Селеста не получала писем от Эгберта уже несколько недель, и за эти несколько недель успела подумать обо всем на свете. Их отношения длились уже не один месяц и то, как внезапно и без всякого предупреждения пропал Эгберт наводило ее на самые разные мысли.

Первые несколько дней Селеста просто была уверенна в том, что он слишком занят. Она уже неплохо разбиралась в том, как устроена работа похоронного бюро, принадлежавшего семье Эгберта. Летом и в каникулы Селеста частенько там бывала, да и Эгберт много ей рассказывал. О том, из каких аспектов, помимо самых очевидных, состоит его работа на самом деле, о том, сколько времени занимает подготовка, о разных случаях — забавных и весьма трагичных, обо всем. Все, абсолютно все манило, буквально завораживало Селесту. Ничто не вызывала у Селесты отвращения, ничто не пугало ее, все, что не рассказал бы ей Эгберт, только подстегивало интерес. Селеста уже знала, что монополия — это не только очень финансово выгодно, но порой и очень энергозатратно. Может быть, поэтому он не отвечает? Но прошел день и еще день, потом неделя, а Эгберт так ни разу и не ответил ей. Отсутствие длинных подробных писем Селеста вполне могла понять и даже, но не написать ей ни строчки? Что, если с ним что-то случилось? Он может быть замешен как-то в том, о чем так часто теперь пишут в прессе? Наверняка может, Эгберт был очень умным, самым, пожалуй, умным человеком из всех, кого она знала, а это значит, что любой захочет привлечь его в союзники. Но нигде в прессе не писали о подобном, не писали вообще ни о чем, что касалось бы Флинтов. На исходе третьей недели Селеста чувствовала себя совершенно разбитой и подавленной. Никто и ни к кому раньше она не испытывала того, что испытывала к Эгберту, а от того новизна чувств, непонимание того, что именно ей делать и как справляться сводило с ума.

Селеста успела прокрутить в голове все возможные варианты и единственный вывод, к которому она сумела прийти был не утешительным. Она, должно быть, просто надоела Эгберту. Он нашел себе кого-нибудь еще. Кого-то, кого не надо так долго ждать, кого-то более привлекательного, кого-то, кто сможет удовлетворить все его желания и потребности. Отсутствие писем и новостей, навязчивые мысли — все оно сводило с ума, а накручивать себя Селеста всегда умела без особого труда. Ничуть не улучшало ситуацию и то, что обсудить происходящее ей было попросту не с кем — нельзя обсуждать подобные отношения ни с кем, совсем ни с кем. Даже, вернее тем более, со школьными подругами. Их бы непременно заложили, и страшно подумать, какой из этого вышел бы скандал. Ее отец был бы совсем не в восторге узнай он, как давно и как близко она общается с Флинтом.

Эти три недели были сложными для Селесты, как не старалась она отпустить ситуацию, перестать себя накручивать, попытаться думать хотя бы о чем-то, кроме Эгберта, но не могла. Ничуть не упрощало жизнь и то, что этот год был ее последним, выпускным годом. Всего ничего осталось до экзаменов и вся ее жизнь сводилась теперь к рутине, состоявшей из попыток дописаться все же до Эгберта и не завалить ни одного задания. Селеста плохо спала, пропускала приемы пищи и почти перестала общаться с подругами, потому что времени на это попросту не оставалось. Она не собиралась идти сегодня в Хогсмид — настроения совсем не было, хотелось наконец-то выспаться, еще и погода за окном совершенно не была благосклонна к долгим прогулкам. Но эти выходные были последними перед Рождеством, всего через несколько дней ей предстояло вернуться домой на праздники, и подруги не без труда убедили Селесту, что отдохнуть всего один день — совсем не такая плохая идея.

Закутавшись с теплую мантию и огромный шарф, Селеста не без труда пробиралась по снегу, которого намело почти по щиколотку. Неужели не могли они остаться в теплом замке? Кому-то и в самом деле доставляет удовольствие гулять в такую погоду? Селеста намеревалась сбежать, как только у нее получится. Вообще-то, теперь уже не в Хогвартс. Ей хотелось кое-что проверить, убедиться. Правда, Селеста не знала, в чем именно — как и у кого она будет расспрашивать, все ли в порядке с Эгбертом? Того, что эта встреча состоится куда раньше, Селестина совершенно не ожидала. Селеста совершенно не сомневается в том, что узнает далекий силуэт. Это Эгберт, это может быть только он. Это его рыжие волосы, это его фигура. Но откуда он здесь? Пришел, чтобы лично сказать ей, что их отношения ему больше не нужны? Селеста останавливается.

— Я, кажется, забыла в школе кошелек, — сообщает она подругам. — Идите одни, не ждите меня, я потом приду, — обещает она и, не дожидаясь, пока девочки попытаются убедить ее, что ей вовсе не обязательно возвращаться за деньгами в школу, разворачивается и быстро шагает в обратном направлении. По щекам Селесты уже текут слезы. Как он мог? Как он мог просто взять и пропасть без предупреждения?

Снег лип к ресницам, мокрому от слез лицу, путался в волосах, набивался за воротник, но Селеста не чувствовала холода — внутри все и так было ледяным, колючим, словно окоченевшим от боли, от страха, от накопленного за все эти дни ужаса. Она сама уже не знала, сколько часов, сколько суток провела, не находя себе места. Ей восемнадцать, и мир кажется огромным, враждебным, непонятным — мысли о будущем сводят с ума и лишают сна, Эгберт исчез, как будто его никогда не было. Ее пальцы дрожали так сильно, что Селеста даже не могла вытереть слезы: они лились без остановки, горели, как горячий воск, срываясь вниз на шарф. От чего она плакала? Селеста не знает — от обиды и жалости к себе, от облегчения, что с Эгбертом все хорошо, от усталости — этот год был слишком сложным, и иногда Селесте казалось, что она попросту не справляется с возложенными на нее ожиданиями и бесконечной чередой требований и советов. От нее всегда ждали и требовали многого и Селесте всегда приходилось соответствовать, но теперь, кажется, не получалось. Едва завидев, что Эгберт идет за ней следом, девушка ускоряет шаг, не переходя на бег только потому, что бежать против ветры в такую пургу практически невозможно. Зачем она только согласилась пойти в этот дурацкий Хогсмид?

— Не трогай меня! Отпусти! — рыдая, Селеста пытается вырваться, оттолкнуть от себя руки Эгберта, когда он все же догоняет ее и заставляет остановиться. Селеста обижена на него, она злится, но снова вырваться и убежать она не может. Как бы не сопротивлялся ее разум, все в ней только и твердит о том, что она соскучилась. Стоит ей только увидеть Эгберта, услышать его голос, и Селеста понимает, что не сможет уйти. — Зачем ты пришел? Где ты был? Ты не отвечал мне, ты ни разу мне не написал! Я боялась за тебя, я все время думала, что что-то случилось! Нельзя так делать! — Селеста вырывается, чтобы, сжав кулаки, дрожащими от холода, слабыми руками осыпать Эгберта градом ударов. Не больно, не в полную силу, но яростно — столько всего накопилось в ней за эти недели, столько отчаяния, боли и страха. Слезы все еще текут по щекам, смешиваются со снегом, больно щиплят обмороженную кожу, пока Селеста, высказав и выразив все, на что хватило сил, не успокаивается.

Оставшись на эти долгие месяца без возможности видеться с Эгбертом, к чему она так привыкла за последнее лето, а потом и без писем от него, Селеста как никогда раньше чувствовала себя одинокой и брошенной. Все то время, что ее подруги и одноклассницы встречались и расставались с мальчиками, Селеста думала только об Эгберте. Все то время, что другие девочки обсуждали, с кем пойдут на рождественские приемы, какие подарки получат и какие подарят своим возлюбленным, Селеста старалась сбежать подальше ото всех. Она не могла объяснить подругам, почему ни с кем не соглашается встречаться, не могла рассказать им об Эгберте. Да и что бы она рассказала? Что летом стала встречаться со взрослым мужчиной, а теперь он ее бросил?

— Нельзя, чтобы нас кто-то увидел, — только и замечает Селеста, позволяя Эгберту вести ее. Она и в самом деле не может ему сопротивляться, стоит только Эгберту взять ее за руку, и все последние недели словно водой смывает как не было — Селеста доверяет ему полностью, совершенно. И все же даже сейчас помнит о том, что лучше бы им не показываться вместе, не попадаться на глаза другим школьникам или уж тем более преподавателям. В миг напишут ее родителями и тогда... Что будет тогда — Селеста, признаться, не знала. Эгберт не сделал ей ничего плохого, ни разу ее не обидел и не делал ничего, что отразилось бы плохо на ее репутации. Кроме того, они и не собирались расставаться и намеревались быть вместе, как только она окончит школу. Но теперь, когда Селеста думает о том, что Эгберт сначала пропал так на долго, а потом объявился, чтобы все ей объяснить, вера в то, что все еще любит ее начинает трещать по швам. Что он хочет ей объяснить? Рассказать о том, почему они не могут быть вместе?

Обо всем этом и не только думает Селеста, пока они пробираются по едва проходимой дороге к Хогсмиду, пока Эгберт ведет ее в противоположном от многочисленных лавок и прочих заведений направлении, пока они поднимаются по узенькой лестнице незнакомого Селесте дома и не оказываются в малюсенькой квартире. Что это за место? Почему они именно здесь Селеста не спрашивает — это и так очевидно, им нужно место, где больше нет никого. Только оказавшись в тепле Селеста понимает, как сильно она замерзла.

— Я думала, что с тобой что-то случилось! Что ты погиб, что все эти новости, о которых пишут в Пророке, что это все и про тебя тоже! — Селеста смотрит на него опухшими, чуть воспаленными от слез и мороза глазами, готовая снова вот-вот расплакаться. Обида все еще не отпускает, у нее накопилось так много вопросов, так много не высказанных за месяцы разлуки слов, и все же Селестина рада его видеть. Она тоже скучала, очень скучала, так, как не скучала больше ни по кому. — Где ты был? — чуть помолчав, спрашивает Селеста, запуская пальцы в длинные рыжие волосы.

Злиться? Она хотела — Мерлин знает, как она хотела злиться на Эгберта, который пропал и так долго не давал о себе знать. Это оказалось страшно и обидно, и страшно обидно, и, хотя теперь он был с ней и все, казалось бы, было хорошо, сердце Селесты все еще было обижено, сердце еще помнило те дни, когда она глотала слезы и высматривала одну из знакомых сов среди тех, что приносили по утрами почту. Но чем дольше он говорил, тем труднее становилось эту злость удерживать. Она таяла, отступала, уступала место другим — страху, смятению, жалости и боли. Селеста знала, что очень скоро снова перестанет справляться со всем этим липким клубком из чувств, что куда-то вжимался в груди, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Что ты такое говоришь? — спрашивает Селеста в растерянности. В чем таком собирается признаться ей Эгберт, что настолько ужасное он мог бы сотворить, чтобы это заставило Селесту отвернуться от него? Примкнул к тем, кто называет себя пожирателями смерти? Богатое воображение мигом рисует Селестине картины самый ужасные, и в ее голове уже звучат слова, признания, но... Тут Эгберт, что все еще сидит перед ней, начинает говорить, и марево из фантазий рассеивается. Мир страшных грез стал тише, а слова Эгберта — громче. Селеста слушает не дыша, затаив дыхание. От одного только понимания того, через что он проходил без нее, сердце болезненно сжалось. Селесте хочется броситься к нему, обнять, пообещать, что такого больше не повторится, но Эгберт продолжает говорить, а Селеста — сидеть, не в силах пошевелиться.  В какие-то мгновения Селесте кажется, что она понимает его, понимает, что такое душевная боль и как хочется от нее избавиться любыми средствами. Слушать то, что рассказывает Эгберт на деле оказывается тяжелее, чем она ожидала. Селеста, правда, не знала, чего она ожидала — каких признаний, какой правды? Кажется, что каждое слово задевает, остается красным шрамом где-то под кожей.

Когда он протянул ей сигарету, Селеста механически, задумчиво взяла ее. Она догадывалась по запаху, что это не обычный табак. Селеста долго вертела сигарету в пальцах, словно изучая незнакомый предмет, потом осторожно поднесла к губам и попробовала сделать затяжку. Горячий дым обжег горло, и она тут же закашлялась, сморщившись. Но попытка была сделана, и Селеста возвращает сигарету Эгберту. Что-то меняется в ее лице, когда Эгберт рассказывает про недели лечения. Сначала удивление, затем — болезненная, тихая, разрывающая жалость. Где-то далеко в сознании Селесты все еще мелькают мысли о том, что все происходящее — неправильно. О том, что зависимость — это плохо и ей не стоило бы это оправдывать, всего не секунду Селесте кажется, что Эгберт просто играет ее чувствами, давит на жалость. Но мысль эта мелькает и уходит. Она — тоже зависима, только не от всех этих дурацких веществ и зелий.

— Ты правда думаешь, что я захочу, чтобы ты ушел? — совсем тихо спрашивает Селеста, и в глазах у нее, вместе со слезами, появляется беспомощная, отчаянная нежность. Она снова прикусила губу, чтобы не заплакать. Слезы все равно предательски наполнили глаза, и Селеста со злостью сеёрла их тыльной стороной ладони, будто они были чем-то лишним, слабым. Всю жизнь ей говорили о том, что эмоции — удел слабых, и всю жизнь Селеста приучала себя не проявлять их. Эгберт был едва ли не первым, кого вообще волновали ее эмоции — настоящие эмоции, а не дурацкие фальшивые улыбки, которые приходится видеть всякий раз при любой мало-мальски официальной встрече. Эгберт во многом был первым — первым, кому было дело до того, чем она живет и интересуется, первым, с кем ей было так хорошо и спокойно. Первым, кто заставил ее плакать от переживания и страха за чужую жизнь.

— Я так боялась за тебя! Я думала, что если буду злиться, мне будет легче. Что злость поможет не думать, не бояться, не ждать с глупой надеждой… Но я не могу. Я смотрю на тебя — и у меня все внутри путается, — Селеста перемещается с кресла на пол, чтобы быть поближе к Эгберту и, протянув к нему руку, осторожно, почти робко, провела по его щеке, большим пальцем стерев пепел у линии скулы.

— Мне… больно от того, что ты страдал там один. Больно от того, что ты решил, будто я могла бы уйти. Больно, что ты считаешь, что я могу отказаться от тебя. Разве ты меня так плохо знаешь? — голос Селесты дрогнул. Она уткнулась лбом ему в плечо, намеренно скрывая от него выражение лица.

— Я думала, что потеряла тебя… каждую ночь. Каждый раз, когда открывала газету я думала о том, какие ужасные новости могу прочитать. Каждый раз, когда сова приносила письма, и среди них не было твоего. Я сходила с ума. И я все еще переживаю за тебя. Поэтому… Обещай мне только одно. Не исчезай так больше. Не оставляй меня одну и в темноте.

Отредактировано Celestine Flint (2025-11-19 00:54:29)

Селеста понимала, как опасны слова Эгберта. Никто и никогда не должен их услышать, иначе ее семья сделает все, чтобы они не были вместе. Она не хочет, больше всего на свете не хочет, чтобы Эгберт уходил из ее жизни, но если хотя бы один Розье прознает про его признания — им никогда не позволят создать семью. Странно было думать о том, что они вообще должны создать семью — обзавестись детьми, растить их, любить, Селеста не задумывалась об этом до сегодняшнего дня, до признания Эгберта. Только теперь все стало настолько близким и настоящим.

— Никогда больше так не делай, — тихо сказала Селеста, и в голосе ее — только просьба, почти мольба. — Никогда не исчезай вот так. Что бы с тобой ни происходило, я хочу знать, где ты и что с тобой. Если тебе плохо — я хочу быть рядом. Я хочу разделять с тобой самое плохое и самое хорошее, слышишь? — Селеста, договорив, прижалась к нему крепче, будто хотела спрятаться и в тоже время спрятать Эгберта, заслонить от всего мира. От мира, что им обоим был не по вкусу, такой чужой и непонятный. Каждый раз, когда они говорили об этом, Селеста чувствовала, что понимает каждое слово Эгберта, и в его словах было слишком много правды, и слишком много уязвимости. А сейчас стало и того больше, Селеста понимала: теперь эта его тайна станет и ее тайной тоже. Не на время, не до первого удобного случая — навсегда. И, к собственному удивлению, эта мысль ее не пугала.

Если ради него нужно будет молчать — она будет молчать.
Если ради него нужно будет скрывать — она скроет.
Если ради него придется жить с тайной всю жизнь — значит, так тому и быть.

— Мне страшно, когда я не знаю, жив ли ты, — призналась она шепотом. — И я не хочу жить в этом страхе.

Когда Эгберт протянул ей подарок, Селеста на мгновение растерялась. Она совсем не ждала сегодняшней встречи, и уж тем более не ждала никаких подарков. И что же она могла дать в ответ? Селеста взяла тяжелый сверток и аккуратно развернула его. Под бумагой оказался атлас, который Селеста держала теперь так осторожно, словно боялась повредить книгу. Пальцы девушки скользнули по обложке, и когда страницы ожили, когда рисунки задвигались, показывая ей человеческое сердце, а потом — легкие, дыхание, жизнь — она тихо ахнула, искренне, совсем по-детски.

— Ох, Эгги… — выдохнула Селеста, перелистывая страницы. В глазах вспыхнуло то самое живое, увлеченное сияние, которое всегда появлялось, когда речь заходила о будущем, о медицине, о том, кем она хотела стать. Селеста просто не могла оторваться от цветных, словно живых, страниц. — Он невероятный. У меня сейчас нет для тебя подарка, — сказала Селеста честно. — Но… Дай мне время до Рождества. И ты не пожалеешь, обещаю. Мы обязательно должны увидеться. Я что-нибудь придумаю, а если не придумаю — сбегу к тебе. Родители все равно будут слишком заняты гостями, приемами и прочей ерундой, — не без тени презрения в голосе замечет Селеста. Ей никогда не нравился шик и блеск слишком роскошных приемов, что ее родители или устраивали сами, или были в числе приглашенных. С куда большим удовольствием Селеста провела бы рождественскую ночь с Эгбертом. Она закрыла атлас, отложила его в сторону и, чуть помедлив, добавила тише, с едва заметной улыбкой:

— А пока что… — Селеста наклонилась к нему и сама, первой, и поцеловала — осторожно, нежно, будто вкладывая в этот поцелуй все, что пока не могла сказать вслух, все, что копилось в ней эти долгие недели разлуки. Все обещания, всю решимость, всю любовь, которая была сильнее страха быть пойманной и наказанной, сильнее вообще всего. И, отстранившись на долю секунды, прошептала почти неслышно:

— По-моему, нам не хватает омелы, — Селеста подняла руку, лениво, почти шутливо взмахнув палочкой — и над их головами вспыхнула настоящая рождественская магия: тонкая, живая, сотканная из зеленых листьев и белых ягод. Омела мягко покачивалась, паря в теплом воздухе натопленной камином комнаты. 

— Кажется, — тихо сказала она, — у нас нет выбора.

И, не дожидаясь ответа, потянулась к нему снова — уже увереннее.

Селеста всегда была способна думать о последствиях, но сейчас что-то поменялось, что-то отключило в ней этот навык и все, чего девушке хотелось — чтобы время остановилось и Эгберт никуда не уходил. Его пропажа и ее обида словно стерлись в сознании Селесты подчистую — теперь это было уже совсем не важно, Селеста простила Эгберта, стоило ей только заговорить с ней. Ему и только ему Селеста простила бы вообще все.

Селеста почти не осознавала, где именно заканчивается ее мысль и начинаются физические ощущение, и то, и другое было для девушки совершенно новым. Несмотря на то, как давно они с Эгбертом были знакомы, не смотря на то, как были близки, их отношения все же оставались в другой плоскости, стиснутые рамками и правилами, как сказала бы сейчас Селеста. Все происходящее казалось слишком новыми и по-хорошему невероятным — мир внезапно сузился до одной только комнаты, которую в более здравом рассудке Селеста даже не постеснялась бы назвать убогой, но сейчас скромность и простота пространства не имела для нее ровным счетом никакого значения. Энберт был рядом, и этого было достаточно — тепла камина, его нежных рук, тихого треска огня и ее немного сбившегося дыхания. Селеста никогда еще не получала такого удовольствия, как сейчас, когда она лежала в пледе, прижатая к Эгберту так близко, что любой назвал бы это недозволительным распутством, и ловила себя на том, что просто смотрит на него — не отрываясь, будто боясь, что стоит моргнуть, и этот момент исчезнет.

Но Эгберт никуда не исчезал, он был ближе, чем когда-либо раньше, и на короткое мгновение Селесте показалось, что она сама стала частью этого тихого, рождественского уюта, которого совсем не ждала от начавшегося так ужасно дня. Стала не человеком, а ощущением. Селесте казалось, будто она — горячий какао в фарфоровой чашке на журнальном столике: согревающий, хрупкий, созданный для того, чтобы его держали двумя ладонями и никуда не спешили — так обнимал ее сейчас Эгберт. Или последним мандарином на тарелке — самым сладким, тем, который берегут напоследок. Или подарочной коробкой под рождественской елкой, которую так хочется развернуть. И в этом странном, почти нереальном чувстве ей было удивительно спокойно.

— Я так по тебе скучала, — призналась она шепотом. — И мне так хорошо с тобой. — он был так близко, что Селеста без труда различала каждую мелочь: как падает тень от ресниц на скулы, как сильно он похудел, как отражаются языки пламени в глазах мужчины. Селеста никогда раньше не была настолько близко к кому-то — не телом, не физически, а чем-то глубже, на уровне, не имеющим названия. И это одновременно кружило голову, делало ее невероятно счастливой, и заставляло чувствовать себя странно уязвимой.

Ее мысли на мгновение ускользнули куда-то в сторону: а что будет, если кто-то узнает? Если увидят, что они куда-то ушли вместе, если поймут, догадаются, или даже просто додумают? Она слишком хорошо знала свою семью, знала правила, что диктовало им общество, знала, как быстро счастье может превратиться в беду. Но страх не поднимался — лишь тихое, странное осознание того, что теперь у нее есть нечто, ради чего она готова быть осторожной. Скрытной. Терпеливой. И ждать каждой субботы, когда можно будет снова пойти в Хогсмид.

Поцелуи Эгберта прогоняют эти навязчивые мысли, заставляют Селесту вернуться в настоящий момент, когда его губы снова и снова касаются ее кожи. Селеста не отстранилась — наоборот, инстинктивно придвинулась ближе, позволив себе прижаться к нему всем телом, словно проверяя, на что она способна.

— Ты меня совсем не пугаешь, — Селестина наклонилась к нему сама, мягко коснулась губ. И, хотя на самом деле сердце ее билось слишком быстро, а дыхание сбивалось, Селеста совершенно не была напугана происходящим. Все это казалось странным, новым и до головокружения неправильным, но от того невероятно привлекательным. Селеста чуть отстранилась лишь затем, чтобы прошептать Эгберту совсем тихо, почти на ухо, словно опасаясь, что их могут услышать, с легкой, смущенной, но решительной улыбкой:

— Знаешь, здесь… немного тесно. —и, после короткой паузы, добавила тише: — Может, нам лучше переместиться на кровать? Просто… чтобы было удобнее.

Селеста всегда умела думать о последствиях. Но сейчас что-то в ней действительно отключилось. Все, чего ей хотелось, — чтобы время остановилось, чтобы Эгберт никогда уходил не уходил из ее жизни несмотря ни на что, и чтобы ей никуда не надо было идти.

Отредактировано Celestine Flint (2025-12-16 00:13:46)

Для Селесты все происходящее ощущалось как шаг за пределы знакомого мира — не резкий, не пугающий, а тtплый и необратимый, словно она сама позволила себе переступить невидимую черту. Именно так все и было, только черта эта была вполне зримой — ее проводило само общество, его правила и устои, традиции и ожидания. Селесте в одинаковой степени сильно хотелось отмахнуться от всех этих навязанных ограничений, и было страшно это сделать. Она знала Эгберта давно, знала его голос, привычки, выражения лица, она знала, как сильно его любит, но сейчас будто видела его впервые — так близко, так иначе. И от этого в груди рождалось странное, щемящее чувство, от которого хотелось и смеяться, и прятать лицо, и тянуться к нему одновременно. И в последнем Селеста себе не отказывала — то, что до сих пор было для них табу, то, чего они никогда себе не позволяли, стало вдруг доступно. Впервые в жизни Селеста так остро ощутила всю правдивость выражения о том, что запретный плод на самом деле так сладок. Вот и Эгберт — его поцелуи, их новая близость была так невероятно сладка и с каждой минутой все более желанна.

Когда он поднял ее с пола и перенес к кровати, Селеста ощутила, как внутри все дрогнуло — не от страха, а от осознания происходящего. Это было по-настоящему впервые: впервые она позволяла себе быть настолько открытой, настолько доверчивой, настолько живой рядом с кем-то. Сердце билось слишком быстро, Селесте казалось, что оно вот-вот выскочит из груди, хотя и без замечательного атласа, подаренного мужчиной, она знала, что это не возможно. Ее ладони были теплыми, дыхание — неровным, и все тело будто прислушивалось к каждому его движению. Селеста попросту не знала, как ей быть и что от нее требуется.

— Эгги… — между поцелуями, тихо выдохнула Селеста, — Я никогда… не чувствовала ничего подобного, — это было правдой, ничего подобного Селеста и в самом деле никогда и ни к кому не испытывала. С одной стороны, она смущалась — искренне,  по-детски, смущалась того, как он смотрит на нее, как его взгляд задерживается дольше обычного, как между ними исчезает привычная дистанция. И вместе с этим смущением приходило возбуждение — от того, что она желанна, что ее хотят и любят.

Когда Селеста осталась перед ним без привычной защиты одежды, она на мгновение опустила взгляд, словно не до конца еще веря в реальность момента. Но тут же подняла его снова, встретившись взглядом с Эгбертом — в его глазах она искала ответ и инструкций, пусть ее смелости и хватало, чтобы начать. Она чувствовала что-то новое для себя, что-то странное и волнующее — тепло, которое разливалось под кожей, учащенное дыхание, тонкое напряжение, от которого хотелось быть ближе, а не отдаляться. Селеста понимала, что это ощущение ей хочется преумножить, хочется сохранить, запомнить, прожить до конца. Его губы вели ее — мягко, терпеливо, и Селеста поддавалась этому движению, следовала за ним, позволяя себе больше, чем когда-либо раньше. В ответ на поцелуи Эгберта и ее поцелуи тоже становились глубже, настойчивее — не потому что она знала, как надо, а потому что чувствовала, как ей хочется. В этом было что-то удивительно естественное: она тянулась к нему, отвечала на каждый жест, на каждое прикосновение, словно тело само находило верный ритм. Селеста попросту не боялась ошибиться, не отстранялась — наоборот, прижималась ближе, доверяя этому ощущению целиком.

Ее дыхание сбивалось, щеки горели, и она ловила себя на том, что больше не думает о том, как выглядит со стороны, не анализирует, не сомневается, не боится того, что может быть после и что может случиться, если их обнаружат. Был только он — его тепло, его близость, его внимание, от которого становилось одновременно неловко и невыносимо хорошо. Селеста чувствовала, как внутри разливается странное, новое волнение — не резкое, а теплое, как тихая волна, накрывающая снова и снова.

Отредактировано Celestine Flint (2026-01-01 19:54:45)

Какие разительные перемены приносит этот день. Еще утром, нехотя собираясь в Хогсмид, Селеста убеждала себя в том, что лучше всего ей было бы забыть об Эгберте, в том, что если кто-то не выходит на связь неделями — он просто не хочет этого делать. Казалось бы, такая простая и очевидная истина. Как же она ошибалась! Этот день, что заканчивается так быстро, так стремительно, меняет все — рушит то, что казалось очевидным, обнажает то, что казалось Селесте надежно спрятанным.

Селеста доверяла Эгберту, доверяла настолько, что ни на секунду не зародилось в ней сомнение, ни капли страха не вызывало происходящее. Селеста просто поддается инстинктам и эмоциям, расслабляется настолько, насколько вообще может расслабиться в моменте, и совершенно не думает о том, как неумело и неловко выглядит в глазах Эгберта. Он лучше нее знает, что делать, и Селеста позволяет себе просто быть ведомой, отвечать по инерции, не сдерживать себя мыслями о том, что она может что-то сделать не правильно.

Она лежала рядом с Эгбертом, прижатая к нему так близко, как никогда прежде, и прислушивалась к его дыханию, к биению сердца — ровному, живому, настоящему. Ее собственное тело все еще отзывалось тихими волнами: кожа казалась слишком чувствительной, словно обожженной прикосновениями — слишком значимыми, а любое движение — почти оглушающим. Селеста чувствовала себя уставшей и наполненной одновременно, будто в ней что-то изменилось необратимо, но не сломалось, а наоборот — словно бы все встало на свои места. Всю свою жизнь Селеста знала, так ее воспитывали, такие условия диктовала семья, общество, школа, что близость между мужчиной и женщиной — тема грязная, постыдная, такая, о которой не говорят даже с теми, кому доверяют. Что это что-то, чего следует опасаться, чего нужно стесняться, что непременно оставляет после себя неловкость и срам. И Селеста вдруг с ясностью поняла: никто никогда не рассказывает, как это бывает на самом деле. Потому что на самом деле не было ни мерзости, ни стыда. Было доверие, было невероятное чувство того, что ее приняли целиком — со всеми страхами, сомнениями, неопытностью. Было удивление от того, насколько это может быть нежно, насколько не разрушает, а наоборот — собирает воедино. Селеста думала об этом и чувствовала, как к губам снова и снова подступает тихая блаженная улыбка. В какой-то момент она так и уснула, прижавшись к Эгберту.

Когда Селеста просыпается, короткий световой день давно прошел — за окном сумерки, и где-то внизу под окнами слышны чьи-то веселые голоса. Мир, исчезнувший для нее на несколько часов, начинает возвращаться, пусть Селестине этого так не хочется, ведь в том мире рядом с ней не будте Эгберта, их снова ждет долгая разлука. Выбравшись из-под одеяла, Селеста кутается в свитер Эгберта, что обволакивает ее огромным мягким облаком шерсти и устраивается с подаренным атласом на руках.

— Я тоже, — сказала она тихо, искренне. — Совсем не хочу, чтобы ты уходил. Когда ты придешь снова? — Селста, отложив атлас, который только что листала, в сторону, забирается обратно к Эберту под одеяло. У них осталось совсем немного времени, ей вот-вот нужно будет уходить, если только не хочется опоздать, но никогда в жизни Селеста не испытывала еще такого неудержимого желания остаться.

— Как ты думаешь, из Хогварста можно выбраться только по субботам? — прижимаясь к Эгберту спрашивает девушка.