Свадьба все же состоялась. Петра не была столь наивна, чтобы верить в чудо и в то, что кто-то или что-то вдруг отменить это событие, расторгнет навязанный ей союз, что все происходящее с ней в последние месяцы окажется кошмаром, дурным сном — но нет. Каждый день приближал ее к свадьбе, которой Петре хотелось избежать любой ценой, но выбора ей не оставляли. Нежеланная ею свадьба состоялась тридцать первого января — зима стояла неподвижно, будто сама природа застыла в ожидании конца, в воздухе висела изморозь, тонким инеем покрывающая ветви старых деревьев, что виднелись из ее спальни. Белый снег был ровным и чистым, как саван. И Петра, стоящая в своем бледном, почти серебристом платье, чувствовала себя невестой только по названию. На деле — покойницей. Еще за несколько недель до свадьбы она уже все решила. Ночью, после всех этих безумных поздравлений, танцев и разговоров, она или отравит его, или — если не сможет — отравится сама. Маленькая бутылочка ею лично сваренного зелья была хорошенько спрятана в надежном и одном только Петре известном месте. Она была  ее освобождением, ее гарантией, что больше никто не заставит ее делать то, чего она делать не желает. И даже дышать, если она этого не захочет.

Поместье ее будущего мужа, старинный огромный замок в пригородном Лондоне, было похоже на черный замок из детских кошмаров: наверное, таковым он на самом деле вовсе не был и Петра придумала это, не давая никаких шансов понравиться месту, что должно было стать ей домом. Дом — абсолютно странное место в жизни Петры, ни одно место она не считала домом в полноценном понимании этого слова. Как и свою семью никогда не считала нормальной семьей, как и... Теперь уже это было не важно. Петру раздражали старинные живые портреты на бесконечных широких лестницах, где глаза не ее предков следят за каждым ее шагом. Все вокруг казалось чужим и холодным — даже разожженные во всех комнатах без всякой экономии камины не грели. Они просто горели, исполняя свой долг.

И все же, как не хотелось Петре, чтобы время тянулось подольше, день ее свадьбы настал. Все сливалось воедино, Петра не помнила, как шла по ковровой дорожке, кто и что говорил, как смотрели на нее гости, как звучали их клятвы. Клятвы. В чем она могла поклясться мужчине, которого боялась даже представить рядом с собой? Петра была опустошена и все, что она сейчас чувствовала — тяжесть свадебного платья, которое пришлось ушивать буквально вчера, потому что то стало ей велико, и тошнотворный запах лилий. Это был день, к которому она не имела никакого отношения. День, решенный за нее. Сценарий, написанный другими. Пока что. Жених — ее теперь уже муж — стоял рядом, высокий, поджарый мужчина лет пятидесяти, с идеально выбритым лицом и усталостью в глазах. Он держал себя прямо, говорил правильно, улыбался спокойно. Он обнимал Петру, и от этих объятий ее тошнило.

Когда она впервые увидела его — сердце остановилось. Ярослав. Он стоял в стороне, у колонны, среди приглашенных, никого из которых Петра не знала лично — это были не ее гости на ее свадьбе. Ее гостей здесь не было вообще, что, впрочем, не делало это удручающее для нее торжество еще более мрачным. И все же увидеть не просто знакомое лицо в толпе гостей, увидеть его лицо — это было как ударом под дых, ее дыхание сбилось, мир Петры качнулся в очередной раз.
Что он здесь делает? Зачем пришел? Зачем — после всего? После письма, которое выжгло ее изнутри? На миг ей захотелось ударить его, закричать, спросить — почему. Но она просто развернулась и ушла — взгляд Петры говорил за нее сам. Что еще ей оставалось думать, если за те многие месяцы, что прошли с того злополучного дня, единственное письмо, которое она получила, было прощальным? И все же как не пыталась Петра не думать о любимом мужчине, мысли то и дело возвращались к Ярославу. Зачем он здесь? Если он хотел увидеть, как она ломается окончательно — что же, пусть видит.

А потом все закончилось и их оставили вдвоем. Петра знала, что многие гости остались, чтобы завтра продолжить этот праздник жизни и знала, что никакого праздника завтра не будет. Она не позволит. В этой части замка она еще не была, в этой же комнате, теперь их спальне, все было ей противно — мебель из красного дерева, тежелый полог кровати, нити жемчуга на декоративных подушках. Когда дверь наконец открылась, Петра вздрогнула, не от страха — от звука, от того, что тишина закончилась.

— Ты выглядишь усталой, — сказал ее муж тихо, как будто с добротой. Он не был к ней недобр все эти месяцы, но Петра знала, что за этим скрывается не больше, чем просто сделка. Ее продали и ее же купили. Она — просто очень дорогое вложение, и она — шанс обзавестись наследниками. Как жаль, что ничего не выйдет.

— День был слишком долгим, — внутри было пусто, даже гнев ушел. Где-то глубоко, за этим оцепенением, жила только мысль: если не он — то я. Осталось только дождаться. Маленький пузырек с бесцветной жидкостью давно был растворен в бутылке дорогого вина. Петра знала его цену — она сама сварила этот яд . Пузырек-то был крошечный, но яд в нем — безмерный.

— Ты такая красивая, — мужчина подошел  к ней ближе, и тишина разорвалась: шелест ткани, платья, что он пытался снять, скрип паркета, треск огня, Петра отступила — резко, скорее по инерции, будто тело само знало, что делать — сопротивляться.

Петра помнила их предыдущую встречу, это казалось сумасшествием, бредом — она и в самом деле в тот день чувствовала себя прескверно и, сбежав под удивленные взгляды жениха и гостей, слегла с жаром и простудой. Британские целители не так-то быстро поставили Петру на ноги — организм, утомленный происходящим, что было сил сопротивлялся лечению, и в итоге Петра не выходила из спальни добрые две недели, а когда вышла... А когда вышла, все вернулась на круги своя. Снова бесконечные примерки платья, в котором она отказывалась смотреть даже на собственное отражение, приемы, попытки ее жениха познакомить ее хоть с кем-то, кто понравился бы этой "заморской принцессе". Ему было невдомек, что этому не бывать — не бывать по той простой причине, что Петра больше жизни хотела сбежать из Лондона, с чертовых островов, сбежать подальше от отца, будущего мужа, ото всех, кто имел хоть какое-то отношение к ее прошлому и настоящему. Никогда еще Петра не ощущала так остро, что ее жизни ничего не стоит. Ни для матери, которая и не пыталась вернуть ее, ни для отца, который распоряжался ей как имуществом, ни даже в ее собственных глазах.

Он наступал и наступал на нее, и Петра понимала зачем — очевидно, ее муж хотел ее, хотел так сильно все эти месяцы, что намеренно назначил дату свадьбы так скоро, как только мог, чтобы это не вызвало подозрений и грязных сплетен. Он не знал о ее прошлом, не знал о том, как и почему ее забрали из школы — он ничего не знал, отец прямо сказал ей об этом. И теперь Петра знала, чего от нее ждут. Только вот у нее были другие планы.

Все произошло слишком быстро. Мир словно дернулся, как разорванная надвое завесе, мужчина, нависший над ней, поваливший сопротивляющуюся, шипящую Петру на кровать — их брачное ложе из красного дерева — вдруг отпрянул от нее. Она не сразу поняла, что происходит. Только видела, что на пороге стоит он — Ярослав. Такой, каким она боялась его вспоминать: она снова задается вопросами откуда он здесь и зачем пришел, что теперь хочет от нее?
Муж повернулся, не успев даже произнести ни слова — и в следующую секунду комната будто взорвалась невидимой силой. Огонь в камине дрогнул, потух, и разгорелся снова, воздух словно застыл — молчали все, ни звука, ни дыхания. Петра торопливо садится, растирая плечи, на которых чужие мужские руки в миг оставили яркие крупные синяки, не в силах ни крикнуть, ни пошевелиться, Петра молча наблюдает за происходящим. Все происходящее казалось кошмаром, в котором она видит обоих — мужчину, рухнувшего на пол, и того, кто стоял над ним, молчаливого, с мрачным лицом и глазами, в которых пылала какая-то бездна. Никогда еще Петра не видела такого взгляда.

— Что… — Петра не знает, сколько времени она молчит прежде, чем заговорить. Но когда начинает говорить — голос Петры звучит так, что она едва узнавала сама себя. — Что, явился, чтобы напомнить мне напоследок, что все женщины — подлый народ? — Петра помнит эти его слова, практически первые, адресованные ей лично. Значит, так он все это время о ней и думал? Значит все, что между ними было, не имело значений? Ярослав просто воспользовался ею, чтобы сломать, потешиться, отомстить всем женщинам через нее одну? Значит вот она — цена их любви?

Она бросилась на него, внезапно, почти вслепую — не из ненависти, из отчаяния, которое вдруг с такой силой накрыло Петру, что вся ее сдержанность, показательно спокойствие, которе так нравилось чертовым британцем, растворились без следа.

— Это все из-за тебя! Из-за тебя, слышишь?! Ты даже не пытался меня найти! Не искал! Решил, что можешь просто написать письмо и все?! Попрощаться одним чертовым письмом?— Петра не кричала — даже сейчас она понимала, что их могут услышать, и все равно слова летели, резали, острые, как стекло, — Я ждала тебя! Я верила! А ты… ты просто ушел! Ты ничего не сделал, ничего! Просто бросил меня, использовал и бросил! Конечно, я же женщина, нас спасать нечего! Что, радостно было наблюдать, как этот старый козел меня лапает? Так чего же ты поспешил, он хотел зайти еще дальше.
— Петра, не сдерживаясь больше, била его кулаками в грудь, пока не устала, потом — просто стояла, глядя снизу вверх, дрожала всем телом. Между ними было слишком много — злости, любви, вины, предательства. За окном бушевала вьюга, а в комнате пахло снегом, пеплом и чем-то еще — тем, что уже нельзя было остановить, наверное, так пахла сметь, но это от чего-то совсем не волновало сейчас Петру. Мертвый муж больше никогда к ней не прикоснется.

— Подлец, — единственное, что может вымолвить Петра, глядя на Ярослава. Петре казалось, что она попала в эпицентр бури — урагана, что закручивал его, взвинчивая эмоции до предела. Никогда она еще так не злилась, никогда еще не испытывала подобного — унижения и горечи, страха и нездоровой радости, отвращения и удушающей любви одновременно.

— Ничего я не решала! — выдохнула Петра, слова ее были полны возмущения, Петра все продолжала и продолжала говорить, осыпать Ярослава ударами кулаков и обвинениями, которых так много скопилось у нее за эти бесконечно долгие месяцы. Петра все продолжала, пока ее не окатило потоком холодной воды, и теперь ледяные струи катились по ее лицу, по шее, пропитали платье. Ошеломленная, она стояла, не моргая, глядя прямо на Ярослава. Сначала — просто молча, ошеломленно, с раскрытым ртом, с дыханием, сбившимся от слов, попыток достучаться до него, и от шока.

— Ты… — едва слышно, почти шепотом, когда его пальцы сжали ее плечи, заговорила Петра. Она дренулась, вздрогнула, попыталась вырваться, но безуспешно. — Ты делаешь мне больно, — повторила чуть громче, глядя прямо ему в глаза, уже не испуганно, а с нарастающей яростью.

Она задыхалась от собственных слов, от обиды, накопленной за месяцы. Голос дрожал, но звучал твердо:

— Ничего я не решала! Думаешь, у меня был выбор? Думаешь, меня кто-то спросил?— она коротко усмехнулась, но в смехе не было ни капли веселья, только бесконечная горечь, — Меня просто продали ему, как вещь. Отец сказал: так будет лучше. — она почти сплюнула последнее слово. — Он велел улыбаться и благодарить судьбу. Клянусь тебе, я сопротивлялась. Но ты не знаешь моего отца. Рассказать тебе, на что он способен? — холодно предлагает Петра. Он должен знать, однажды Ярослав видел ее отца. Но он — всего однажды, а Петра с ним жила. Петра шагнула назад, все еще дрожа, вытирая ладонью воду со щек.

— Почему же, — губы Петры дрогнули, будто она вот-вот снова или закричит, или заплачет, но девушка оставалась на удивление спокойной, — Всего одно письмо. Одно, Ярослав. Где ты писал, что все кончено. И чтобы я не ждала бы. Не искала. — Петра говорила вкрадчиво, совсем тихо, а потом быстро пошла к туалетному столику, где в красивой резной шкатулке, вмещавшей в себе куда больше, чем могло показаться на первый взгляд, хранилось то самое письмо. Единственное, что она получило. Единственное, что у нее оставалась на память о человеке, исполосовавшем шрамами ее сердце. — Я запомнила каждое слово. Вот, можешь почитать, — Петра протягивает мужчине письмо и, развернувшись, уходит к кровати. Что ей теперь делать? Что теперь делать им? Она так и не успела раздеться — муж, или как теперь следовало называть лежавшего на полу мертвеца, так спешил, что завалил ее на кровать прям в подвенечном платье, и теперь Петра задеревеневшими пальцами расстегивала на себе многочисленные мелкие крючки и застежки. Чертово платье. Она никогда бы себе такое не выбрало. Опомнившись, Петра чуть трясущимися руками тянется к палочке, и тяжелое платье с шелестом спадает с нее.

— Его надо уложить в постель, пока он еще...— тихо, сдавленно, кивнула на тело мужа, подавив в себе желание пнуть его. На миг она замерла, словно сама испугалась того, что сказала. — пока его тело еще не окоченело. — губы девушки дрогнули, голос стал ниже, глуше, но Петра быстро взяла себя в руки. — Утром домовики придут нас будить и… обнаружат. — Петра выдохнула. Ей все еще казалось, словно все это происходило не с ней, было каким-то дурацким сном, затянувшимся кошмаром, но нет — эта омерзительная реальность была теперь ее жизнью. Петра не могла описать словами то, что чувствует — да и кому бы она описывала? Собственный отец подал ее, совершив, очевидно, самую выгодную в своей жизни сделку, мать даже не пыталась этому помешать, а мужчина, которого она любила...  — Помоги мне, если уж начал. Или уходи, Ярослав. Просто уходи.

Петра стояла тихо, молча наблюдая за тем, как мужчина читает письмо. Очень постепенно, еще до того как он скажет ей об этом, в Петре зарождаются сомнения и догадки. Она думала об этом и раньше, но что с того? Чем помогут мысли, когда на руках у тебя нет никаких доказательств, когда человек, которого успеваешь полюбить и которому успеваешь довериться, исчезает бесследно? Он искал ее. Эти слова эхом звучат в сознании Петры — ей так хочется верить Ярославу, но доверие — тоньше хрупкого стекла, а у Петры с ним всегда были проблема. Одиночество для нее было не внезапным чувством, а скорее образом жизни: Петра к нему привыкла. С детства ее делили между домами, между фамилиями, между странами, между амбициями двух людей, которым не было до нее, по большому счету, никакого дела. Мир не был к ней жесток, конечно нет — Петра холили и лелеяли, у нее было все и даже больше, но не ради нее самой, не из большой любви, а просто чтобы задеть другую сторону, чтобы доказать свое превосходство так ненавистной другой стороне. Петра очень рано усвоила, чего ждет каждый из ее родителей, усвоила, что ребенок мог быть и игрушкой, и одновременно товаром, и что никто всерьез никогда не спрашивал, чего хочет сама Петра. Это знание, отложившееся в ней, сделало ее собой — искусно скрывающей любые чувства под видом гордости.

— Мой отец, — Петра криво усмехается, — ты не знаешь его. Он как никто другой умеет делать больно, — и ей он тоже сумел сделать больно. Он же знал, что испытывает Петра к Ярославу, знал и потому сделал все, чтобы ее привязанность и любовь сошли на нет. ДЛя нее же привязанность к Ярославу была странной и хрупкой радостью: впервые кто-то видел ее не приложением к фамилии, не поводом для спора и очередных баталий, а просто ее саму, человека — Петру. Он был тем, кому была нужна и интересно именно она, а не выгода. Именно поэтому, когда он ушел, как была много месяцев убеждена Петра, оставив письмо, холодное и окончательное, расставившего все точки, Петра почувствовала не только потерю, но и предательство особого рода. Она перечитывала те строки, пыталась вытянуть из них смысл, постепенно выучила письмо наизусть. А потом прошли не недели, а месяцы, и все ее надежды растворились окончательно.

Петра действовала машинально, помогла переодевать покойного не от холодного цинизма, а потому что хотела, чтобы хотя бы внешне все выглядело достойно, хотела, тобы никто и ни о чем не догадался. Ее руки чуть заметно дрожали, но делали то, что нужно: ночная рубашка, аккуратно расправленная, кто вообще носит ночные рубашки? Пуговицы — застегнуты, Петра смотрела на тело мужчины — оно теперь было в постели, лежало так, будто тот просто спит. Петра молчала, и в этом молчании, пользуясь тишиной, она думала о том, как близко к краю стояла всю ночь она сама. Близко как никогда. Это должна была быть она, а не он, или они оба...

— Нельзя прямо сейчас, — тихо, спокойно, будто бы они обсуждали прогулку, замечает Петра. — Кто-нибудь догадается. И что тогда? Я должна буду прятаться? Но меня будут искать и найдут, не сложно будет догадаться, что к чему, — Петра, не отводя взгляда, снизу вверх смотрит на Ярослава. Если бы он только знал, как ей хочется, чтобы его слова были правдой. Если бы он только знал, как ей не хочется оставаться одной.

— Вино. В нем яд, — он ведь не забыл, не мог забыть, как хороша Петра в зельеварении — куда лучше простой школьницы, — Я думала выпить его сама, или дать и ему тоже, не важно, — тихо произнесла Петра, но слова прозвучали отчетливо, без тени сомнения или сожаления.  — Он бы не успел ничего поделать. Никто бы не успел. Все эти месяцы я думала о том, чтобы не проснуться утром в клетке, где меня будут выставлять как трофей, с человеком, которой мне откровенно противен,— Петра не отвела взгляда, наоборот — смотрела прямо, с какой-то почти безумной решимостью, будто испытывала его, проверяя, выдержит ли он ее правду, хочет ли он ее вообще слышать.  — Ты не представляешь, что значит быть вещью в чудом доме, улыбаться, когда тебе ломают жизнь.

— Ты всегда был кому-то нужен. Нужен и теперь. А я — нет. И что оставалось мне? — вздернув подбородком, замечает Петра. Она видит, как злиться Ярослав, видит и чувствует, но оправдываться не станет. Петра никогда не оправдывалась, кто, как не Ярослав должен был знать это. Если бы она только знала, что все еще нужна ему, если бы хотя бы заподозрила, что Ярослав ищет ее. Но нет — глубокая убежденность в обратном отравляла ей жизнь лучше любого отлично сваренного яда. Ничто не приносило такой боли, как разочарование, как убежденность в том, что тебя предали.

Но теперь все это было не важно. Важно было здесь и сейчас, и то, что они были друг у друга. Обида и отчужденность быстро тают, исчезая без следа. Петру тянет к мужчине как магнитом, никогда и ни по кому она не скучала еще так сильно, никогда не желала кого-то так же сильно, как желала сейчас оказаться с ним. Все остальное становится вдруг не важно, сходит на нет усталость невыносимо длинного дня, Петра забывает про прикосновения чужих липких рук к ее коже, забывает про то, что хозяин этих самых рук бездыханным телом лежит сейчас в собственной постели. Ей так хочется хотя бы совсем не долго ни о чем не думать — о том, что наступит завтра и обнаружат ее мертвого мужа, о том, что будет потом, о том, как будут смотреть на нее десятки незнакомых глаз. Сейчас есть только Ярослав и Петра прижимается к нему, растворяясь в объятиях. Его слова приносят боль — невыносимо думать о том, что он искал ее, и не мог найти, что он считал ее предательницей, а она никак не могла дать о себе знать, опровергнуть эту ужасную ложь, доказать свою любовь и верность. Невыносимо думать о том, что все это еще не закончилось, и не закончится никогда. Их не оставят в покое, им не позволят так просто быть вместе. Может быть у него и есть надежный тыл — семья, для которой он хорош любым, а кто есть у нее? Мать, которая не потрудилась даже попытаться ее найти и отец, который быстро сообразит, как выгодно продавать единственную дочь престарелым толстосумам?

— Я не знаю, где мы были все это время, — признается Петра. — Отец увез меня в Болгарию, а потом куда-то еще и еще, и снова, потом привез в Лондон и все это началось... — Петра рассказывает и рассказывает, о том, что какое-то время не пользовалась палочкой, о том, что пыталась протестовать и чем это обернулось, о скорой подготовке к свадьбе, умалчивая лишь о решении, которое так разозлило Ярослава.

— Нас будут искать, пока не найдут. Ты не знаешь до конца, на что способен мой отец. У него везде связи и он не пожалеет никаких денег, а когда он поймет, что я сбежала с тобой — сделает все, чтобы искали еще и тебя, — Петра прижимает ладошки к щекам Ярослава, осторожно, нежно, заставляя его посмотреть ей в глаза. Как бы ей хотелось, чтобы он мог решить все ее проблемы, забрать ее отсюда, спрятать ее, заставить поверить, что ничего плохого больше не случится. Но Петра не может не думать о том, что будет после — какая жизнь их будет ждать? — Завтра его найдут. И меня. Мы будем спать в одной постели и я сделаю вид, что ужасно напугана и смущена. Я не знаю, что будет дальше — наверное, сюда заявятся авроры и станут выяснять, в чем дело. Но что они могут мне сказать? Тебя здесь никто не видел, а я... — Петре хочется сказать "не трогала его", но она замолкает, так и не продолжив. — Нам нигде не дадут спокойно жить, но так — хотя бы не будут считать убийцами.

Петра прячет ключ на груди, трансфигурируя кулон — так он всегда будет при ней, и снова прижимается к мужчине. Пальцы касаются его лица, скользят по щеке, по линии шеи — осторожно, будто она сама боится, что прикосновение разрушит реальность или ему может не захотеться ее сейчас, в это время и в этом месте.

— Я скучала по тебе, — шепчет она, и в этих словах нет ни упрека, ни жалобы, только усталость, честность и нежность. — Слишком долго мы не виделись. — Петра плавными движениями расстегивает легко нижнее платье, месте с шелестом ткани уходит все то, что тянуло к земле. Она больше не в ненавистном подвенечном платье. У нее больше нет мужа. Но есть любимый. — Ты был мне так нужен!

Петра не ждет от Ярослава слов утешение, не ждет, что он пообещает ей, что все будет хорошо — она знает, что это не так, знает, что ничего не будет хорошо. По крайней мере не так скоро, не завтра, не сразу. Петре не хочется думать о том, что будет завтра, не хочется заставлять себя вновь и вновь прокручивать в голове события этой ночи — еще не случившей, продумывать, какой она могла бы быть, если бы не... Слишком хорошо и спокойно ей в объятиях мужчины, слишком хочется хотя бы не на долго раствориться в этом чувстве — всеобъямлящем, глубоком, теплом. Петра, будто просыпаясь, подняла на него взгляд — в глазах ни страха, ни смущения, только глубокая, бесконечная нежность, в которой сплелись облегчение и боль. Она знала его уже достаточно хорошо, видела, как он мучается, как рвет себя изнутри словами, будто исповедью. И ей хотелось заставить его замолчать — не из страха, не из нежелания слышать горькую правду, а из жалости, из любви. Петра никогда не забудет эту страшную ночь, никогда не забудет того, что для нее сделал Ярослав.

— Нет, — ее ладони — легкие, прохладные — легли на его лицо, пальцы Петры прошлись по щетине, очертили скулы, остановились у губ. — Не для меня, — Петра все еще не выпускает его лица из своих ладоней, заставляет Ярослава смотреть прямо ей в глаза, как только что она заставлял ее смотреть ему в глаза. — Ты снова спас меня, вот и все, — Петра говорит твердо, уверенно, и вместе с тем — умоляюще. Сейчас ей как никогда нужно и так важно, чтобы и Ярослав ей поверил. Она склонилась к нему ближе, прижалась лбом к его лбу, а потом поцеловала — жадно, будто жила этим прикосновением. Ее губы дрожали, дыхание сбивалось, а в голове не оставалось места ни для чего, кроме него. Все остальное сейчас было не важно — Петру не волновал мертвый муж, завтрашний день. Только огнем разгорающееся желание, не сравнимое ни с чем. Сколько ночей она представляла этот миг, сколько раз просыпалась одна, в холоде и в слезах, слыша во сне его имя. Сколько раз проклинала себя за то, что все еще думает о мужчине, который не желал ее ни знать, ни видеть. И теперь — он здесь.

— Я люблю тебя, — они не признавались друг другу в этом, слишком мало времени у них было, и сейчас Петра не хочет упустить шанс, не хочет жалеть, что не успела, не сказала. Петра снова тянется к нему, сжимает пальцы в его волосах и целует, с той самой голодной страстью, что накапливалась в ней месяцами. Желание затмевает все — страх, что их могут обнаружить, страх, что эта ночь может остаться единственной. Петра забывается и забывает обо всем.

— Мой отец, — начинает было она, но быстро замолкает — это не важно. Она не станет говорить Ярославу, что сделал ее отец когда узнал, что у нее уже был секс, что она выходит замуж не девственницей, не рассказывает, как он был зол и что приказал сделать. Все это не важно — ее единственным мужчиной будет Ярослав. Она скользит ближе, еще ближе, прижимаясь к нему всем телом, ощущая, как под ладонями напрягаются мышцы его спины, как бьется его сердце — живое, отвратительно упрямое, родное. Мир сужается до этой точки — до дыхания, до запахов, до горячей кожи под ее пальцами, на которой от ногтей Петры невольно остаются следы.

Каждое его движение, каждое прикосновение отзывается в ней током — не просто физическим удовольствием, а чем-то гораздо более сильным, чем способна вместить человеческая плоть, это сводит с ума. Петра проводит рукой по его щеке, замирает на мгновение у губ и шепчет:
— Видишь… все остальное — неважно. Только это, — когда он обнимает ее, прижимая к себе, кажется, что пространство между ними исчезает окончательно.

Эта ночь так не похожа на ту другую ночь — единственную, что у них была. Чувствовала ли Петра тогда, что она в безопасности? Опасалась ли того, что их могут обнаружить? Да, конечно. Петра боится этого и теперь, но желание, страсть, адреналин — все это перекрывает страх, делает его незначительным, неважным. Слишком хочется Петре наслаждаться моментом и близостью, слишком хочется продлить эту выстраданную возможность быть вместе. Она далась им дорогою ценою — ценой чужой жизни, и это Петра отлично понимает. Но сейчас Петре хочется не думать об этом, хочется забыться — она целует Ярослава, резко, жадно, как будто хочет вдохнуть его вместо воздуха, впитать, раствориться в нем. Ее пальцы скользят по мужской шее, по плечам, будто ищут точки, где заканчивается он и начинается она — и Петра находят, сейчас они одно целое. Петра знает: завтра она будет одна, совсем одна со всем этим. Очень скоро все может закончиться. Их снова разделят, разорвут. Но сейчас — она чувствует, как его сердце бьется под ее ладонями, и это единственная реальность, которую она готова признать.

Петра отвечает на каждое прикосновение, будто это язык, который они двое изобрели только для себя. Так оно и было, и ее движения становятся все увереннее, и быстрее, и жарче, дыхание — глубже, и в этой безмолвной беседе нет слов, но есть все остальное: благодарность, тоска, любовь. Она не думает, не рассуждает, Петре не нужно думать о том, чего от нее ждут — она просто тянется к нему, подстраивается, как будто они давно уже одно целое, хотя у них было не так уж много времени вместе до. Петра чувствует, как дрожь пробегает по телу, когда его губы касаются ее кожи, на мгновение она зажмуривается, не от страха — от того, что слишком много чувств сразу, и все они переполняют.

Он говорит ей  «Идем со мной…» и Петра чувствует, как от этих трех слов сердце больно сжимается, будто в нем натянута струна, готовая вот-вот лопнуть. Больше всего Петре сейчас хочется послушать его, уйти вместе с ним, сбежать из этого дома и от всех этих людей, забыть сегодняшнюю ночь и все предыдущие дни и ночи как страшный сон, сделать вид, что ничего этого с ними не было — не было долгих месяцев разлуки, не было мертвого мужа, не было не пришедших писем. Петра вдыхает, выдыхает, заставляет себя снова дышать. Так нельзя. Им некуда бежать, где бы они не оказались — им придется прятаться всю жизнь, ей придется прятаться всю жизнь, и какой эта жизнь будет?
— Не сегодня, — пальцы Петры обнимают лицо мужчины — прохладные, заметно дрожащие, Петра обнимает его так сильно, как будто пытается удержать в ладонях тепло, которое не принадлежит ей одной. Она смотрит на него снизу вверх, глаза блестят от влаги и света — то ли от слез, то ли от жара.
— Подожди еще немного,— выдыхает она, едва касаясь его губ губами. — Всего один день, — голос Петры становится совсем тихим — тише шепота, будто она боится разрушить этот зыбкий миг, будто бы Петра боится, что их могут услышать. Сегодняшняя ночь станет их тайной, еще одной общей тайной. Удивительно, сколько общих секретов у них уже есть. А сколько еще будет? — Утром они все обнаружат, и если мы уйдем сейчас — все кончено, нам не дадут спокойно жить. Еще один день, всего один. — Петра просит, почти умоляет. Слишком страшно ей думать о том, что будет, если кто-то узнает о его здесь присутствии, если слишком быстро разгадает загадку. Она не ждет утешений. Не ждет обещаний, не ждет пустых слов о том, что все будет хорошо. Все эти слова были бы ложью, красивой, но ложью. Она знает, что ничего не будет хорошо. Не завтра. Не скоро. Может быть, никогда. Но сейчас, когда его руки держат ее, когда ее дыхание спутано с его, когда их тени сливаются на стене, и тела сплетаются в объятиях — все остальное теряет значение.