Руки Сириуса на её плечах и затылке из лёгкой опоры превратились в мягкую, но неоспоримую силу, влекущую вперёд. Доркас не сопротивлялась. Её собственные руки, до этого замершие в нерешительности у его локтей, разомкнулись и скользнули вперёд, встретившись за его спиной. Прижаться оказалось одновременно странно новым и неизбежно правильным. Её щека нашла впадину между ключицей и плечом, идеально вписавшись туда, будто это место было вырезано специально для неё. Она закрыла глаза и просто дышала. Дышала его запахом - уже не колючим ветром и парфюмом, а чем-то глубоким и настоящим. Дышала теплом, которое шло от него сквозь все слои их одежды и разливалось по ней тяжёлой, уютной волной. 

Как же она ошибалась.

Это открытие оглушало сильнее, чем сам поцелуй. Она ожидала встретить на этом мосту очередную главу сценария Сириуса, возможно, чуть более лиричную, чем обычно. Но вместо этого она наткнулась на что-то бесхитростное. Настолько настоящее, что это пугало. В бережности Сириуса не было техники. В его взгляде не было желания произвести впечатление. Он не играл - и это было самым невозможным во всей этой ситуации. Оказалось, что пока она строила сложные теории о его характере, он просто жил, чувствовал и, как выяснилось, умел быть тихим. 

Доркас, привыкшей доверять только фактам и логике, было почти больно признавать: её хвалёная проницательность дала сбой. Она просмотрела в нём самое главное, потому что была слишком занята изучением его масок. И теперь, когда эта маска лежала разбитой здесь, на старых досках моста, Доркас чувствовала странное облегчение. Ей больше не нужно было сражаться с образом. Перед ней был человек - иногда колючий, сложный, но живой. И этот Сириус был в сто раз ценнее того, которого она, как ей казалось, знала всю жизнь.

Под кожей что-то надломилось - сухо и окончательно - и вслед за этим хрустом пришло она. Свобода. Сколько бесценных сил уходило каждую секунду на эту затяжную, изнурительную осаду. Так долго она возводила стены, оттачивала сарказм, как боевое лезвие, и методично доказывала себе и каждой трещине в стенах замка, что Сириус Блэк для неё не более чем досадная помеха в расчётах. Это была круглосуточная стража на границе собственного сердца. Одинокая, высушивающая душу война. И теперь она закончилась. Ей больше не нужно было ненавидеть его в качестве самообороны. Ей больше не нужно было судорожно сжимать рукоять своего остроумия, едва он появлялся в поле зрения. Сопротивление оказалось не просто бесполезным - оно стало лишним. Чертовски приятно было признать это поражение именно ему. Не потому, что он оказался сильнее, а потому, что теперь ей больше не нужно было лгать. Она сложила оружие у его ног, и мир не рухнул. Напротив - он впервые стал осязаемым, теплым и полностью её.

В голове воцарился штиль. Все внутренние каталоги были перепутаны, а инструкции - сожжены его огнем. Не было анализа, не было страха. Были только его сердцебиение под её ухом и её собственное дыхание, постепенно синхронизирующееся с подъёмом и опусканием его груди. Губы Сириуса коснулись её лба, и это прикосновение было таким точным, таким нежным, что внутри у Доркас всё сжалось в тугой, болезненно-сладкий комок. Она не знала, как объяснить это чувство и потому всё, что она могла -  лишь позволить ему  быть.

Она прошептала что-то прямо в ткань его рубашки. Слово было настолько тихим, что его невозможно было услышать, но смысл витал в воздухе: последний якорь старой жизни сорвался и ушел на дно. И вслед за этим внутренним освобождением она начала медленно, дюйм за дюймом, приподнимать лицо, пока её губы не оказались в опасной близости от его шеи. Она не целовала. Она просто коснулась кожи, пробуя на вкус эту новую реальность. Её ладонь на его талии медленно двинулась вверх: подушечки пальцев, едва касаясь, прочертили путь вдоль позвоночника, задевая каждый позвонок под тонким хлопком рубашки. Дойдя до лопаток, она на мгновение замерла, настойчиво вжимаясь ладонью в его тепло, словно вдавливая в него свой невидимый отпечаток, который не сотрётся под чужими взглядами. А затем так же неспешно потянула руку обратно, чувствуя, как ткань, нагретая его кожей, послушно собирается под пальцами в мелкие складки.

Пальцы Доркас раз за разом повторяли этот медленный, почти гипнотический путь вдоль его позвоночника. Это было похоже на чтение запрещенной книги: пальцы скользили по строчкам, переводя язык его тела на её собственный, интуитивный диалект. В этом не было рывка страсти, а была только острая, колючая потребность в тактильных доказательствах. Каждый пересчитанный позвонок под её рукой и каждый удар его сердца, отдающийся в её губах, подтверждали, что он – здесь, она – здесь, и все происходящее - правда. 

Внезапно мост ожил. Канделябры, зажжённые эльфами, вспыхнули один за другим, и Доркас лишь на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как резкий золотистый свет промыл её веки. Пламя дрожало на ветру, рассыпая по мосту и старым доскам тёплые оранжевые блики. Этот свет ворвался в их тёмный, замкнутый мир, но не разрушил его, а лишь очертил новые границы реальности. Голос Сириуса провибрировал где-то в районе солнечного сплетения, тёплый и честный. Мысль о возвращении в шумную гостиную казалась нереальной, почти предательской по отношению к тишине, что обняла их здесь. Возвращении, когда на коже ещё пылают следы его пальцев, а губы помнят точный угол наклона его головы. Возвращении туда, где их уже будут ждать взгляды и вопросы - даже если не вслух, то в тысяче мимолётных выражений лиц.

Доркас медленно откинула голову назад. Каждое движение шеи казалось томительно-вязким, словно время здесь, на мосту, превратилось в густой, тёмный мёд. Она посмотрела на Сириуса и увидела, как в уголках его губ промелькнула мягкая улыбка, предназначенная теперь только ей. Он стоял в одной рубашке с расстегнутым воротом, и она видела, как по его открытой шее и предплечьям пробегает колючий морозный воздух. Доркас кожей чувствовала, как мантия еще хранит его живое тепло, пока сам он стоял на мартовском ветру, открытый всем его порывам. 

— Да, уже пора. Ты же сам сказал, что холод — не твоя стихия. А я не хочу, чтобы ты окончательно остыл. Слова сорвались с губ мягко и тут же растворились.

Доркас медленно, неохотно выпрямилась в его объятиях. Её руки соскользнули с его спины, но одна из них нашла его руку и вплелась пальцами в его пальцы. Она чувствовала, как тепло Сириуса впитывается в неё, капля за каплей, заполняя пустоты, оставшиеся после рухнувших стен. Это было жадно. Это было необходимо.

— Идём, — выдохнула она, потянув его за собой.

Дорога до Башни пролетела в тактильном тумане. Доркас кожей чувствовала каждый поворот и каждый сквозняк, выбивающийся из каменных щелей, но ладонь Сириуса в её руке была единственным реальным ориентиром, за который она держалась, как за спасательный трос. Однако, чем ближе становились знакомые очертания гостиной Гриффиндора, тем отчётливее внутри проступал холод. Привычная тревога, дремавшая в темноте моста, теперь просыпалась и росла с каждым шагом, заполняя пространство между ними липким предчувствием неизбежного «завтра». Оно вползало в мысли холодным сквозняком, напоминая о том, что эта тишина на мосту - лишь временная аномалия. А следом, где-то глубоко под рёбрами зарождалось другое чувство: острое, как лезвие из гоблинской стали, и горячее, словно неразбавленный огневиски. Страх.

Доркас боялась, что завтра утром, в шумном Большом зале, под сотнями оценивающих взглядов, Сириус посмотрит на неё - и она не увидит в его глазах той глубины, в которой она едва не утонула пять минут назад. Что всё это окажется просто «эпизодом на мосту», который не впишется в их привычную школьную жизнь. Ей было страшно, что она сама не сможет удержать это счастье. Что её защитные механизмы сработают автоматически, и она снова выставит вперёд свои колючие «факты» и «логику», возводя стену обратно. Завтрашний день казался Доркас огромным, чистым листом, на котором у неё впервые не было готового черновика. И эта неизвестность - невозможность просчитать, как они теперь будут смотреть друг на друга, заставляла её пальцы невольно сжимать его ладонь крепче. Она боялась, что реальный мир окажется слишком тесным для того Сириуса, которого она только что открыла.

Они остановились у входа в гостиную. Сонная Дама на холсте недовольно шевельнулась, поправляя атласные ленты. Доркас пришлось отпустить ладонь Сириуса, чтобы снять мантию, и это мгновенное отсутствие контакта отозвалось внутри почти физической пустотой. Пальцы сразу остыли. 

— Сейчас будет чертовски неуютно, — тихо сказала она, медленно стягивая с плеч мантию Сириуса и чувствуя, как с этим движением уходит часть той защиты, которой она окружила себя на мосту. - Я ненавижу внимание, ты же знаешь.

Доркас на секунду скомкала плотную ткань в пальцах, впитывая остатки его тепла, и только когда Сириус перехватил мантию, медленно и нехотя разжала кулаки, позволяя ткани выскользнуть.

— Хочется просто убежать и спрятаться, — она коротко, негромко посмеялась. 

В любой другой раз она бы так и сделала. Просто испарилась бы в темноте коридора, выждала десять минут и зашла бы в гостиную позже – спокойно и уверенно. Расчетливая Медоуз внутри всё еще диктовала этот сценарий, но поцелуй на мосту выжег все пути к отступлению.

Доркас вдохнула сухой воздух Гриффиндорской Башни и сама нашла руку Сириуса. Она крепко сжала его пальцы, ощущая тепло. Ей было необходимо это касание как якорь. Она знала свою инерцию: стоит ей сейчас сделать шаг в одиночку, и та девчонка, которая только что целовалась с Сириусом на мосту, просто растает в холодном воздухе коридора. На её место на вдохе вернется прежняя - безупречная и отстраненная. А Доркас не хотела её возвращения. Не сегодня.

Она подняла голову и посмотрела Сириусу в глаза, словно проверяя, не изменился ли он под светом факелов, остался ли тем же человеком, что был с ней в темноте. Убедившись, что он всё еще здесь, она едва заметно, одними уголками губ, выдохнула подобие улыбки. За спиной заворчала Полная Дама, но Доркас не отвела взгляда и продолжала смотреть только на Сириуса, сжимая в руке его ладонь. 

— Mimbulus Mimbletonia.

Отредактировано Dorcas Meadowes (2026-01-24 16:15:53)