будто опасалась, что если задержится еще секунду, то передумает. Внутри, как и почти везде здесь, пахло палеными травами, воском и старым деревом. Ярослав сидел за столом, перебирая какие-то свитки.

Петра остановилась в проеме, вскинула голову и с вызовом уставилась на него. И вместо приветствия выдала:

— Яга сказала мне зайти.

Чувства, в ней все еще бушевавшие, были странными. 

Следующие несколько дней Петра старательно делает вид, что ничего особенного не случилось. Петра всегда держалась особняком, не заводя себе ни подруг, ни даже толком приятельниц — она слышала, как эти девушки обсуждают тех, кого считали подругами за спинами друг у друга, а уж как обсуждали ее, полагая, что она говорит по-русски недостаточно хорошо и ничего не понимает, или просто не слышит, Петра знала и того лучше. Она также знает, что по школе сплетни распространяются с пугающе быстрой скоростью, и ей доводится слышать очень многие из них. Как и всегда школьники, не получившие ответа на свои вопросы, додумывают сами, и постепенно ее ночные похождения обрастают все новыми и новыми подробностями, порой настолько пикантными, что в пору было бы стыдливо краснеть, если бы Петра вообще испытывала хотя бы толику стыда по поводу случившегося. Стыд-то она, может быть, и испытывала — Петра не была напрочь лишена всех чувств, и хороших, и плохих, но явно не по поводу того, что надумали себе ее одноклассники с богатой фантазией.

Если же убрать из истории подробности, которых не было, и оставить только факты — Лихо действительно пробудилось — обитатели школы, кажется, разделились на два лагеря: те, кто истории верили, и те, кто отрицали подобную возможность ка к таковую. Красноречивое же молчание Петры только подливало масло в огонь. Те, кто был убежден в правдивости истории верили в то, что она настолько напугана, что попросту боится говорить — еще бы, увидеть само Лихо. Те, кто в историю не верили, возражали, что ей попросту нечего сказать.

Следуя за мужчиной Петра, пользуясь тем, что идут они почти рядом, с довольно откровенным любопытством, не слишком того скрывая, рассматривает его. Интересно, а до него долетает хотя бы часть слухов? Или заперевшись в мире животных, убежденный что все женщины — подлый народ — он не снисходит до подобных земных утех? Петра идет следом молча, занятая собственными мыслями и созерцанием, и ведет она себя так, словно ей ни в малейшей степени не интересно, куда именно они идут и чем должны заниматься.

— Моя мать разводит лошадей, — слегка пожав плечами, не отвечая на вопрос напрямую, замечает Петра. Никто в этой школе толком не знал, кто ее мать, где она и чем занимается. Это об отце Петры знали и слышали все, кто желал того и не желал, о существовании же у нее еще и матери, кажется, никто даже не задумывался. Это было не удивительно — ее родители, хоть и состояли до сих пор в браке, много лет жили не просто не вместе, но еще и в разных странах. Они вообще были настолько разными людьми, что казалось чем-то невероятным, что у них была общая дочь.

Следуя и дальше за Ярославом, Петра смотрит на него открыто, прямо и даже с некоторым вызовом — будто испытывает, насколько далеко можно зайти. Но стоило из загона показаться рысакам, как привычная дерзость в лице Петры смягчилась. Она, не спрашивая разрешения, шагнула ближе к коням, протянула ладонь и коснулась по очереди двух теплых, широких морд. Тот, которого назвали Скальд, встряхнул гривой и довольно фыркнул, а Рего, глядя на собрата, ткнулся в ее руку. Ничего не ответив на колкость, Петра несколько минут, чуть прищурившись, молча рассматривает покалеченные лошадиные бока, а затем берет мазь и довольно уверенными движения наносит ее на рану.

— Rolig ned, kjekk, bare litt til. — тихо говорит она на норвежском, и Скальд, словно бы понимал чужой язык, фыркает, но стоит смирно. Тоже, тихо бормоча что-то на норвежском, она проделывает и с Рего.

— Соизволите проверить? — с почти явным нежелание переходя обратно на русский язык, спрашивает Петра, и отступает в сторону, скрестив на груди руки.

Отредактировано Celestine Flint (2025-10-04 23:44:36)

На несколько прекрасных минут лошади помогаю Петре забыться. Забыть о том, где она и что тут делает, забыть о том, как не нравится ей здесь. Близость лошадей уносит Петру в тот мир, где ей куда больше хотелось бы быть всегда. Но увы. Петра ненавидела эту простую очевидность — она не слишком-то многое могла решать сама. Пока что.

— Вижу, — с легкой ноткой презрения, не столько к самому Ярославу, сколько к тому, что он мог усомниться в ее наблюдательности и умении обращаться с конями, кивает Петра. Она не спрашивает о том, что случилось с этими животными, словно это было бы не важно и ничуть не интересовало девушку. Это не так — Петра на самом деле довольно любопытна, но... потом сама узнает. Петра и вида не подает, как удивлена на самом деле тому, что кто-то здесь, в этой дикой и непонятной ее стране знает ее родной язык. Один из них. — аlt er bra — обещает она, поглаживая могучую морду коня, — dette vil gå over, — и, хотя в этом она совсем не уверена, Петре хочется верить, что со Скальдом все действительно будет хорошо, и магические раны заживут, не оставив и следа.
— Jeg har ingenting, kjekkas. Jeg tar det med i morgen, — Петра не сдерживает улыбки, когда конь тычет ей мордой в раскрытую ладошку и пытается залезть в карман. Петра не знала, кто и что ее тут ждет...

Петра, еще раз потрепав коня по широкой морде — отчего-то из двух их приглянулся именно он, подняла взгляд от иссиня черной гривы Скальда и на миг задержала его на мужчине, чуть склонив голову. Смотрела Петра прямо и откровенно, без тени смущения, чуть прищурившись, как будто рассматривала не только его лицо, беззастенчиво оценивая его, но и что-то, что он пытается спрятать за своим голосом. Стоит ли заметить, что сегодня он говорит с ней совсем иначе? Уголки губ дрогнули — не улыбка по-настоящему теплая, а тонкая, почти насмешливая, которой она привыкла встречать слишком настойчивые вопросы налетела на лицо Петры.

— Это уже два вопроса, — усмехнувшись, но совсем не зло, с легким оттенком иронии заметила она, — но ты прав. В следующий раз убегу не через лес.
— ничего больше на заданный мужчиной вопрос Петра так и не отвечает. Ну, а что она должна ему сказать? Излить душу, поделиться личным? Да ведь не друзья они даже, и не приятели.

Она чуть склонила голову, будто кивнув, отмечая для себя его извинение, но прямо на него не отвечала. Петре не хотелось. В ее взгляде не было ни злости, ни обиды — Петра смотрела внимательно, с едва заметной настороженностью.

— Можем пойти прямо сейчас, — сказала Петра ровно. В чем было дело, в искреннем желании помочь Ярославу, в жажде доказать правду? В желании снова оказаться в лесу, куда ее так тянуло, словно магнитом? В страхе за то, что Петра знала – Лихо может навести беду на всю школу?  — Но ты же знаешь: они не поверят ни тебе, ни уж тем более мне. Люди верят только в то, во что сами желают верить. Они будут отрицать очевидное, просто потому что так удобнее.

Петра не шутит, когда она говорит о том, что следующий ее побег будет другим — с первого дня, с того самого момента, как ее настигла очередная неудача Петра стала думать о том, когда и как предпримет следующую попытку. Сбежать из этой школы, сбежать из страны, просто сбежать, не оглядываясь и не оставляя за собой следов. Петра была упрямицей, каких поискать — она не отступится, она никогда не отступается и не пасует перед обстоятельствами. Усмешка мужчины лишь заставляет Петру гордо вскинуть подбородок и усмехнуться в ответ. Она догадывается, что Ярослав теперь захочет ей помешать, но что же, они еще посмотрят, чье желание окажется сильнее.

Некоторое время в нужном им обоим направлении Петра идет молча, кажется, она глубоко погрузилась в свои мысли и не слышит, что именно говорит ей наставник, но со слухом у Петры все в порядке. Она ловит каждое слово. — Какие, например? — обернувшись, спрашивает Петра. Она на мгновение останавливается и, чуть склонив на бок голову, смотрит прямо в глаза Ярославу, совершенно не стесняясь той непозволительно короткой для ученицы и наставника дистанции, что разделяла сейчас их. — Умру я — ты дотащишь меня до школы. Ты, — Петра невольно усмехается, — мне придется тебя катить. Или ты надеешься, что само Лихо соизволит объявиться с повинной на глаза директору?

Снова обернувшись, девушка продолжает путь. Петра идет уверенно, словно совершенно не сомневается в выбранном пути, и это действительно так. Петра хорошо знала лес, и этот и, в целом, любой другой. Она знала, как вести себя в лесу, знала, как не заблудиться, знала очень многое. Слова мужчины все еще звучат у нее в голове. Иностранка. Вот значит как? Плохо быть иностранкой? Вот что о ней думает всякий. Она другая, чужачка, не похожая на своих. А что же он? Что не так с ним? Что это значит — еще хуже?

— Потому что, — на сей раз не останавливаясь говорит Петра, Мне не нравится это место, а оно не желает принимать меня.— мы с тобой оба не те люди. Со мной-то ясно — я иностранка, а с тобой что не так? — прямо спрашивает Петра. Конечно, она знала, какие сплетни ходят по школе. Имеющий уши да услышит. Но то были всего лишь сплетни, а им Петра предпочитала не верить.

Некоторое время Петра продолжает пусть, пока не понимает — они пришли. Вот оно, то самое место, место, где словно проведена невидимая черта, место, где словно встречается два разных мира. Там не светило солнце и не дул стуженый осенний ветер, там не пели птицы — там не было вообще ничего.

— Я сказала, что мы пришли. Дальше я не успела зайти. Потому что, — Петра говорит тихо, спокойно, почти шепотом, — что-то помешало мне. — Петра озирается по сторонам, невольно обратив внимание на то, что Ярослав все еще держит ее за руку. Она чувствует, что они оба переступили сейчас черту. И не одну.

— Но этого место вчера здесь не было. Точнее я не смогла сюда попасть. А потом появился ты. — Петра, отпуская мужскую руку, идет вперед, дальше, к центру большой странной поляны.

Отредактировано Petra Zlateva (2025-10-18 23:55:55)

Ее слова вызывают у мужчины странную усмешку — такую, будто бы разговоры о смерти для него все равно, что последние новости обсудить. Петра замечает это, но продолжает идти дальше. Место, к которому они приближались, необъяснимым образом не нравилось Петре, оно вызывало не страх, не сомнения в том, что ей стоит вслед за Ярославом все идти и идти дальше, а что-то еще — неприятие? Смутное сомнение, словно бы она вступала на чужую территорию, переходила черту. Что же, Петра знала, что это так и есть — они обговорили цель их не запланированного визита в лес, но ощущения эти были другого рода, словно что-то физически не хотело ее впускать, а Петра упорствовала, упрямо шла вперед, напролом.

— Вот как, — только и замечает Петра, ничем не выдав ни своего удивления, ни подобия состраданию — не легко, должно быть, вернуться с того света и пытаться продолжить нормальную жизнь на этом, — значит я просто твоя наживка, — усмехаясь собственной догадке, Петра продолжает идти вперед. Ей хочется сказать что-нибудь еще, но Петра не успевает. Петра останавливается, присматриваясь и прислушиваясь, но если звуков нет совсем никаких, странные ощущения лишь усиливаются, давят, словно бы ей на грудь положили тяжелый камень — никогда и ничего подобного Петра раньше не испытывала. Петра останавливается всего в двух шагах от дерева — старого, почерневшего, единственного на всю поляну, голос Ярослава, точнее что-то в этом голосе заставляет ее послушаться и обернуться. — А чего ты ждал? Прогулки по осеннему лесу? — оказавшись в стороне, с ноткой возмущения язвительно замечает девушка. Он сам ее сюда привел, сам попросил помощи, сам использует как живую наживку, а теперь...

Этот запах, сначала чуть заметный, еле слышный, становится все сильнее, сильнее и сильнее, наконец настолько сильным, что комом стоит в горле. Сладковатый, гнилой, и в то же время тяжелый, тошнотворный, с металлическими нотками — медью, кровью, влажной землей. Он будто змеей, против воли Петры, вползал в ноздри, лип к небу, оседал на языке. Петра сделала вдох, невольно пытаясь продышаться, но толку от этого не было — воздух вокруг дерева, по всей поляне, был уже пропитан этим смрадом, весь до последней капли. С каждым шагом ближе к дуплу запах становился гуще, будто туман, через который нельзя пройти без следа. От Ярослава ее отделяло всего не больше десятка шагов, под ногами чавкала гниющая листва, а в ней — что-то еще, мягкое, вязкое, словно сама земля пыталась удержать то, что скрывалось внутри дерева. Петра знала, что все это плохо, чувствовала, понимала, но страха — именно страха — не было. Она чувствовала, как с каждой секундой этот запах вползает под кожу, будто пытается остаться в ней. Она чувствовала, что происходит что-то еще. В груди поднималось знакомое ощущение — не страха, а холодного, отчетливого неприятия.

— И что мы теперь будем делать? — Пестра смотрит на мужчину внимательно, а потом посмотрела на дупло внимательнее, и ей на миг показалось, что в черноте дерева что-то шевельнулось. Все только начинается, Петра понимала — это еще не конец, не так-то просто им теперь будет вернуться в школу. Пути назад уже нет.

Что-то странное было в том, как легко ей было разговаривать с Ярославом, как легко доверять и доверяться мужчине. До совсем недавнего времени Петра не обращала на никого никакого внимания, ровно как и на всех других — преподаватель, для которого она чужачка, взбалмошная иностранка, дочь известного человека. Едва ли Петра была заметна на его уроках, едва ли проявляла недюжинный интерес или особенный талант. Что-то изменилось — Петра смотрела на мужчину иначе, с любопытством, интересом, с желанием копнуть поглубже и узнать побольше. Петре хотелось ему помочь, хотелось вполне искренне — поэтому она пошла сюда, а не из чувства благодарности или долга, поэтому стояла сейчас, не без труда сдерживая рвотные позывы. Как хорошо, что она забыла поесть...

— Леший, — тихим, поникшим голосом соглашается Петра. Узнавание дается непросто — тело, останки, выпавшие из дупла, обретают вдруг личность — кого-то, кто совсем недавно был жив, говорил, что-то чувствовал, был, пусть и своеобразно, но все же всегда добр к ней, и даже заботлив. Петра знала — это Леший не выпускает ее из леса, это он водит ее кругами, заставляя, поплутав, возвращаться. Упрямство брало верх, Петра снова и снова пыталась бежать, но снова и снова возвращалась в школу.

— Хорошо, — соглашается, на этот раз без всяких возражений, Петра. Что-то ей подсказывает, что именно сейчас стоит сделать так, как хочет Ярослав — черт знает где разыскать Ягу, рассказать той обо всем. От чего-то Петра уверена, та поверит — поверит и не усомнится. Петру ловили на побеге, но никогда не ловили на лжи, никто не обвинил бы ее в подобном. Если бы только хотел ей верить.

Петра собирается бежать, бежать что есть сил, но не может. Лес не пускает ее, земля не пускает ее, превращаясь в болото — густую тягучую жижу, что заползает ей в сапоги, ледяным холодом тянется вверх по коже, сковывая и обездвиживая. Петра дергается, сопротивляется, ей почти удается выбраться, но нет — то, что держит ее оказывается куда как сильнее. Петра ловит посох, но это не помогает — магия не работает, не работает ее кольцо, ничто не работает, или просто у Петры не хватает сил и умения использовать магию в этом странном месте.

Петра видит медведя, и ноги ее вдруг освобождаются изо тьмы, она делает шаг, еще шаг, но тут тьма наваливается на нее, поглощая. Петра не успевает ни воспротивиться, ни закричать — воздуха не хватает, затхлый, сладко-гнилой воздух, заполняет легкие, лишая Петру голоса. Она оказывается в темноте и тесноте, Петра бьется что есть сил, но и это не помогает — со всех сторон ее что-то сдавливает, и все, что может Петра — биться и пытаться кричать. Руки царапаются обо что-то, Петра понимает — это дерево, и догадывается — она в дупле, в том самом дупле, где только что было тело лешего. Все еще пытаясь выбраться, она ударяется лбом о на удивление крепкую древесину — тонкой струйкой по лицу течет что-то липкой, в темноте Петра не видит, но может лишь догадываться, что разбила лицо. Что-то подсказывает ей не останавливаться, сопротивляться, искать выход, но выхода Петра не видит — только густую, плотную, осязаемую тьму со всех сторон. И запах, этот ужасный запах.

Дышать становится все сложнее, Петра больно дышать — боль почти невыносима, словно кто-то или что-то давит ей на шею, Петра чувствует это физически. Она больше не может кричать, не может сопротивляться, ей не хватает воздуха, чтобы сделать вдох, не хватает сил, чтобы попытаться вцепиться руками в чужую руку, железной хваткой сжимающей ее шею. В глазах темнеет, Петра не сразу понимает, что темнота эта — последние всплохи ее сознания, а потом все обрывается. Сколько это длится — Петра не знает и никогда не вспомнит. Может быть мгновения, а может быть минуты. Чьи-то голоса зовут ее, зовут приветливо, почти ласково, на все лады манят и манят за собой. Петра слышит их так отчетливо и близко, что, кажется, стоит только руку протянуть, и сотни рук потянутся ей в ответ. Это будто бы привлекательно, но слышится Петре и другой голос — знакомый, в отличии от десятков других голосов. Что-то заставляет ее сделать глубокий вдох, и Петра открывает глаза.

Дышать становится легче не сразу — воздух будто режет легкие, обжигает, впивается в горло так, что Петра непроизвольно кашляет, роняя голову ему на грудь. В ушах еще звенит, а тело будто не ее — все ломит, ломит до тошноты, и боль в шее, будто кто-то вонзил туда раскаленное железо, не отпускает. Она судорожно втягивает воздух, хватая его, как утопающая, и только через несколько мгновений понимает, что Ярослав рядом. Мир вокруг погружен в ночную тьму, почти непроглядную, но Ярослава перед собой она видит хорошо и отчетливо, и вместе с этим почти сразу наваливаются на девушку и остальные воспоминания — они были здесь, они пришли сюда, чтобы доказать другим, что Лихо действительно пробудилось.

Резким движением Петру вынуждают оказаться на ногах. Она все еще тяжело и жадно дышит тяжело, но взгляд становится увереннее, яснее. Кожа под пальцами холодная, Петру знобит, но в ней появляется сила. От прикосновения к древку палочки — у нее было и кольцо, но палочка все еще оставалась более привычным и знакомым инструментом для Петры, по телу проходит толчок, будто сильный разряд, и Петра слышит, как глубоко в ней отзывается сама магия.

Она делает глубокий вдох.

— Помню, — голос Петры звучит глухо и устало, но в нем уже определенно есть сила. Та самая, что приходит не от спокойствия, а от отчаянного осознания: если не сейчас, то всего остального не будет уже никогда. У них всего один шаг, да и тот — весьма призрачный. Петра вытягивает руку вперед, чувствуя, как пальцы все еще дрожат от напряжения. Палочка в руке мгновенно отзывается, будто живая. Первое заклинание выходит почти само: воздух вокруг загорается, вспыхивает коротко и ярко, отбрасывая волной тепла ближайших мавок. На мгновение Петре приходится сощуриться, чтобы и самой не быть ослепленной. И надо уходить, потому что болотистая почва под ногами вот-вот загорится. Со следующим заклинанием из палочки Петры взрывается ослепительный белым светом, прожигая тьму, как ножом. Земля вокруг дышит, блестит, охватывается за их спинами языками пламени, и тени пятятся назад, шипя.

Все, что может сейчас Петра — сконцентрироваться на магии, которой владеет и просто идти вперед, собрав все свои силы, собрав все свои знания, смелость и желание выбраться отсюда если не целой и невредимой, то хотя бы живой. С каждым шагом идти становится все сложнее, Петра буквально физически ощущает это — как силы покидают ее, как все тело пронизывает цепкий, ледяной, не похожий на природный холод. Это не мороз — Петра привыкла к морозам и не боится их, этот холод другого рода. Никакая магия, никакие мысли не заставляют ее согреться. Петра слышит голоса, что манят, зовут за собой на всех знакомых ей языках. Не слушать их, не поддаваться, просто идти дальше, не опуская палочку. Дышать становится тяжело, а затем и больно, каждый вдох требует сил, которых у Петры осталось не так уж и много. Но сдаться сейчас она не может, и Петра упрямо идет вперед, как ей кажется — целую вечность, хотя на деле это всего лишь шаги. Петра всегда была невыносима упряма, это не всегда играло ей на руку, но не сейчас.

Лес словно горит огнем, и они идут, окруженные этим пожарищем. Будь Петра чуть более труслива — не смогла бы ступить и шагу, но Петра не трусиха. Эта ночь определенно станет самой странной ночью в ее жизни, по крайней мере сейчас Петра в этом не сомневается. Она запомнит, как крепко держалась за руку Ярослава, как цеплялась за это ощущение живой близости в совершенно мертвом мире, и как потом закручивается в знакомом ощущении воздух и все исчезает. Петра уже не видела того, как суетятся вокруг них люди, как тяжело и больно ей дышать.

Сознание обрывается так резко, будто кто-то выбивает из нее остатки жизни. Нет ни света, ни тьмы — нет вообще ничего, только пустота, бесконечно глубокая, вязкая, хищная. Петра не чувствует тела, не чувствует боли, ничего не слышит и не видит, все, что она чувствует — где-то далеко, за гранью, она словно тянется, и не может дотянуться. Петра чувствует только отдаленную тяжесть — как будто кто-то положил ей на грудь валун. И потом вдруг — движение, резкое, неприятное, болезненное: ее как будто вытаскивают наружу, из какого-то липкого, холодного нутра мира, которому она принадлежать не должна. И снова ничего.

А потом — яркий свет. Петра не видит его, сначала — просто чувствует. Такой яркий, что в первый миг кажется, что это все еще огонь того странного леса, в котором они были с Ярославом. Еще не открыв глаза, не придя до конца в себя, Петра думает о нем. Он же жив? С ним все хорошо? Петра снова чувствует свет, а еще — воздух. Резкий, чистый, холодный, почти больной. Это все не магия, не то обжигающее пламя. Дневной свет.

Еще до того, как она открывает глаза, Петра понимает: уже день. Только вот какой день? Где она и как давно уже здесь? Что с ними случилось? Петра помнит ту ночь отлично — помнит запахи, стоящий во рту привкус, помнит мертвого Лешего. А потом — ничего. Ее веки дрожат, как у человека, который слишком долго спал в неподходящем месте, но она явно в постели. Воздух пахнет не гарью, не болотом, не мертвой водой — зельями. Горькими, сладкими, узнаваемыми травами. Пахнет чистотой. Пахнет больницей. Петра понимает, что она в больнице, которую местные называют как-то иначе, она все не привыкнет говорить правильно.

Голова будто налита свинцом. В горле — сухость, ни капли влаги, Петра хочется пить, и для этого приходится открыть глаза. Шея болит так, словно ее действительно схватили ледяной рукой. Попытка вдохнуть приводит к резкому, острому толчку боли под ключицей. Ребра ноют, тело ломит — но это все вполне терпимо.

Петра пытается поднять руку, словно тянется куда-то, и только сейчас чувствует на себе чужую ладонь, теплую, крепкую, тяжелую. И знакомую.
У изголовья — он, Петра выдыхает словно с облегчением, увидев Ярослава. Она не сможет уже забыть той ночи. На лице мужичины усталость.

— А я думала, что мы умерли, — Петра пытается резко сесть, но тело не слушается.

Петра возвращается в сознание рывками, и это почти болезненно. Словно что-то мешает ей полностью прийти в себя, манит обратно, в небытие, где она словно плавала по волнам океана. И все же сделать шаг назад, ступать за заветную черту не выходит и Петра остается здесь. Яркий свет больничной палаты,слишком белый, слишком живой после той мертвой черноты, где она только что была, первые секунды кажется неприятным, он режет глаза, вызывает слезы, и Петра инстинктивно зажмуривается, будто кто-то ударил ее по лицу. Но глаза быстро привыкают. Потом приходит ощущение тела: тяжесть в конечностях, слабость, ломота. Голова будто налита свинцом, шея — туго стянута чем-то невидимым, и уже от этого одного ей становится дурно. Петре кажется, что она все еще задыхается, как тогда, в дупле, пальцы все еще ощущают его хватку. Отрадно, радостно видеть ей сейчас, что Ярослав жив и даже кажется вполне здоровым. Что же случилось с ними? Что случилось с ней, почему он сидит у ее постели? Петра хочет вдохнуть глубже, полной грудью, и резкая режущая боль напоминает, что она живая.

— Как будто меня разорвали на части, а потом долго собирали обратно, — чуть задумавшись, отвечает Петра. Вместе с тем, она бы не сказала, что состояние ее отвратительно, физически она, кажется, вполне здорова, должно быть даже достаточно здорова для того, чтобы не сегодня так завтра вернуться к обычной жизни. Только вот сможет ли она так быстро вернуться к ней морально? Стоит прикрыть глаза, и в  темноте под веками тут же вспыхивают огненные языки, Петра снова ритуалы, волны света, искаженные нечеловеческие лица, черные руки, тянущиеся из воды, слышит запахи, которых нигде больше в мире не встретишь. Петра помнит, как все было, почти как наяву она видит, как Ярослав тащил ее через пламя, как держал ее за руку, пока весь мир вокруг пытался их поглотить. Как исчезало ее собственное дыхание.

— Только тебя это и заботит, — Петра редко слышала подобные слова. Почти никогда, если быть честной. И уж точно не от людей, что были ее семьей. Петра не привыкла быть ни важной, ни нужной, ни даже сколь-нибудь интересной сама по себе. Как средство насолить другому, как занятный выставочный экземпляр, как угодно еще, но не просто так. Странно слышать такие слова от Ярослава, ощущение, что разливается внутри — теплое и приятное, будто воздух становится теплее, плотнее. Слова, которые она не ждала услышать, задевают что-то у нее внутри, то, что обычно закрыто на все запоры. Петра знает, очень хорошо понимает, что чувство это стоит задушить в зародыше, ради их общего блага, но что с того знания? Петра уже не может и, если признаться себе самой — не хочет.

— Сколько времени прошло? Что было потом, когда мы вышли? Что случилось с тобой? — спрашивает Петра. У нее много вопросов, и не меньше — догадок. По мере того как голова проясняется, начинает собираться совсем иной хор мыслей. И самой правдивой из них, к сожалению, является не та, что она жива, и что Ярослав жив, а та, что их возвращение не прошло бесследно. Истина всегда была том, что они не сумасшедшие, не фантазеры, не дети, ищущие внимания. Истина была в том, Лихо реально пробудилось, что тьма прорастает глубже, чем кто-либо желает признать. Но ведь это и делает правду неудобной. Их правду не пожелали признать однажды, что же должно было измениться теперь?

— Сколько мне еще нужно здесь оставаться?

Отредактировано Petra Zlateva (2025-12-07 19:34:02)