Снег ложился мягко, будто нарочно стараясь не тревожить покой зимнего вечера. Он не падал — оседал, как пыль, как дыхание, как память. В этом было что-то почти волшебное.
Доркас остановилась у ворот поместья МакКиннон, вцепившись в воротник плаща, и глубоко вдохнула холодный воздух. В нём чувствовалось всё — соль Северного моря, острые травы, влажный камень и тонкий запах дыма, тянущийся из труб. Воздух был чистый, живой — такого не бывает в городах.
На секунду девушке показалось, что время здесь замерло. Поместье выглядело почти так же, как несколько лет назад, когда они с Марлин праздновали здесь Рождество. Разве что гирлянды на фасаде теперь светились чуть слабее, а снег ложился плотнее. Всё остальное — прежнее: старый камень, вечнозелёные ветви, аромат можжевельника и хвои. Дом казался живым существом — тем, что помнит, ждёт и хранит.

— Pariter lucent, — произнесла девушка тихо, почти на выдохе.

Ворота скрипнули, открываясь, и Доркас шагнула вперёд. Снег под сапогами хрустел ровно, с мягким звуком, похожим на дыхание. Воздух был пропитан тем особенным ожиданием, которое бывает только в канун Рождества — даже если вокруг идёт война.
Из дома доносились голоса — далёкие, приглушённые. Не громкие, просто фон, заставляющий сердце биться чуть увереннее.
Когда Доркас пересекла порог, тепло окутало её, словно старый друг. В доме пахло воском, хвоей и чем-то сладким — наверное, глинтвейном. Девушка стянула перчатки, стряхнула с них снег — капли растаяли мгновенно, оставив на коже холодную влагу.

Холл встретил её светом и покоем. Каменный пол блестел, лестница уходила вверх, украшенная еловыми ветками и красными лентами. На миг ей показалось, что она вошла не просто в дом — а в собственную память. В ту часть жизни, где всё ещё можно было верить в праздники.
Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены мягкие тени. Пламя отражалось в бронзовых канделябрах и зеркале у входа, где мелькнуло её отражение — немного усталое, но всё ещё живое.

В гостиной стояла огромная ёлка, ветви которой чуть посеребрились инеем. На них висели стеклянные шары — старые, с лёгкими царапинами, но от них веяло теплом. На столе — орехи, апельсины, что-то пряное, домашнее. В воздухе смешались корица, гвоздика, цитрус — запах детства. И от этого запаха стало немного больно.

Доркас прошлась взглядом по комнате. Память откликнулась мгновенно: смех, звон бокалов, то, как Сириус спорит с Джеймсом о квиддиче, Лили пытается всех усадить, а Марлин подсовывает очередную кружку какао. Всё это будто осталось где-то рядом — в соседней комнате, за дверью, которую просто нужно открыть.
Девушка провела пальцами по краю стола — дерево было тёплым. Всё вокруг дышало жизнью, но в этой жизни теперь было что-то хрупкое, почти болезненное — словно даже радость здесь научилась быть осторожной.
За окном снег всё так же падал медленно, как будто время не спешило двигаться дальше. И Доркас поймала себя на том, что не хочет, чтобы оно спешило. Пусть хоть эта ночь будет длиннее.
На маленьком столике стоял поднос с бокалами. Она выбрала один, поднесла к свету. Рубиновая жидкость вспыхнула, будто в ней пряталось само тепло. Первый глоток оказался терпким, с мягким привкусом вишни.
Доркас стояла у окна, покачивая бокал, и думала о тех, кого не будет сегодня за этим столом и вдруг почувствовала, как внутри становится чуть легче. Может, потому что здесь, в этом доме, они все по-прежнему были вместе — хоть в памяти, хоть на мгновение.

За спиной послышались шаги. Лёгкие, но уверенные — шаги, которые она узнала бы из тысячи.
Доркас обернулась — и, увидев Кассиопею, позволила себе улыбнуться. Они знали друг друга уже много лет, стояли плечом к плечу в боях, и всё же каждая встреча ощущалась особенной — как тихое напоминание о том, что, несмотря на тьму вокруг, огонь всё ещё горит.

— Ты вовремя, — сказала Доркас, мягко улыбаясь подруге.
Они обменялись коротким взглядом. В нём было всё: усталость, понимание, благодарность.
И в этот миг она подумала: пока есть такие вечера, такие люди — всё ещё можно дышать. Всё ещё можно верить.

Отредактировано Dorcas Meadowes (2025-10-19 18:44:42)

Для нашей семьи Рождество всегда было не просто датой в календаре. Оно начиналось не с подарков и не с елки, а с запаха. Запаха корицы и мандаринов, который мама будто высекала из воздуха одним взмахом палочки еще за неделю до праздника. Он витал повсюду, пропитывая старые каменные стены, словно заклинание непреходящего уюта.

Я помню, как в детстве мы с отцом совершали главный ритуал – поход в нашу любимую рождественскую рощу за елкой. Мы не рубили ее как маглы, нет. Отец, дотронувшись палочкой до ствола самой пушистой и величественной ели, тихо говорил заклинание, и дерево, выкопанное заботливой магией, послушно парило в воздухе рядом с нами всю дорогу домой. Сюда простецам был закрыт доступ, начинающийся из нашего поместья. Дерево было нашим первым гостем, а не трофеем. Мы украшали его всей семьей: мама зажигала на ветвях теплые, живые огоньки – не такие, как холодное электрическое сияние магловских подсветок, а настоящее, трепещущее пламя, безопасное и одушевленное. Отец отвечал за гирлянды из вечнозеленого падуба и омелы, которые, если приглядеться, медленно переливались и шевелились. А мне доверяли коробку со старинными игрушками, я так сильно боялась их разбить, что каждый раз осколками колола детские пальцы, правда, став немного старше, смогла уже без происшествий вносить свою лепту в Рождественское чудо. Стеклянные фигурки магических существ, которые тихо пели, если до них дотронуться; Снегири из настоящих перьев, перепархивающие с ветки на ветку; и звезда на верхушке, которая не просто сияла, а проецировала на потолок гостиной карту звездного неба - стали моими любимыми.

Готовка была священнодействием. Мама пекла имбирное печенье в виде золотых снитчей, которое взлетало с противня и выстраивалось в идеальный ряд на блюде. Пудинг, в который каждый из нас, загадав желание, помешивал ложкой по часовой стрелке. А потом, в Сочельник, мы всей семьей готовили глинтвейн по старинному семейному рецепту. Отец подливал в медный таз эльфийского вина, мама добавляла специи – палочки корицы, которые закручивались в спирали сами собой, и звездочки аниса, мерцавшие мягким светом. А я бросала в кипящую жидкость засахаренные апельсиновые дольки. Напиток получался волшебным: он менял цвет от бордового к золотому в зависимости от настроения того, кто его пил.

Самым важным моментом был ужин. Мы надевали наши ужасные, нелепые, самые лучшие на свете семейные свитера – мама вязала их сама, и каждый год на них появлялась новая вышивка: летающие мётлы, золотые снитчи, совы, несущие в лапках письма. Мы садились за огромный дубовый стол, и отец поднимал тост за семью.

Подарки мы находили не только под елкой. Они могли материализоваться в кармане халата, вспыхнуть в воздухе над кроватью или тихо приземлиться на подоконник в виде сверкающего шара. Но главным подарком было ощущение. Ощущение абсолютной, нерушимой безопасности. В эти дни наш дом, окруженный магическими барьерами и вековыми камнями, становился не просто крепостью. Он становился колыбелью, где не было места страху, где даже самые мрачные предзнаменования отступали перед запахом корицы и смехом, звонким, как рождественский колокольчик. Теперь я понимаю, что все эти ритуалы, вся эта магия были не просто развлечением. Это был наш щит. Заклинание, которое мои родители сотворили из любви и традиций, чтобы оградить нас, детей, от суровости внешнего мира. И этот щит, это тепло, я теперь, как могу, стараюсь сохранить для Мейси, моей малышки, которой всего-то пять лет от роду. Чтобы и ее детство, даже в самые темные времена, было озарено этим светом.

***

Я зажгла последнюю свечу на венке из можжевельника и отошла на шаг, чтобы полюбоваться. Гостиная была готова. Пахло хвоей, имбирным печеньем и воском. За окном медленно опускались сумерки, окрашивая снег в сиреневый цвет, а в камине уже весело потрескивали поленья. Я потянулась, чувствуя приятную усталость. Орден должен был прибыть с минуты на минуту.

И тут я услышала топот маленьких ног по каменным плитам холла.
— Марли! Ты дома! — раздался ликующий, но до чудного заспанный крик.

Прежде чем я успела обернуться, кто-то с силой обнял меня за ноги. Я посмотрела вниз и встретилась взглядом с парой сияющих светло-карих глаз, выглядывающих из-под пышной рыжей челки. Моя сестренка, Мейси.

— Привет, букашка, — я присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и мягко обняла ее. Она впилась в меня с такой силой, будто не видела целый год, а не всего пару недель. — Ты помогала маме украшать?

— Да! — она кивнула так энергично, что волосы разлетелись. — Я вешала серебряные звездочки на лестницу. А папа показывал, как они сами зажигаются, если подуть. Хочешь, покажу?

— Обязательно, — я пообещала, поправляя бант на ее бархатном платьице. Выбор наряда меня, признаться, порадовал в сугубо эгоистичных целях. Ведь если ее не стали переодевать, то и я смогу остаться в своей клетчатой юбке и черной водолазке, — самое то для самобичевания в праздничный вечер по-Марлински. — Но чуть позже. Сначала надо встретить гостей. Давай мы поправим твою прическу?

Мейси тут же просунула свою маленькую ручку в мою, не дав и опомниться. Раньше я была такой же: не ждала разрешения, а брала штурмом любую «крепость», но после нескольких лет службы в Аврорате, мой пыл самую малость поубавился. Спешка может стать в любой момент фатальной ошибкой, при чем не только для меня самой, но и для любого, кто стоит рядом или прячется позади. Передовые же — те и вовсе постоянно в зоне риска.

Мы вышли в холл. Я внимательно огляделась, проверяя, все ли готово к приходу гостей и машинально поправила магическим жестом гирлянду над камином, и та вспыхнула чуть ярче. Мейси, не выпуская моей руки, внимательно следила за каждым движением, затаив дыхание. В ней магия еще не проснулась, полагаю, наблюдая за мной она воображала, как станет взрослой и сама будет вот так же творить чудеса.

— Ты сейчас заклинание сказала? — спросила она шепотом, словно пыталась выведать некий секрет.

— Нет, букашка, — я улыбнулась. — Просто помахала палочкой. Иногда этого достаточно.

Из гостиной, откуда мы только что вышли, донеслись звуки музыки. Папа, как всегда, включил магловского певца, Фрэнка Синатру. Его голос, бархатный и уверенный, наполнял дом теплом и уютом, которые были куда сильнее любого заклинания. Я вспомнила, как сама вернулась сегодня домой всего несколько часов назад. Заснеженные холмы, знакомый поворот дороги, и вот он — наш дом, грубый гранитный исполин, ставший таким родным и безопасным. Мама встретила меня на пороге, пахнувшая мукой и корицей, с такими же лучиками вокруг глаз, как у Мейси.

«Добро пожаловать домой, родная», — сказала она, обнимая меня так крепко, что на секунду мне показалось, будто я снова маленькая.

— Марли, — дернула меня за руку Мейси. — А Доркас приедет? А Касси? А мистер Люпин?

— Надеюсь, что да, — ответила я, глядя на массивные дубовые двери. — Все, кто сможет. Но почему ты Римуса называешь мистером Люпином? Он ведь мой ровесник, как и Касси, и Доркас, и Сириус! Хэй, надеюсь, ты ничего не задумала? Он слишком взрослый для тебя.

На самом деле я шутила, но заметив румянец на пухлых щеках, слегка удивилась: видимо, серьезные парни, как Римус, в ее детском вкусе. Ребенок, что с нее взять? Внезапно в камине с мягким всплеском вспыхнуло изумрудное пламя. Я инстинктивно отодвинула Мейси за спину, но через секунду из огня вышла никто иная как Минерва Макгонагалл, отряхивая плащ от приставшей магической пыли и поправляя чудесную остроконечную шляпу.

— Профессор! Как же я вас рада видеть, куда больше, чем в мои школьные годы! — Женщина сдержанно улыбнулась, а я искренне рассмеялась, даже заботы прошлых дней отошли на задний план. Мейси так же нагло, как и старшая (пример для подражания) улыбалась волшебнице, но я ее немного одернула — ладно я, а ей еще учиться в Хогвартсе! — Проходите в гостиную. И, прошу, не оценивайте хотя бы сегодня длину моей юбки... Она максимально приличная.

— Доркас! — внезапно взвизгнула Мейси и, вырвав свою руку из моей, бросилась к гостье, едва не сбив ту с ног. Я поспешила на помощь Медоуз, принимая у девушки заснеженный чуть влажный плащ.

— Добро пожаловать домой, Доркас. — Не закатывай глаза! Марлин, не нужно, праздник же. - Мейси, не тащи ее так, испортишь наряд! Ох, Касси, и ты добралась. Там сильно холодно? Я по камину добиралась, не было возможности выйти пока.

Мейси снова ухватилась за руку Доркас, но на этот раз не забыла и про свою любимицу — Кассиопею. Ну да, сестра — это дело наживное, сегодня есть, завтра хоть пусть и не будет, зато девочек она запросто предпочла моему обществу. Какая я жалкая, тьфу ты!

— Пойдем, я покажу вам елку! Она огромная! И там есть шарик, который поет! — Я смотрела, как она тащит за собой подруг в гостиную, и почувствовала, как по щеке скатывается глупая слеза. Смахнула ее. Нужно было держаться. Вскоре прибыли и другие. Вереница гостей, которых я одаривала чуть вымученной улыбкой.  Каждого встречала я, каждый получал свою порцию восторга от Мейси.

В гостиной стало шумно. Папа разливал глинтвейн, который менял цвет. Мама расставляла на столе закуски с помощью чар левитации, и тарелки с печеньем сами уплывали в руки гостям.

Я стояла у камина, стараясь не смотреть на веселую суету. На смех, на то, как Мейси пыталась научить Римуса танцевать. Это был островок мира. В руке сжимала бокал с глинтвейном, но не пила. В горле стоял ком. Все эти смехи и радостные возгласы казались мне такими оглушительными. Всего три дня прошло, как мне сообщили, что в отношениях нужно «взять паузу». Перед самым Рождеством. Как будто праздник можно ставить на паузу, как магнитофонную запись. Вдруг я почувствовала, как кто-то трогает меня за руку. Это была мама.

— Все в порядке, дорогая? — спросила она тихо. Я кивнула. В ее руках были два сложенных вязаных свитера. Толстых, уродливых и до боли знакомых. Оба были ярко-красными с вышитыми летающими мётлами и золотыми снитчами — один маленький, для Мейси, а второй, очевидно, был уже близок к своей жертве. — Милая, сегодня — только праздник. Обещай мне.

— Нет, мама, — я покачала головой, отводя взгляд и позорно отступая, силясь не податься в бегство. — Только не это. Я не… я не могу.

Ее взгляд был мягким, но непреклонным. Она протянула мне свитер.

— Надень, дочка. Хотя бы на сегодня. Ради Мейси, сейчас не время для грусти. Наша семья собралась вместе, и мы должны быть сильными друг для друга. Чтобы защитить то, что по-настоящему дорого, — тихо добавила она, кивая в сторону сестры, которая уже с восторгом показывала Доркас и Кассиопее поющую новогоднюю шар-пищалку.

Я сжала пальцы. Глинтвейн чуть не расплескался.

— Он должен был быть здесь. Мы договорились… смеяться над этими дурацкими свитерами. Ну как мне одной теперь выносить весь этот ужас твоего рукоделия? — Я жалобно поджала губы, но мой «щенячий» взгляд работал всегда только с папой. — Ладно.

Она смотрела на меня, и в ее шоколадных, как у меня, глазах я увидела не только материнскую боль, но и стальную решимость. Ту самую, что заставляла ее и отца годами укрывать в этом доме тех, кого преследовали Пожиратели. Я глубоко вздохнула, смахнула предательскую слезу с ресниц и взяла свитер. Он был мягким и теплым, пахнущим домом. Тем самым, который мы все пытались защитить.

Оставив позади шумную вечеринку, я поднялась наверх в мою детскую спальню. Здесь все хранило теплые воспоминания, в отличие от ужасно неуютного дома в Лондоне. Через несколько минут я спустилась обратно. Мои длинные рыжие волосы, обычно собранные в строгий пучок, теперь свободно спадали на плечи, смягчая острые черты лица. Уродливый красный свитер со сничами сидел на мне мешковато, но он был… уютным.

В это время папа сменил пластинку. Зазвучала «Let It Snow! Let It Snow! Let It Snow!» — быстрая, ритмичная. И ко мне сразу же подбежала Мейси в своем новом наряде. Ее рыжие волнистые волосы растрепались, а на маленьком красном свитере уже красовалось пятно от шоколада.

— Марли! Танцуй со мной! — она схватила меня за руки и начала тянуть в центр комнаты.

Я хотела отказаться. Сказать, что устала. Что не в настроении. Но увидела ее сияющие глаза.

— Ладно уж, букашка, — я сдалась и позволила ей втянуть себя в водоворот. Я не танцевала. Просто кружилась с ней, поднимала, а она визжала от восторга, обнимая меня за шею. Ее смех был заразительным. И я почувствовала, как по моим губам поползла улыбка. Сначала неуверенная, а потом — все шире. Я кружила свою сестренку, а она смеялась, и на мгновение я забыла о разбитом сердце.

Вдруг я заметила движение у входа. В дверях гостиной стояли Питер Петтигрю и Аластор Муди в своей обычной одежде, вот это неожиданность! Своего наставника я привыкла видеть совершенно иным... И во что одета я сейчас, Мерлин? От позора этого не отмыться вовек. Они смотрели на нас с Мейси, и на их усталых лицах тоже появились улыбки. Я помахала им рукой, а в глубине души мечтала провалиться сквозь землю. На щеках, вероятно, проступил румянец.

Я прижала Мейси к себе, все еще улыбаясь ей, и почувствовала, как тяжесть в груди понемногу отступает. Да, бросили, и что? Прямо сейчас, в этот миг, я была просто старшей сестрой, танцующей с младшей на Рождество. В нашем дурацком семейном свитере. И этого было достаточно для нее, а значит и для меня тоже.

***

Ужин был волшебным. Буквально. Жареная индейка сама собой нарезалась на блюде, подливка переливалась всеми цветами радуги, а брюссельская капуста, которую Мейси ненавидела, забавно подпрыгивала на ее тарелке, пытаясь спрятаться за картофельным пюре. Мы смеялись, рассказывали старые истории, избегая любых тем, связанных с войной.

Мейси, сидевшая рядом со мной, к этому моменту начала заметно клевать носом. Она съела три порции шоколадного пудинга и теперь с трудом держала глаза открытыми.

— Пора, букашка, — прошептала я ей на ухо.

— Нет, — она покачала головой, пытаясь выглядеть бодрой. — Я хочу дождаться подарков.

Но ее веки уже смыкались. Я аккуратно подняла ее на руки. Она обвила мою шею руками и тут же уткнулась носом мне в плечо.

— Я уношу ее наверх, — сообщила я всем шепотом.

Под одобрительные улыбки гостей я вышла из гостиной и понесла сестру по лестнице, украшенной теми самыми звездами, которые она вешала. В ее комнате пахло детством и мыльным порошком. Я уложила в кровать ребенка и накрыла одеялом.

— Марли? — сонно проговорила она.

— Я здесь, букашка.

— Ты останешься дома? Ненадолго хотя бы?

Я села на край кровати и взяла ее ручку в свою.

— Конечно. До самого утра.

Она улыбнулась, ее глаза уже закрылись. Я сидела и смотрела, как она засыпает, слушая ее ровное дыхание и доносящийся снизу смех. За окном падал снег. В доме пахло Рождеством. Война была где-то там, далеко. А здесь, прямо сейчас, царил мир. Хрупкий, как елочная игрушка, и бесконечно ценный.

Я наклонилась и поцеловала ее в лоб.

— Спокойной ночи, букашка. С Рождеством.

И в этот момент, под тихий голос Фрэнка Синатры, доносящийся снизу, я почувствовала, что, возможно, мы сможем сохранить это чудо. Хотя бы для нее. Хотя бы на одну ночь.

Отредактировано Marlene McKinnon (2025-11-15 22:17:26)

Как и любое Рождество до него, двадцать пятое декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года Фрэнк встретил на работе. Традиционная праздничная ярмарка, устраиваемая силами правительственной верхушки внутри магического квартала, была в этот раз не столь масштабной, как пару лет до, однако угодить на первую половину дня в обыденный предновогодний патруль оказалось легче легкого – даже вопреки желанию. С обеда вахту капитана патруля перехватил старший Лонгботтом, в общих чертах осведомленный о планах детей на праздничный вечер, а Фрэнсис перебрался в штаб-квартиру, присоединяясь к дежурному отряду.

Удивительно, но гражданских вызовов сегодня было немного. Рождество выпало на четверг и волшебники всех возрастов и статусов, если и не коротали этот день в серой рутине работы, то тонули в домашней суете: готовили ужин, наряжали елку, украшали дома в гирлянды и с любовью и трепетом паковали в шуршащую цветную бумагу выбранные с любовью подарки. Шатен и сам – зараженный энтузиазмом супруги – потратил добрую половину вечера среды на упаковку, в то время как Алиса, вооружившись пером, подписывала открытки, а затем, не без помощи волшебной палочки, укладывала их на подарки и завязывала из атласных лент пышные банты.

Августа и Сайрус – родители Фрэнсиса – в Ордене не состояли, потому их праздничный вечер планировался чуть более тихим: только они вдвоем у камина, малыш Невилл на бабушкиных коленях, праздничное дерево в углу гостиной, небольшой обеденный стол с парой тройкой праздничных блюд и бессловесная мелодия зачарованного граммофона. Однако эта тишина, пожалуй, была не так уж и плоха, учитывая специфику работы, а также запрещённое «хобби» новоиспеченных родителей. С официальным признание любых организаций, чье мнение отличалось от позиции Министерства магии, террористическими – жизнь стала чуть более опасной, мягко говоря. И все же, никакая опасность была не в силах заставить Алису и Фрэнка пересмотреть свои жизненные приоритеты, и уж тем более – спрятать головы в песок, абстрагируюсь от войны, как от дурного сновидениями. Они – гриффиндорцы и аврорами, они – воины и члены Ордена феникса; а воины не сдаются просто потому, что испугались – они идут до конца. И даже если их зажмут со всех флангов – они выпутаются. Потому что под другому просто нельзя.

- Я присоединюсь к вам позднее, - подхватывая с вешалки служебную мантию, Алиса, захватив в собой кого-то из младших авроров, отправилась на вызов, в то время как шатен и его бывший ученик, пописывая последние предновогодние отчеты и направляя бумаги в архив, собирались домой. День был утомительным – сначала патруль, затем дежурство, сопровождаемое тонной бумаг. В конце каждого календарного года Фрэнк, кажется, натирал себе пальцы пером так же профессионально, как на экзаменационной недели в школе. И все же – он любил свою работы. Как и людей, ставших за последний десяток лет его невольной семьей; тех самых людей, к которым он с Сириусом так спешил в этот вечер, чувствуя шорох подарочных коробок в кармане форменных брюк, на который заведомой были наложены чары незримого расширения.

Изумрудное пламя выплюнуло молодых людей из своих объятий в самый разгар праздника в доме МакКиннонов, и оставило в украшенном к празднику холле. Из гостиной доносилась классическая рождественская музыка, пахло горячими блюдами, слышался чей-то звонкий смех, похожий на тонкий перелив золотых колокольчиков. И стоило только бывшему гриффиндорцу повесить на вешалку мантию и пройти вслед за младшим аврором в самый эпицентр рождества, как вся рабочая усталость и тяжесть войны, не выходящая из головы не на секунду – испарились, замещаясь теплыми улыбками, искренним смехом, нелепым чавканьем за длинным столом и смолисто-хвойным ароматом живой ели.

- Что за траурный наряд, Фрэнк? – обнимая запоздалого гостя, а затем обращая внимание на его черную с иголочки аврорскую форму, поинтересовалась Элеонора. – Сириус, чудесный свитер, - с улыбкой добавила женщина, обращаясь к Блэку. Пожав руку Арчибальду, шатен интуитивно обернулся к бывшему ученику, удобно устроившемуся между Поттером и Моралес, и усмехнулся, оценив его изобретательность. – И почему ты без Алисы?

- Она присоединится к нам чуть позже. Увы, даже в Рождество кто-то должен оставаться на работе, - качнув головой, отозвался аврор. Взгляд мужчины в молчаливом приветствии пробежался по уже собравшимся орденцами – пришли еще не всего, но многие – и вернулся обратно к госпоже МакКиннон, дополняясь широкой улыбкой. – Может, у вас найдется лишний свитер? Я был бы не прочь переодеться во что-то красивое.

[indent] Кассиопея успела лишь хитро улыбнуться в ответ на замечание Доркас о глинтвейне, слыша ее легкую насмешку, когда из глубины гостиной зазвучали переливы детского голоса — звонкий и радостный, наполнявший пространство особым теплом и ощущением праздника.

[indent] В этот момент Мейси МакКинон спешила в их сторону, сияя от предвкушения и радости встречи. Увидев Доркас, она чуть ускорила шаг, а Кассия поспешила перехватить бокал подруги, чтобы та смогла без опаски поздороваться с ребенком. Внутри бокала оставалась горячая жидкость, которая едва не расплескалась на её уютный, насыщенный красный свитер. Свитер был особенным — мягкий и теплый, словно оберег в этот морозный вечер, украшенный вышитыми вручную мамой синими пушистыми нотами, увенчанными золотыми подарочными бантиками, добавлявшими ему праздничного блеска.

[indent] – Привет, Марлин, – сказала Кассиопея с теплой улыбкой, чувствуя, как в этот момент сердце наполняется добротой. – На улице здорово. Холодновато, но здорово. – Кассия любила заснеженное Рождество, было в этом что-то волшебное, атмосферное, словно вся природа сама приготовилась к празднику, прислушиваясь к тихому шепоту зимы. Девушку ничуть не смущало похолодание в эти моменты, все ощущалось так правильно, природа не могла быть устроена иначе.

[indent] Но Мейси не желала задерживаться с своей старшей сестрой подольше: с азартом она взяла Моралес за руку с нетерпением показать им с Доркас что-то важное. Девочка шепотом рассказывала, что внутри елки есть шарик, который поет. Волнение было заметно во взгляде – словно это было настоящее чудо, и она так хотела, чтобы Кассиопея тоже услышала его звук. Поспешность девочки говорила о том, насколько она уже влюблена в магию рождественского вечера и желала поделиться этим ощущением с кем-то особенным.

[indent] – Аккуратно, малышка, не торопись, а не то еще упадешь, – с умилением говорит Кассия, глядя на младшую МакКиннон. Но та, конечно, не упадет, они с Доркас не позволят. В какие-то моменты девушка завидовала своей подруге, но завидовала по-доброму. В семье Моралес она была единственным ребенком. К сожалению, Аврора не могла больше иметь детей и была не в силах подарить Кассиопее младшего братика или сестричку, о которых та просила в детстве. Но, повзрослев, девушка перестала огорчаться по этому поводу, у нее и без того была любящая семья, и этого было достаточно. Тем более Мейси хоть иногда давала почувствовать, что такое быть старшей сестрой, но Марлин бы, наверное, не даст соврать, что не в полной мере.

[indent] - Ты большая молодец, Мейси, - она присела вслед за подругой, увидев снежинку, что сотворила рыжеволосая озорница. – Так держать, крошка, ты делаешь большие успехи, - в победном жесте Моралес протянула девочке руку, давая «пять».

[indent] После дамы стали для нее уже не так интересны, ведь в комнате оказался ее кумир – Римус Люпин, который тотчас был ангажирован на танец. Кассия рассмеялась, поднимаясь на ноги, и показывая Римусу, чтобы тот не забывал держать осанку. Хотя учитывая рост его партнерши, это было сложно.

[indent] Атмосфера праздника все больше захватывала девушку, и та позволила себе в ней раствориться. Она подошла к столу, взяв бокал фирменного глинтвейна МакКинаннов, сделала глоток, и тот практически мгновенно преобразился. В доме звучала музыка, которая без всякого волшебства заставляла выйти на танцпол. Музыка всегда оказывала на Кассиопею большое влияние, через музыку можно было выразить что угодно.

[indent] - Миссис МакКкинон, с Рождеством, - чуть не наткнувшись на хозяйку дома, Кассия перехватила ее руку, немного покружив под рукой и отвлекая от хлопот. Кружась в танце, девушка вернулась к подруге, присаживаясь рядом.

[indent] - Правда, хороший вечер? - окидывая гостиную взглядом, она отметила про себя, что собрались еще не все. Когда зашли Питер и Муди, Кассия заметила во взгляде Доркас тень смятения и ободряюще сжала ее ладонь. Время выдалось нелегким, но в этот светлый вечер они снова все собираются за праздничным столом. По другую сторону опускаются Джеймс и Лили, оставляя рядом с Кассией еще одно свободное место, напоминая, что все еще пришли не все. Кассия косится на стул с некоторой тревогой, но улыбкой приветствует друзей. Как же правильно оказалось то, что они вместе. Вместе они сияли так, будто созданы друг для друга. И всякий раз, когда девушка смотрела на них, все ее школьные треволнения казались такой чепухой.

[indent] Ужин был чудесным. Вкусная еда, душевные разговоры и невероятно магическая атмосфера, в которой хотелось задержаться подольше и не выходить в мир за стенами поместья. Вечер получался насыщенным и Мейси начала засыпать. Было жаль отпускать маленькую подружку, но на сегодня с нее впечатлений хватит.
Кассия повернула голову, проследив за взглядом Доркас. Новоприбывшие. Она почувствовала, как становится легче. Как становилось легче с приходом каждого, кто уже сидел за столом. С ее лица не сходила улыбка.

[indent] - С Рождеством, Сириус, - приветствовала она старого друга, заправляя выпавшую прядь за ухо и обернувшись, добавила: - Фрэнк, - учтиво кивнув его начальнику. Услышав в голосе подруги нотки флирта, Кассия сдержала усмешку, ей стало неловко находиться между этими двумя. Сделав очередной глоток глинтвейна, девушка окинула взглядом присутствующих в этой согревающей атмосфере.

[indent] - Давайте вспомним, что волшебство бывает добрым. Света здесь достаточно… тогда пусть будет и немного снега, - Кассия с трепетом следила за подругой. Вызывая крошечные снежинки, та решила привнести в этот праздничный вечер еще немного магии. Девушка закрыла глаза, приподнимая голову и подставляя лицо вальсирующим частичкам снега.

[indent] - Доркас, ты чудо, - почти над самым ухом подруги тихо произнесла брюнетка, поднимаясь со своего места. Она устроилась за роялем, взмахом волшебной палочки остановив музыку, играющую в комнате. Порыв вдохновения заставил ее сесть за клавиши, когда она больше дружила с гитарой. Но пальцы пробежались по клавиатуре, извлекая случайные ноты, и девушка уверенно улыбнулась, начав играть добрую мелодичную музыку.

[indent] - I'm dreaming of a white Christmas, – начала она петь глубоким мягким голосом. Мягкий плавный вокал переплетался с аранжировкой девушки. Медленный темп создавал ощущение спокойствия и уюта. В голосе девушки звучали мягкость и душевность, поддерживая настроение мечтательности, воспоминания зимней сказки и домашнего уюта. В песне она делилась своим желанием провести Рождество в кругу близки, на заснеженной земле.

Отредактировано Cassiopeia Morales (2025-11-03 17:43:18)

[indent] Колючка Медоуз, не изменяя традициям, решила дотянуться до Блэка очередным из своих шипов, в это Рождество оказавшимся вовсе не таким острым, как обычно. Ее шутка вызвала лишь улыбку – никаких внутренних протестов, как было множество лет к ряду. Доркас и в школе, и после нее умело играла чувствами парня за секунду разгоняя их от чистой любви к кристальной ярости. Пожалуй, Бродяга готов был признаться, что никогда не понимал ее в должной мере. Медоуз как была, так и осталась для него загадкой, несмотря на то, что они провели достаточно времени вместе, официально признавая друг друга как свою пару. Их расставание не было громким, как и все, что касалось шатенки. Между ними не осталось неловкости: уходя, девушка расставила все точки над «i», со многими из которых Блэк был вполне согласен.

[indent] - Постараюсь, этого не сделать, - с улыбкой ответил он девушке, отклоняясь – также как и она – назад, чтобы не мешать Кассиопее, но, тем не менее, в привычном жесте укладывая руку на спинку стула брюнетки.

[indent] - С Рождеством, Касс, - произнес Сириус, понимая, что давно не был с Моралес насколько близок. После событий шестого курса они избегали друг друга профессионально, обмениваясь лишь приветственными фразами. Блэк долгое время не замечал сколь привлекательной стала брюнетка, подавшаяся, вроде бы, на актерскую стезю. А заметить, к слову, было что.

[indent] Похоже, его наблюдения не остались незамеченными. Откуда-то сверху посыпался самый настоящий снег, тающий, едва касался ладоней. А Кассиопея вспорхнула со своего стула, проходя к роялю. Заставляя многих, в том числе и Блэка, проводить ее взглядом. Пожалуй, Бродяга даже слегка пожалел, что она вновь увеличила между ними дистанцию. Тем не менее, он понимал, что после всего, что между ними случилось, это абсолютно нормально.

[indent] Мягкая мелодия поначалу показалась классической и довольно знакомой, но узнал произведение Сириус только тогда, когда пространство наполнилось удивительным пением. Не знал, что ты еще и так красиво поешь, птичка. Почувствовав хлопок по плечу, после которого стол в ближайшем окружении взорвался смехом, Сириус прекратил прожигать брюнетку взглядом, вернувшись к разговору друзей, где, по всей видимости, не хватало лишь его комментария.

[indent] - Точно, Джим, - он кивнул, упустив суть диалога, а люди вокруг вновь засмеялись, вынуждая улыбнуться и самого Бродягу.

[indent] Вечер, пусть авроры и опоздали к началу праздника, был по-настоящему волшебным, напрочь выбивая из головы все мысли о каких-либо насущных проблемах. Дом МакКиннонов в Рождество создавал ощущение особой неприступной крепости, где всегда тепло и уютно. Пожалуй, однажды, Сириус хотел бы тоже иметь такой дом. Правда, представить себе что-либо подобное в нынешних реалиях, еще и под фамилий Блэк – было сложновато.

[indent] Шатен едва успел сделать глоток глинтвейна, когда в гостиную вернулась Марлин, отчего-то решившая, что вечер стоит разбавить танцами, обращаясь при этом к тому, кто появился на празднике едва ли не самым последним. Обижать хозяев торжества отказами было бы крайне неприлично, однако в планы бывшей однокурсницы стоило бы внести некоторые коррективы.

[indent] - Конечно, Марлин! – Сириус славился тем, что был довольно легок на подъем, оттого просьба не вызвала в нем ни секунды промедления. Рука рыжей ведьмы оказалась в его собственной раньше, чем девушка, похоже, успела понять, что происходит. Выведя МакКиннон к елке, раскрутив ту под своей рукой, парень перехватил ее за талию, подходя ближе. – Один свитер – хорошо, а два – еще лучше, - он вновь улыбнулся, заглядывая в глаза цвета молочного шоколада, - не так ли, МакКиннон?

[indent] Неспешная мелодия и глубокий голос Моралес вынуждали к медленному танцу, призванному лишить танцующих и намека на личное пространство, чем Блэк умело воспользовался, но вовсе не с целью ухаживаний. Среди Мародеров, пожалуй, только Поттер был по рыжим, а заходить не на свое поле боя Сириус не имел никакого желания. Тем не менее, танцевать для него было так же легко, как дышать – спасибо традиционному воспитанию чистокровной, уважаемой, статусной семьи.

[indent] - Расслабься, Марлин, это всего лишь один танец.

Музыка, рождённая под пальцами Касси, мягко разливалась по комнате, будто тёплый свет, растекающийся по стенам. Снежинки, сотканные из сияния, подхватывали её ритм — кружились в воздухе, опускаясь на плечи, пряди волос и прозрачные края бокалов. Доркас чуть повернула запястье, наблюдая, как одна из них тает в отблеске вина. Всё вокруг слилось в единое дыхание — музыка, свет и тихое, едва уловимое тепло зимнего вечера.

На слова Марлин, сказанные с её привычной прямотой, Доркас лишь едва заметно улыбнулась. Когда-то подобные шутки отзывались внутри лёгким уколом, теперь — только тенью прошлого. Всё, что связывало их с Блэком - стало частью закрытой главы. Не обида, не сожаление — просто память о том, что это было. Они оба слишком хорошо знали, что рядом им не достичь душевного спокойствия  -  только искр, которые со временем обжигают сильнее, чем греют.

Сириус не сказал ни слова — лишь поднялся, улыбнулся своей фирменной улыбкой и, вместо того чтобы подать руку Доркас, закружил в танце Марлин. В этом жесте было что-то беззаботное, почти мальчишеское. За столом послышался лёгкий смех, несколько одобрительных возгласов — и атмосфера снова наполнилась лёгкостью. Доркас чуть склонила голову, не скрывая улыбки. Что ж, достойный выход из щекотливой ситуации — типичный Блэк. И, надо признать, в этот раз его импровизация действительно была очаровательной.

Девушка смотрела, как Сириус, в своём нелепом алом свитере смеётся, кружа Марлин, а Дамблдор наблюдает за ними с той мягкой, почти отеческой улыбкой. Всё вокруг будто дышало редким, хрупким покоем, которого война не могла ни украсть, ни разрушить, как бы ни старалась. Доркас слушала музыку, чуть покачиваясь в такт, и в этот момент, когда она уже почти растворилась в звуке, рядом прозвучал спокойный голос Фрэнка:

— Составишь мне компанию в танце? Я настаиваю. Он говорил мягко, но с уверенностью, а его взгляд — теплый и привычный — приглушал любое сомнение. Доркас улыбнулась и вложила ладонь в руку Фрэнка. Он коснулся её спины, направляя первый шаг, и Доркас последовала за ним — немного неуверенно, будто вспоминая забытое движение. Но через несколько мгновений всё стало естественным. Музыка будто вела их сама, скользя по залу — то ближе, то дальше, в мягком круге света и теней.

Доркас подумала, что не танцевала уже вечность. Настолько давно, что тело сперва будто сопротивлялось — неловко, неохотно, словно удивляясь, зачем оно вдруг должно помнить такую простую радость. Война, тревоги, вылазки, бесконечные совещания - всё это не оставляло места для таких простых вещей, как танец. А для личной жизни - тем более. Доркас никогда не называла это одиночеством. Но между миссиями, в коротких передышках, где тишина звенела сильнее, чем крики, иногда появлялась лёгкая пустота. Сириус когда-то заполнял её целиком — шумом, дерзостью, огнём. С ним она и танцевала в последний раз: быстро, весело, бездумно — будто завтрашнего дня просто не существовало. Тогда это казалось свободой. Теперь — почти сном.

Сейчас, двигаясь рядом с Фрэнком под мягкую, плавную мелодию, Доркас вдруг поймала себя на том, как естественно и спокойно себя чувствует. Как непривычно приятно просто быть рядом с кем-то — быть девушкой, без маски бойца, без привычной настороженности. Просто позволить себе немного тепла, движения и покоя, которого так не хватает в мире, где всё измеряется страхом, долями секунд и заклинаниями.

— Спасибо за приглашение, Фрэнк, — тихо сказала она, глядя на него с улыбкой. — Приятно убедиться, что ты танцуешь так же хорошо, как расставляешь свои внезапные ловушки на тренировках. Доркас вспомнила, как не раз оказывалась в плену его изобретательности: то верёвки внезапно обвивали ноги, то медные птицы, зачарованные им, кружили над головой, будто собирались свить гнездо. Несмотря на неожиданные падения и забавные моменты, каждое занятие давало девушке ценный опыт и уверенность в собственных силах.  И за это она всегда была ему благодарна.

Мелодия стихла и они остановились. Обменялись лёгкими улыбками — коротким, но искренним жестом благодарности — и вернулись к столу.

Чуть позже, когда ужин уже подходил к концу, миссис МакКиннон поднялась, и разговоры в гостиной стихли.

— Ну что ж, мои дорогие, — сказала она, и её голос прозвучал так тепло, что даже свечи, казалось, зажглись ярче. — Какое же Рождество без подарков, правда? Воздух наполнился тихим шорохом ожидания. Под ёлкой, сверкающей звёздами и снежинками, высилась гора свёртков — перевязанных лентами, сияющих в мягком свете гирлянд.

Элеонора взмахнула палочкой, и первый подарок поднялся в воздух. Закружившись среди световых искр, он плавно опустился в руки Доркас. Тонкий свёрток в неровно разрисованной детской бумаге выглядел трогательно, почти наивно. Внутри оказался крошечный вязаный шарфик для кружки — кривые петли, пуговка в форме сердечка и аккуратная записка: «Чтобы твоему чаю не было холодно».

— Как же мило, — тихо произнесла Доркас, поднимая подарок, чтобы все могли рассмотреть. — Настоящее чудо — наша Мейси. Такая простая вещица, сделанная маленькими руками, заставила сердце девушки до краев наполниться нежностью.

Подарки один за другим поднимались в воздух, сияя в свете гирлянд, и мягко опускались в руки гостей. Комната звенела радостными голосами, шелестом бумаги и тихим смехом. Когда очередной подарок лёг на колени Доркас, она осторожно развернула серебристую бумагу. Внутри оказался длинный шарф глубокого синего цвета,  с узором из тонких серебристых нитей. От него пахло корицей и хвоей — как от самого декабря. Доркас провела пальцами по мягкой пряже и бережно уложила шарф рядом с другими своими подарками, которые уже успела получить  — подвеской в виде феникса, пушистыми перчатками и смешным шарфиком для кружки от Мэйси. На мгновение она просто посмотрела на всё это — простые, искренние вещи, в которых было столько тепла, что дыхание перехватывало. В них не было роскоши, зато было то, чего не хватало всем им в эти времена — человеческое внимание.

Доркас вдруг вспомнила, как однажды в детстве она ждала Рождества с почти священным трепетом — была уверена, что под ёлкой наконец найдёт маленького нюхлера. Уже представляла, как он будет шуршать под диваном, прятать мамину брошку и блестеть глазами, словно ещё один рождественский огонёк. Но вместо живого чуда она нашла аккуратно перевязанный свёрток — книгу «Как ухаживать за магическими существами». Тогда она долго сидела у камина, сжимая подарок на коленях, и едва не расплакалась от разочарования. Это внезапное воспоминание заставило девушку слегка улыбнуться.

Смех, голоса, блеск гирлянд, аромат хвои и вина — всё это сливалось в одно, как в зыбкое воспоминание, которое потом ещё долго будет греть их память. Доркас, подперев щеку ладонью, подумала, что, пожалуй, в этот вечер им всем удалось самое трудное — забыть о войне. Хотя бы на несколько часов.

Отредактировано Dorcas Meadowes (2025-11-12 18:00:35)

Музыка все еще лилась сквозь гостиную, но мое внимание было приковано к Фрэнку Лонгботтому. Он стоял рядом со столом, и в его руках был тот самый красный свитер, который я только что вручила ему — не без внутреннего скепсиса. Я ожидала вежливого кивка, может, суховатой шутки о служебном долге даже на празднике. Но то, что произошло дальше, заставило меня забыть о всех ожиданиях. Он не просто взял свитер. На его обычно серьезном, сосредоточенном лице расплылась искренняя, почти мальчишеская улыбка. Его взгляд прошелся по вышитым метлам и снитчам, и в его глазах, всегда таких внимательных и настороженных, вспыхнули те самые искорки, которые я и не видела толком никогда.

И тогда случилось нечто совершенно немыслимое. Фрэнк Лонгботтом, старший аврор, образец сдержанности и профессионализма, обнял меня. Крепко, по-дружески, но с такой силой, что на секунду я потеряла дар речи. От него пахло дымом камина и тем самым глинтвейном, что стоял на столе. Это был не тот формальный, вежливый жест, к которому я привыкла. Это было что-то искреннее, почти родственное, идущее от самого сердца.

— Ты тоже не смогла противостоять милым прихотям настойчивой женщины, как я вижу? — он рассмеялся, тихим, счастливым смехом, отпуская меня. — И вообще, красный – цвет Гриффиндора, он нам к лицу!

Я смотрела на него, совершенно ошеломленная. Этот внезапный порыв сентиментальности от вечно серьезного, вечно хмурого капитана... Это было так неожиданно, что у меня даже не нашлось слов для колкости. Сириус как-то раз сказал мне, застряв на ночном дежурстве в штабе аврората, что под всей этой броней протоколов и долга Фрэнк — один из самых сентиментальных людей, которых он знает. «Он просто прячет это глубже всех, соблюдая субординацию», — примерно так говорил Сириус, потягивая тонизирующее зелье. Тогда я лишь фыркнула, слабо веря в это. Фрэнк всегда казался мне человеком из гранита и стали, неспособным на такие внезапные и такие человечные порывы.

В глазах мужчины не было и тени привычной суровости. Пока я переваривала эту метаморфозу, он, поймав мой взгляд, настолько заразительно улыбнулся, что я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как какая-то стена внутри меня начинает таять.

— Кажется, рождественское настроение добралось даже до тебя, капитан, — наконец выдавила я, все еще пытаясь прийти в себя. — Я уж думала, твое сердце защищено заклинанием, отражающим всякую сентиментальную чушь. Что же до меня, то я жертва обстоятельств без права на капитуляцию!

***

Мелодия, рожденная под пальцами Касси, все еще витала в воздухе, словно обещание чего-то доброго и светлого. Я стояла, ощущая на плече призрачное тепло от недавнего объятия Лили, и вскользь наблюдала, как мир в нашей гостиной медленно вращается вокруг своей новой оси — праздничной, беззаботной, хрупкой. Шутить, казалось бы, можно было сколько угодно и над кем угодно, но я порой забывала, что некоторые личности умеют парировать и выбираться из каждой ситуации на собственных условиях.

И именно в этот момент, когда я на секунду позволила себе просто быть, просто наблюдать за этим живым, дышащим полотном счастья, я почувствовала знакомое прикосновение. Сириус. Его рука, быстрая и уверенная, взяла мою, и прежде чем мой мозг успел обработать протест, ноги уже сами понеслись за ним, в центр комнаты, под сень гигантской ели. Все было до ужаса правильно: его поведение в танце, его уверенные движения. Вот только я не была аристократкой, столь уверенно себя ощущать совсем не получалось, как бы не старалась! Я мельком увидела, как Джеймс, словно только и ждал этого сигнала, тут же подхватил Лили, и они, улыбаясь друг другу, начали медленно кружиться рядом с нами. Краем глаза заметила, как Фрэнк, наконец-то облаченный в один из маминых красных шедевров, подошел к Доркас, и они закружились в плавном танце, их движения поначалу неуверенные, а затем ставшие удивительно гармоничными. Видела, как мой отец что-то оживленно обсуждает с Муди, жестикулируя бокалом с глинтвейном, который то и дело менял цвет. Видела сияющую маму, которая, казалось, излучала собственный свет, более яркий, чем все гирлянды на елке.

— Один свитер — хорошо, а два — еще лучше, не так ли, МакКиннон?

Мы танцевали. Вернее, он танцевал, осторожно придерживая меня за талию, а я, все еще пойманная врасплох, пыталась попасть в ритм, чувствуя, как колючая шерсть свитера натирает шею, а его собственный, точно такой же по цвету алый джемпер, но явно не местного производства, а потому более мягкий, почти как кашемир, навязчиво мелькал в глазах. Под ногами мягко хрустели опавшие иголки, пахло хвоей, воском и чем-то неуловимо праздничным. Я подняла на него взгляд, и слова родились сами собой, вытесняя на мгновение остаточную грусть и смущение.

— Ты понимаешь, что совершил нечто ужасное, Блэк? — проговорила я, и в моем голосе прозвучала не настоящая злость, а скорее усталая, почти обреченная покорность судьбе, приправленная шутливой враждебностью. — Ты предоставил моей матери оружие массового поражения.

— Расслабься, Марлин, это всего лишь один танец. — Он лишь усмехнулся в ответ, его глаза блестели от веселья, и я почувствовала, как мои собственные губы предательски дрогнули в ответ.

— Я годами, — продолжала я с драматическим пафосом, — вела с ней тонкую дипломатическую борьбу! Ссылалась на взрослость, на независимый стиль, на ужасный крой и колючую шерсть! А ты... ты взял и безропотно надел это... это вязаное воплощение материнской любви и упрямства! Для тебя это — минутная причуда, веселый розыгрыш. А для нее? — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Для нее это теперь неопровержимое доказательство! Убойный аргумент в наших ежегодных дебатах о рождественском дресс-коде! Самый эффективный инструмент шантажа на долгие годы вперед! «Но Сириус же носил!» — будет она говорить мне следующие лет десять, как минимум!

Я говорила это с наигранной обидой, но внутри что-то щемило. Не из-за свитера, конечно. А из-за этой простоты, этой легкости, с которой он и некоторые члены Ордена вошли в нашу семейную традицию. Это было похоже на то, как будто они все не просто пришли в гости, а встроились в самую сердцевину нашего дома, стали частью его механизма, его души.

И именно в этот самый момент, на периферии моего зрения, я заметила движение. Мама. Она стояла невдалеке, и в ее руках был тот самый старый, семейный колдограф с резной деревянной отделкой. Он был направлен на нас. На Сириуса в его алом свитере и на меня, растрепанную и раскрасневшуюся, в моем собственном «вязаном кошмаре». На ее лице сияла улыбка — торжествующая, безмерно нежная и полная такой всепоглощающей любви, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она видела не просто двух танцующих друзей. Она видела подтверждение своей правоты, воплощение своей мечты о большом, шумном, едином семействе, собранном под одной крышей.

Она не сказала ни слова. Просто подняла аппарат чуть выше. Щелчок был почти неслышным под музыку и смех, но для меня он прозвучал громко и отчетливо, словно хлопок дверью в тишине. Тонкая пергаментная лента медленно поползла из щели, и я знала, что теперь навсегда буду запечатлена в истории нашей семьи — в этом ужасном свитере, с пойманным врасплох смехом на губах, в компании главного виновника моего провала — Сириуса Блэка, который своим примером обрек меня на годы борьбы с маминой «вязаной диктатурой».

Я хотела возмутиться, вырваться, сделать вид, что мне не все равно. Но, глядя на ее сияющее, счастливое лицо, я вдруг с поразительной ясностью осознала что-то. Этот дурацкий свитер, этот танец, эта фотография... Все это было не наказанием. Это был щит. Хрупкий, теплый, сотканный из колючей шерсти, смеха, музыки и материнской любви. Она собирала эти мгновения, как самый ценный ресурс на предстоящие темные дни. Она ловила кадры нашего счастья, словно зная, что они могут понадобиться ей как доказательство того, что ради этого стоит сражаться. Что ради этих улыбок, этого тепла, этого ощущения дома, можно вынести все.

И от этой мысли по спине пробежали мурашки — не от страха, а от щемящего, горького и бесконечно дорогого понимания. Мой взгляд скользнул по гостиной. Вот Лили и Джеймс, их лица озарены счастьем, которое казалось таким хрупким в нашем мире. Вот Доркас и Фрэнк, чей танец был таким спокойным и естественным. Вот Касси, чья музыка все еще витала в воздухе, наполняя его магией. Все они были здесь. Живые. Дышащие. И страх потерять это, потерять их, сжал мое горло таким тугим узлом, что я на мгновение забыла, как дышать. Это был не абстрактный страх перед войной где-то там, за стенами. Это был животный, физический ужас перед тишиной, которая может наступить в этой самой гостиной. Перед пустующими стульями. Перед елочными шарами, которые больше никто не будет вешать. Перед маминой улыбкой, которая может погаснуть навсегда.

Я почувствовала, как рука Сириуса чуть сильнее сжала мою, будто возвращая меня в реальность, и я поняла, что на мгновение застыла, глядя в одну точку. Я встретилась с его взглядом и снова заставила себя улыбнуться, на этот раз — более искренне, хотя и с трудом. Он, вроде бы, что-то сказал, но слова до меня не долетели, потерявшись в гуле голосов и музыке. Я просто кивнула, позволяя ему вести меня дальше в этом медленном, плавном танце. Расслабиться было уже гораздо проще с таким уверенным партнером по танцу. Спустя столько лет доверие к нему было восстановлено в полной мере.

Мой взгляд снова упал на маму. Она уже отошла от нас и теперь наводила колдограф на Лили и Джеймса. Еще один щелчок. Затем на Доркас и Фрэнка. Щелчок. На Касси, которая, закончив играть, с улыбкой наблюдала за всем происходящим. Щелчок. Она методично, с любовью архивариуса, собирала нашу общую историю. Кадр за кадром. Улыбку за улыбкой.

И в этот миг я перестала бороться. Не только со свитером. Но и с этим страхом. Потому что поняла: пока мы вместе — вот так, плечом к плечу, под падающим снегом Доркас и под музыку Касси, под взглядом любящей матери, — мы непобедимы. Мы — семья. Не та, что дана по крови, а та, что выбрана сердцем и скреплена общей борьбой. И каждый из этих снимков, каждая из этих частичек нашей души, запечатанная в бумаге, станет нашим талисманом. Напоминанием о том, за что мы сражаемся. О том, что даже в самые темные времена, Рождество обязательно наступит. И мы снова соберемся здесь. Все.

— Спасибо за танец, Сириус. И прости, что наступила на ногу... Я не специально.

Я закрыла глаза на секунду, впервые за последние несколько часов, я почувствовала не призрачную боль от потери, а нечто иное. Хрупкую, но несгибаемую надежду. И знала, что мама, со своим колдографом, чувствует то же самое. Она не просто создавала альбом воспоминаний. Она собирала наш общий щит. И мы, в своих красных свитерах, были его живыми, дышащими частицами.

Танцы под незаметно сменившуюся мелодию в записи плавно сошли на нет, и гостиная вновь наполнилась негромким гулом голосов, смехом и звоном бокалов. Я, все еще чувствуя на губах улыбку, рожденную нашим дурацким танцем и маминым колдографом, вернулась к своему месту за столом. В руках сжимала бокал с глинтвейном; напиток сегодня был терпким, с глубоким вишневым послевкусием, и его тепло медленно растекалось по жилам, усмиряя остатки внутренней дрожи.

Именно тогда моя мама поднялась со своего места. Ее движение было настолько плавным и полным ожидания, что разговоры сами собой начали стихать, пока в комнате не воцарилась почти полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

— Ну что ж, мои дорогие, — ее голос, мягкий и звучный, заполнил собой все пространство, как еще одна, особенная музыка. — Какое же Рождество без подарков, правда?

Она обвела взглядом всех собравшихся, и ее глаза сияли ярче любой рождественской звезды. Воздух в гостиной буквально затрепетал от предвкушения. Я сделала еще один глоток глинтвейна, чувствуя, как учащенно забилось сердце. Для меня подготовка подарков была особым ритуалом, почти магическим действом. Я тщательно продумывала каждый, стараясь угадать не просто желание, а ту самую, сокровенную потребность души — в уюте, в защите, в напоминании о чем-то хорошем.

Моя мама легким, изящным взмахом палочки направила ее острие на груду свертков под елкой. И началось волшебство.

Первый подарок, заботливо завернутый в бумагу с кривыми детскими рисунками снеговиков, плавно взмыл в воздух и, покружившись, как листок на ветру, опустился прямо в руки Доркас. Я затаила дыхание, наблюдая, как она разворачивает его. Внутри оказался крошечный, смешной и до безумия милый вязаный комок для кружки. Я видела, как ее пальцы с нежностью сжимают этот неумелый, но сделанный с такой любовью подарок от Мейси, и как ее лицо озаряется теплой, мягкой улыбкой. В горле у меня встал комок. Именно такие моменты, простые и искренние, были настоящим противоядием от той горечи, что принесла с собой война.

За ним последовали другие. Я сидела, откинувшись на спинку стула, и потягивала свой глинтвейн, чувствуя, как по телу разливается глубокое, спокойное удовлетворение. Я не ждала с нетерпением своих подарков. Нет. Мое нетерпение было другого рода — я жаждала увидеть реакцию тех, кому предназначались мои сюрпризы.

Вот в воздухе закружился длинный, узкий сверток в темно-синей бумаге, перевязанный серебристой лентой. Я узнала его. Он плавно приземлился перед Доркас. Она развернула его, и в ее руках оказался шарф цвета ночного неба, с вплетенными в него тонкими серебристыми нитями, словно Млечный Путь. Она провела по нему ладонью, и я увидела, как ее плечи расслабляются, а во взгляде появляется что-то вроде облегчения и тихой радости. Именно этого я и хотела для нее — кусочка спокойного, звездного неба, чтобы укрыться в самые трудные минуты.

Потом пришла очередь маленькой, изящной коробочки, которая нашла свою дорогу к Кассиопее. Внутри, как я знала, лежала веточка зачарованной вербены, чей нежный, свежий аромат должен был напоминать ей о спокойствии и творчестве, о том, что красота и магия всегда рядом, даже когда кажется, что мир погружен во тьму. Я видела, как она подносит ее к лицу, закрывая глаза, и на ее губах появляется та самая, легкая, задумчивая улыбка, которую я так надеялась увидеть.

Затем мой взгляд поймал движение у Фрэнка. К нему летел небольшой, но увесистый сверток. Он развернул его, и в его ладонях оказался набор прочных, магически упрочненных кожаных наручей для тренировок. Не для парадных выездов, а для работы. Практичных, надежных, но с выгравированным по краю мелким узором из плюща — символом верности и защиты. Он держал их в руках, и я поймала его взгляд. Я лишь надеялась, что он понял посыл: чтобы берег себя, потому что его защита важна для всех нас.

И, наконец, я увидела, как два одинаковых, небольших свертка, перевязанных золотым шнурком, отделились от общей груды и направились к Лили и Джеймсу. Мое сердце на мгновение замерло. Это был самый рискованный и самый личный подарок. Лили развернула свой первой. В коробке лежал изящный кулон — не просто украшение, а миниатюрный протектор, зачарованный по старинному, сложнейшему семейному рецепту МакКиннонов. Он был выполнен в форме распахнутой книги, на страницах которой мерцали крошечные руны. Он не мог остановить смертельное заклятье, но был способен на несколько критических секунд рассеять или ослабить темную магию, дав драгоценное время на реакцию. Я видела, как глаза Лили наполняются слезами, а ее пальцы сжимают кулон так крепко, будто это сама жизнь. Джеймс, развернув свой — такой же, но в форме щита, — посмотрел на меня, и его обычно насмешливый взгляд стал серьезным и бесконечно благодарным. Они оба поняли. Поняли без слов.

Я отпила еще глоток глинтвейна, чувствуя, как по щекам сам собой появляется легкий румянец. Я наблюдала, как по комнате носятся другие подарки, как сияют лица моих друзей. Я видела, как мама с папой обмениваются довольными взглядами, и как даже самые суровые лица в нашей компании смягчились.

Но был еще один подарок. Тот, что я дольше всех вынашивала в голове и дрожала над его созданием. Тот, что лежал в маленькой, неприметной коробке, обернутой в простую бархатистую бумагу цвета старого золота. И он все еще ждал своего часа под елкой. Я видела, как Сириус наблюдает за тем, как другие разворачивают свои подарки, и в его глазах читалась привычная наблюдательность. Но я также видела и тень чего-то другого — того, что он тщательно скрывал за маской беззаботности. Тень человека, для которого понятие «семейное Рождество» было навсегда искажено и отравлено, учитывая что тот праздновал почти все рождественские праздники в доме Поттеров.

И вот, когда основная волна вручений схлынула, мое сердце снова заколотилось. Я встретилась взглядом с мамой и чуть кивнула. Она улыбнулась, понимая, и еще раз взмахнула палочкой. Коробка цвета старого золота медленно, словно нехотя, поднялась в воздух и поплыла через всю гостиную, прямо к Сириусу. На мгновение на его лице застыли какие-то трудно читаемые эмоции. Словно он не ожидал ничего. По крайней мере, ничего личного от меня.

В этот момент, глядя на всех людей, собравшихся под нашей крышей, я снова, с новой силой, почувствовала тот самый страх — острый и холодный. Страх потерять это. Потерять их. Но теперь он был не парализующим, а... мобилизующим. Он заставлял ценить каждую улыбку, каждый взгляд, каждый смех. Этот вечер, эти подарки, эта общая радость — все это было не бегством от реальности. Это было нашей броней. Нашим щитом. И я поклялась себе, что сделаю все, чтобы в следующем году, и через год, и через десять лет, мы снова могли собраться здесь, в этом доме, и снова дарить друг другу такие простые и такие бесценные подарки — надежду, память и любовь, завернутые в рождественскую бумагу.

Танцы – несложная наука, главное – поймать ритм, попасть в него движениями и расслабиться. Растечься по волнам музыки, позволяя ей забраться в самые недра черепной коробки, заглушая собой бесконечным поток мыслей; позволяя ей руководить твоим телом, точно она – талантливый кукловод, а ты – податливая марионетка. И параллельно с тем, как элегантно-тонкие женские пальцы скользят по черно-белым клавишам рояля, а глубокий мягкий голос наполняет горячий уют гостиной знакомыми всем словами о белоснежном Рождестве - нет ничего важнее этой прекрасной жизни и этого сказочного вечера.

Доркас согласилась на танец без сомнений, поднимаясь из-за стола и с улыбкой вкладывая свою ладонь в мужскую руку. А Фрэнк также тепло улыбнулся в ответ, выводя девушку в центр гостиной, касаясь свободной ладонью прямой женской спины и делая первый ведущий шаг навстречу их совместному рождественскому вальсу. Кассиопея пела, музыка играла и незримая, но ощутимая магия праздника кружила волшебников внутри себя, отбрасывая на стены просторной, заполненной людьми, комнаты размытые тени танцующих фигур, которых с каждой новой строкой куплета становилось все больше и больше.

В этот вечер никто и ничего не стеснялся, все были равны друг перед другом, и каждый из собравшихся участников запрещенной в стране организации наслаждался редкими минутами покоя, растянувшимися внутри поместья МакКиннонов на невесомые и сладкие часы. Комфорт, сотканный из глубоких, сакральных желаний воинов и воительниц, ведущих в реальном мире смертельную борьбу с безжалостным оппонентом, не стесняющимся пачкать руки в невинной крови, был хрупок, подобно снежинкам, парящим в воздухе. И все же, только сегодня и только сейчас у всех и каждого из гостей складывалось по-детски наивное впечатление, словно кто-то из них по секрету нарушил закон и чарами незримого расширения зачаровал само время, вынуждая хрупкие песчинки утекающих сквозь сомкнутые пальцы секунд зависнуть в пространстве, не дыша и не двигаясь.

- Это тебе спасибо, - мягко ответил Лонгботтом, останавливаясь вместе с тем, как затихла песнь рояля и умолк голос Моралез, чуть тише добавляя: – Дуэль это тоже, в каком-то роде, танец. А богатое воображение – главное оружие аврора. – За несколько лет взаимодействия не только в рядах Орден, но и в рабочей среде, между шатеном с Медоуз сложились хорошие доверительные отношений. Отношения эти быть может и не стали той самой дружбой, где Доркас плачет ему в рубашку, а он подливает ей в бокал красного, терпкого вина, называя всех вокруг последними словами. Однако, даже не смотрят на разницу в возрасте и периодическое «Вы», проскальзывающее в разговорах, это было что-то твёрдое, уверенное, с подтекстом взаимопонимания, без капель сомнений и бестолковых недомолвок, паузами зависающих между людьми. Фрэнсису нравилось, что с ним рядом были и есть подобные хорошие люди, не только Медоуз. Люди, которые заполнили комнату аплодисментами, смехом и тоннами комплиментов, направленными в адрес Кассиопеи.

Провожая шатенку к праздничному столу, Лонгботтом обернулся и улыбнулся подошедшей к нему актрисе.

- Я, признаться, надеялся, что она освободится раньше, - посмотрев на наручные часы и ход стрелок, который ранее не ощущался, а теперь, после визуального запечатления, внезапно восстановился, мужчина качнул головой в знак принятия предложения. – Хорошо, когда придет – спрошу у нее. Спасибо, Кассия. И спасибо за музыку и песню – было волшебно!

Отходя к камину вслед за Муди, в то время как большинство гостей вернулись обратно к столу, Фрэнк встал к огню боком, облокачиваясь плечом о каминную доску, на которой традиционными рядами были выставлены семейные колдографий. По пути аврор поймал на себе взгляд Марлин, в чьей руке уже был зажат бокал с глинтвейном, и дымящийся напиток из секунды в секунду менял свой насыщенный цвет. Показательно перекинув взгляд с рыжей девушки на Сириуса, а затем снова на младшую МакКиннон, бывший гриффиндорец украсил свои губы призрачной усмешкой, будто невзначай намекая на «капитуляцию», о которой она ранее пошутила. По всей видимости, оба их сердца сегодня «оттаяли», поддавшись на провокации нелепых свитеров, волшебной музыки и чарующего танца, а защитные чары, не позволяющие всякого рода сентиментальной чуши пробраться в глубины их нутра, рухнули карточным домиком, посыпанные сверху специей из блесток, мишуры, снежинок и брызг глинтвейна.

Подсознательное беспокойство ввиду отсутствия новостей от Алисы закончилось вместе с тем, как супруга в компании еще нескольких опоздавших участников сопротивления наконец-то ворвалась в гостиную, громко приветствую собравшихся. В ее коротких каштановых волосах, которые девушка быть может и мечтала отрастить, но работа в аврорате подобной роскоши ей не позволяла, помимо поблёскивающих кристаллов снежинок затеряли еще и еловые ветки, и даже парочка голубиных перьев.

- В какой переделке вы побывали? – тихо шепнул Фрэнк, касаясь губами холодной от мороза, разрумянившейся щеки жены. Едва оказавшись в комнате, миссис Лонгботтом без долгих промедлений нашла глазами свою вторую половинку, занявшего дозорную позицию у камина, и подбежала к нему, здороваясь с Аластором, стоящим рядом, коротким кивком.

- Потом расскажу, тебе понравится, - хитро улыбнулась волшебница, перехватывая второй поцелуй мужа губами. – Подарки уже вручали?

И словно бы в ответ на ее вопрос, предвосхищая ответ чистокровного мага, со своего места из-за праздничного стола поднялась Элеонора МакКиннон. – Ну что ж, мои дорогие, - мягко произнесла женщина, осматривая гостей – каждого по отдельно и всех одновременно. – Какое же Рождество без подарков, правда?

Молчаливо обняв Алису со спины и укладывая подбородок ей на макушку, что, ввиду разницы в росте – около десяти дюймов – было для пары обычным делом, Лонгботтом наблюдал за тем, как десятки подарочных коробок, самого разного размера, формы и упакованные в самую разную бумагу – взметнулись в воздух и, тасуясь над головой собравшихся, точно игральные кубики для настольной игры, начали осторожно опускаться на столы перед волшебниками, а кому-то и ровнёхонька в руки.

Обмен праздничными подарками был неповторимым моментом. Он раскрыл новые эмоции, неизбежно вынуждая собравшихся под одной крышей магов, почувствовать себя не просто друзьями и коллегами, но самой настоящей семьей – не по крови, но по отношению друг к другу, по заботе и вниманию к тем незримым деталям, на которые, подчас, не обращают внимание даже самые близкие люди. Этот момент – крохотная традиция, одна из нитей, которыми было соткано их общее Рождество – непередаваемым, по-детски счастливым теплом пробрался в души собравшихся, лучистым блеском сверкая в размахнутых от удивления и приятного восторга глазах. Фрэнсису нравилась эта изумленная радость. Но еще больше она нравилась Алисе, которое с вниманием осматривала гостей своим светлым взглядом и всякий раз тихонько, едва-заметно улыбалась, когда на ладони орденцев опускались небольшие коробочки с вроде бы пустяковым, но очень уж приятными мелочами, которые они с мужем так старательно паковали весь прошлый вечер.

Один из сюрпризов, предназначенный самой миссис Лонгботтом, вынудил девушку отстраниться от супруга и побежать обнимать нескромного дарителя. В это время перед шатеном в воздухе завис небольшой, но увесистый сверток. Бордово-золотая бумага, перевязанная жёлтой лентой, бликовала в свете танцующего в камине огня. Развернув подарок, шатен улыбнулся, с вниманием рассматривая прочные кожаные наручи. Палец мужчины скользнул по аккуратной гравировке – узору плюща, и подняв глаза от презента, он нарвался взглядом на Марлин. Пожалуй, благодарность была меньшим, на что аврор был сейчас способен. Тем более, что в сторону девушки в это время как раз летел их с женой небольшой, но быть может приятный и чуточку символичный подарок – магловская пленочная кассета одной из тех музыкальных групп, которые рыжая и Алиса однажды обсуждали, тихо шушукаясь на задних рядах собрания Ордена, а так же упаковка «Перечных чертиков» – уже от Фрэнка, которых хоть и не был сладкоежкой, но настоятельно приучал к сладостях окружающих его юных авроров.

А затем к бывшему гриффиндорцу подошел Блэк, протягивая ему из рук в руки ярко-синюю коробку. – От непростительных не защитит, но от остального разово убережет, - с улыбкой произнес Сириус, следя за тем, как его бывший наставник с любопытством рвет бумагу и на ладонь ему падают две красивые золотые запонки – самые обычные, односторонние и овальные, но, легкая, едва-различимая вибрация под пальцами выдала их зачарованную природу, - не то, чтобы такая защита была тебе нужна, но с Рождеством, Фрэнк!

- Спасибо, друг мой. И тебя с Рождеством! – убирая пустой каркас коробки в сторону, Лонгботтом позволил себе без стеснения обнять парня, сдавливая его, казалось, до хруста костей. Стоящий рядом Муди даже пошутил что-то про переломы, коротко хлопнув младшего аврора по плечу. Хотя, обращая внимание на то, как за два с половиной года стажировки, а затем службы потомок древнего рода возмужал и поднабрал мышечной массы, «сломать» его было бы чертовски сложной задачей, даже при очень-сильном желании. – Обещаю всегда носить их с собой, – добавил волшебник, отпуская юношу. Во время войны защита никогда не была лишней, тем более от людей, который безгранично доверяешь. По природе своей и опыту работы, Фрэнк не был любителем рубашек, однако никто не мешал ему транфигурировать рукава полувера, свитера или водолазки под ношение запонок, тем более что общей специфики служебной формы это бы ни на кнат не нарушило бы.

Большая часть подарков от супругов, - внутри которых, помимо приятных мелочей для коллекций, хобби и быта, были спрятаны небольшие вкусности из Сладкого королевства, а для Муди – уникальный карманный вредноскоп, - уже нашли своих носителей в тот момент, когда Алиса наконец-то вернулась к мужу и, что-то со смехом объясняя, принялась медленно жевать кусок десерта, запивая его цветным глинтвейном. Мужчина тайком сунул ей в карман форменных брюк небольшую подарочную коробочку, внутри которой на плотной хлопковой нити телесного цвета пряталась подвеска флакон с одним крохотным глотком зелья удачи – так, просто, на всякий случай. Пара улыбнулась друг другу, зеркально качнув головами, и девушка одними глазами вынудила мужа открыть рот, отправляя в него остатки яблочного пирога. 

- Слушайте все! – внезапно повысил голос Блэк, откупоривая подаренную ему бутылку алкоголя. Подарок был от Джеймса и оказался столь неожиданным и дорогим, что пить его в одиночестве Сириус отказался. Призывая всех собравшихся опустошить залпом бокалы с праздничными напитками, шатен пустил бутылку по рукам. Кроваво-красное вино безумно-старинной выдержки на поверку оказалось очень мягким, и ушло в горло столь же быстро, как и попало в рот. Гостей было много, бутылка одна, потому, быть может, к Блэку она обратно так и не вернулась.

- Отойду, - шепнул на ухо Алисе, уходя от камина. Рядом с Сириусом удивительным образом оказался свободный стул и, присаживаясь рядом, Лонгботтом положил перед Блэком кубик размером два на два дюйма, завернутый в однотонную бумагу. – Сам-то вина попробовал или щедрая душа не позволила? – с улыбкой поинтересовался Фрэнк, затем указал пальцем на запечатанную еще коробку. – Повесишь на  связку ключей от мотоцикла – ты все равно всегда их с собой носишь. – Внутри, прикрепленный железной цепочкой к некрупному винтовому карабину, лежал металлический ключ. Самый обычный, по размеру подарочной коробки. Он не был каким-то особенно-красивым или модным, но на ребре его был мелким шрифтом выгравирован точный адрес поместье Лонгботтомов. – Это многоразовый портключ. Времена неспокойные, поэтому знай, Блэк, что нашем доме тебе всегда рады. И с Рождеством.

[indent] Кассия сидела рядом с Доркас, оглядываясь кругом - теплая праздничная атмосфера была освещена улыбками на лицах членов Ордена. Все делились друг с другом подарками, теплыми словами, объятиями, вокруг слышались колокольчики смеха, звон бокалов.

[indent] На колени к подруге приземлился ее подарок, духи изготовленные собственноручно в мастерской одной знакомой. Они были наполнены теплыми воспоминаниями об их дружбе и созданы по их с подругой представлению о том, чем должен пахнуть оптимизм. Запах получился бодрящим и достаточно рождественским - он мгновенно напомнил о зимних вечерах у камина и уютных прогулках под снежным покрывалом. Не было причин, чтобы не подарить его именно в этот день, это был символ их совместных радостных моментов и надежд на будущее, запечатывающих их тепло внутри каждой капли.

[indent] - Ты узнала, - с облегчением и радостью произнесла девушка, обнимая подругу с улыбкой на губах. В ее глазах засиял искристый блеск, а в голосе звучала тепло и трепет. - Все как мы тогда с тобой придумали. И небольшой штришок от меня, - она мягко взяла Доркас за кисть, аккуратно поднимая ее руку и слегка наклонившись к запястью, чтобы почувствовать, как аромат раскрывается на ней, словно волшебный шлейф, наполняющий воздух теплом и нежностью. На ее лице играла мягкая улыбка, выражающая глубокое удовлетворение и радость от совпадения их идей и чувств. - Да, - удовлетворенно произнесла она, почувствовав ту самую ноту, - миндаль дополняет кофе, - она улыбалась, задерживая это мгновение их девичей радости.

[indent] - А вы с родителями сговорились, да? - Моралес выпрямилась и повернула свое запястье в ладони Медоуз, демонстрируя браслет, на который мгновение назад успела повесить небольшую серебряную подвеску в виде ласточки, которая символизировала для нее свободу, возвращение и веру в будущее. Видимо, подсознательно обеим девушкам сейчас не доставало оптимизма. Кассия повернула браслет, показывая вторую подвеску в виде ноты, - Они только утром подарили мне этот браслет с подвеской, - девушка сжала ладонь подруги, - спасибо, мне очень нравится. Теперь вы будете всегда рядом со мной, - Кассиопея прижала руку подруги к своей груди в районе сердца и положила голову ей на плечо, когда ее слух привлек голос Сириуса.

[indent] Девушка с интересом наблюдала за напитком в его руках, который позже им с Доркас подал Джеймс. Она с благодарностью улыбнулась старому другу, сделав глоток, повертела напиток на языке, ощущая его терпкий и фруктовый вкус, и, проглотив, почувствовала его крепость и тепло, разливающееся по телу, словно волшебство в чистом виде. Она коснулась стенок бокала Доркас, одними губами прошептав: "С Рождеством тебя", - будто боялась спугнуть звуком голоса этот момент.

[indent] Подняв бокал, девушка встретилась взглядом с Лили и Джеймсом, и тепло им улыбнулась, кивнув и чуть подавая бокал вперед, затем сделала то же самое, переведя взгляд на чету Лонгботомов, с особой радостью наблюдая за счастливыми супружескими парами - за искристым светом в глазах, за держанием за руки, за тихой гармонией, создающей ощущение, что все их мечты сбываются именно в этот волшебный вечер. Переводя взгляд на Сириуса, девушка наклонила голову чуть в бок, указала глазами на бокал и одними губами произнесла: "Спасибо", - и неспешно перевела взгляд на еще одну свою прелестную подругу. Брюнетка подошла к Марлин, доставая из кармана небольшую красную коробочку, усыпанную золотистыми звездами.

[indent] - С Рождеством, Марлин, - она звякнула стеклом, коснувшись ее бокала своим и протянула коробочку. - Я не надеялась, что Мейси дождется вручения подарков, поэтому оставила кое-что для вас у себя. Она часто спрашивала, что за камень в твоей подвеске, и я попросила los abuelos привезти еще два браслета к ней, - когда МакКиннон сняла крышку, ее взору предстали два изящных серебряных браслета, один поменьше, другой побольше, в сердце которых были вставлены два родохрозита. Таких же розовых с незамысловатыми узорами, как в кулоне Марлин, один из которых Кассиопея привезла для подруг из Аргентины перед началом шестого курса. - Я зачаровала их так, чтобы вы всегда знали, что вы рядом друг с другом, - девушка коснулась кончиком пальца одного камня, демонстрируя, как это будет работать, - когда одна из вас касается камня - вторая чувствует тепло, исходящее от ее браслета, - она тепло обняла подругу, а затем осушила свой бокал.

[indent] Когда все стихло, глаза интуитивно нашли профессора Дамблдора. Будто сработала с малых лет заложенная программа. Сейчас, слушая его речь, девушка опять чувствовала себя в Хогвартсе, в Большом Зале, будто бы все прошедшие годы, все испытания и перемены, вовсе исчезли, а за окном всё так же шумели студенты и магический огонь в каминах светился ярче. Рядом с директором она всегда чувствовала себя школьницей, сколько всего бы не произошло в ее жизни за все это время. Его слова, спокойные, мудрые и вдохновляющие, всегда озаряли ей путь даже в самые темные времена, притупляя тревогу и возвращая надежду. Кассия не смогла сдержать улыбку, полную благодарности, когда встретилась с взглядом профессора, наполненным теплом и добротой.

[indent] После того, как все начали собираться у окна, Кассия взяла Марлин за руку - та была к ней ближе всех - и мягко, по-дружески повела за собой в толпу. Приняв удобное положение, по привычке в первой линии из-за низкого роста, она нашла Доркас и закинула на нее воображаемое лассо, потянув на себя. Однако, этот жест, хоть и игривый, ничуть не торопил Медоуз, и Моралес с пониманием не стала настаивать, дожидаясь, пока та подойдет сама, ловко оставаясь в стороне и наблюдая за этой милой игрой.

[indent] Девушка поправила свои локоны, аккуратно расправила свитер и совсем немного повернулась боком, максимально выгодно подчеркивая свою осанку и естественность. Она приняла свой лучший ракурс - немного наклонив голову и расслабленно улыбаясь - и, сияя внутренним светом, направила взгляд на фотоаппарат, готовая запечатлеть этот трогательный момент дружбы и радости.

[indent] Сириус застыл, опустив взгляд на совсем обычный на вид маленький ключ – потеряй его, никто и не подумает, что это что-то ценное. Немного пьяный глинтвейн заставлял гул голосов вокруг шуметь в ушах, а щеки слегка гореть толи от опьянения, толи от ошарашивающих слов наставника, который для Сириуса уже давно был семьей – у него не было иной – но сам парень не рассчитывал на такое же отношение в свою сторону. Принять такой подарок было бы, как минимум, невежливо, хоть и очень хотелось.

[indent] - Фрэнк, - подняв взгляд на мужчину, он попытался вернуть ключ обратно, прекрасно понимая, что, во-первых, такой артефакт довольно дорогой, во-вторых, очень многое значит, - я очень признателен, спасибо. Но я не могу принять...

[indent] Лонгботтом привычно нахмурился, как бывало всякий раз, стоило Бродяге сделать хоть что-нибудь не так.

[indent] - Не можешь принять? – Аврор усмехнулся, положив руку своему подчиненному на плечо, а шатен не знал, что ему думать. – Повесь на связку ключей. Немедленно, Блэк. Это приказ. Я решил твою проблему? – Фрэнк вновь открыто улыбнулся, вынуждая и Сириуса ответить ему тем же.

[indent] - Да, сэр, - тихо ответил он, в самом деле выуживая из кармана брюк ключи и навешивая на связку еще один – самый особенный. Выполнять приказы он научился уже давно. Особенно те, что были отданы начальником. Это было доведено до автоматизма и в другой ситуации могло бы сыграть с Сириусом злую шутку. Но, стоило отдать Фрэнку должное, приказывал тот редко, чаще всего обращаясь к подчиненным в форме просьбы, а не повеления. – Спасибо, Фрэнк, - пришлось подняться, чтобы вновь обнять Лонгботтома. Объятий этим вечером было много, а также слов благодарности, звучащих со всех сторон, - ты с ума сошел, конечно.

[indent] - Брось, - мужчина легко отмахнулся от лишних сантиментов, отстраняясь от бывшего ученика и тяжело хлопая того по плечу.

[indent] Голос Дамблдора прервал поток поздравлений и благодарностей, а сам директор встал во главе стола, поднимая бокал и произнося торжественную речь, заставляя всех и каждого умолкнуть и прислушаться. Сириус вновь ощутил себя школьником, стоящим у длинного факультетского стола под ало-золотыми знаменами в Большом зале. Во взрослой жизни факультетов не существовало, а речь старика не была усилена Сонорусом, но была все такой же, как и раньше: вселяющей во всех и каждого веру и надежду на то, что однажды все будет хорошо. Война пройдет, уступив место мирным временам, а все они – останутся, как минимум, в сердцах друг у друга и в памяти, если вдруг не повезет. Общая фотография могла бы стать хорошей подоплекой не сдаваться, если настанут совсем уж отчаянные времена. Сириус хотел бы иметь такую. И, похоже, в своем желании он был не одинок.

[indent] Среди всех собравшихся не нашлось ни одного человека, который не поддержал бы идею директора. Все поднялись, переговариваясь и шутя, направляясь в сторону свободной части гостиной у окон. Блэк поспешил следом за Поттерами и оказался в самом центре кадра, ничуть не заботясь о том, что может кого-то заслонить. Людей на колдофото всегда можно было попросить отойти или подвинуться, чтобы рассмотреть абсолютно всех, кого пожелаешь, оттого у магов и не было никакой необходимости становиться по росту.

[indent] Когда за столом не оказалось ни единой души и все заняли удобные для себя места, директор одним взмахом палочки водрузил колдограф точно напротив всех собравшихся. Тот несколько раз загорелся ослепляющей вспышкой, запечатлев кадры, обещавшие стать дорогими сердцам абсолютно всех присутствующих.

[indent] - Благодарю вас, - Дамблдор поблагодарил всех широким жестом разведенных рук, окинув окружающих искрящимся взором светлых глаз из-за неизменных очков-половинок, позволяя всем разойтись. Кто-то вернулся за стол. Элеонора сменила отыгравшую пластинку проигрывателя, из которого вновь заиграли рождественские мелодии, позволяющие потанцевать всем желающим. Кто-то остался у окна, зацепив разговором несколько человек.

[indent] Сириус подошел к Лонгботтомам, заключая в крепкие объятия и Алису, произнося искреннее:

[indent] - Спасибо.

[indent] Блэк не собирался злоупотреблять гостеприимством товарищей по службе и Ордену, но был искренне и бесконечно благодарен за такой подарок, отплатить за который ему было, к сожалению, пока что нечем.