Генриетта Одли - хорошая девочка. Хорошая девочка из хорошей семьи, с хорошими планами на жизнь и хорошим прошлым. Гриффиндор, превосходные оценки, замечательные перспективы - с руками и ногами оторвут того, кто одинаково хорошо разбирается в ЗОТИ, травологии и прорицании. Единственная дочь в семье, единственная, неповторимая, любимая Генри, окруженная теплом и заботой с пеленок, она никогда не знала ни горя, ни трудностей, ведь её дом - полная чаша, куда ни глянь. Отец, Доран, всю жизнь стремился куда-нибудь повыше, собственно, туда и попал - глава ДОМП, должность, которая его более чем устроила. Амбициозный и сильный, жёсткий и жестокий в меру, Доран буквально пропадал на работе, а дома появлялся лишь изредка, однако не обделял вниманием маленькую Генриетту, одаривая её подарками, цена которых исчислялась фразой "не вышепчешь". Мать Генриетты, Ливия, когда-то мечтала стать певицей, но, повстречав такого мужественного парня, по его убедительной просьбе отказалась от своих целей, полностью посвятив себя семье. Чудесный голос теперь озарял лишь детскую спальню дочери, по ночам, когда та не могла уснуть, а Лив пела ей колыбельные. Жалела ли она об утраченном? Возможно, но кто теперь разберет за всей этой мишурой - как только в доме четы Одли стали появляться хорошие деньги, вслед за ними потянулись и постоянные праздники, приемы, ужины. Ливия развлекала себя как могла, находя утешение в громкой музыке, в бурных танцах, на чужих... плечах. Генриетта плохо помнила эти времена, была слишком маленькой, чтобы понять, а теперь и думать о них забыла, ведь в её хорошем будущем нет места для сожаления об ушедших предателях. Доран не смог простить, а Лив и не просила прощения, просто в какой-то момент их дом опустел и отец остался один на один с Генри и с не зарастающей дырой внутри. Работа поглотила его, словно это была таблетка от одиночества, а вокруг Генриетты теперь круглосуточно крутились гувернантки, няни, слуги. Она не запоминала их лиц, потому что месяц-два, и они оказывались за бортом, на их место назначались другие женщины, толстые и худые, высокие и низкие, говорящие низким голосом и пищащие словно комары. Доран был очень требователен, и любой каприз со стороны Генри сопровождался очередным увольнением. "Она не позволила мне съесть сладкого на завтрак" - и очередная Мэри Поппинс уходила, едва успев собрать свои вещи.
Генриетта Одли была и правда хорошей девочкой, которая слишком много понимала, но уместить в свой детский ум никак не могла. Капризы были инструментом воздействия, молотом, которым она счищала с себя всё лишнее, стремясь вернуть мать. Как же она вернется, если их дом полон этих женщин? Но очередные споры ни к чему не приводили, Доран был слишком занят и слишком любил свою дочь, чтобы проверять праведность её слов, а потому просто верил и подписывал чеки с выходным пособием. Так продолжалось до поступления в Хогвартс. Генриетта уехала, поместье опустело, но ей самой казалось, что оно никогда и не было наполнено жизнью, каждый его житель искусно претворялся и выдумывал себе бурную деятельность, хотя на самом деле просто бродил из угла в угол, словно призрак. В Школе стало как-то легче, проще - там нашлись и друзья, и увлечения, и хобби. Учеба заняла огромный кусок её жизни, заткнула собой огромную дыру в груди, отчего и была воспринята настолько желанно и радостно. По окончании у Одли не было выбора в профессии, за неё всё решил отец - Визенгамот, как гарант престижа и стабильности. Понятно, что судьей бы она сразу не стала, даже если бы этого захотел её отец, однако помощником судьи её взяли с радостью. Так и началась история уже взрослой Генриетты Одли, хорошей девочки, с прекрасным прошлым и превосходным будущим, в котором черные чернильные пятна умело завуалированы блеском позолоты, а дыры в душе залатаны серебряными нитями.

Ей всего-то двадцать пять. На её пальце сияет кольцо с огромным изумрудом - цвет на гербе семейства Фонтейн. Все почему-то сразу поняли, что между судьей Теодором Фонтейн и его юной помощницей что-то будет. Уж слишком хорошо они смотрелись вместе: оба красивые, из уважаемых семейств, оба работают на благо общества... Красивая история, куда ни глянь. Генри и правда была очарована этим мужчиной, который буквально с первых нот поразил её и своим характером, и силой, и чувством юмора. Потом она уже узнала от Бетси из хозяйственного отдела, что за Теодором выстроилась не то чтобы вереница, но определенное число неравнодушных, пускающих слюни на его задницу, стоит ему пройти мимо." Они позеленеют от зависти, когда узнают, что ты с ним мутишь" - говорила она, крутя недокуренную сигаретку в пальцах. "Я не мутю... не мучу... ай, Бетси, у меня ничего с ним нет!" - психовала Одли, поглядывая на дым сигареты и отчаянно отмахиваясь от него всякий раз, когда тот своим языком стремился коснуться её идеально уложенных волос. Она лукавила, конечно, но и зеленых лиц в залах министерства не встречала, поэтому резонно решила, что в том раунде было 1-1, они обе соврали и обе знали об этом.
- Ну и колечко, - присвистнула Долорес, когда она вышла из лифта вместе с Генриеттой. Они дружили, но как обычно дружат в подобных заведениях - пока смотрят друг другу в глаза, а повернись ты к ним спиной - сразу получишь пару ударов сплетен и слухов меж лопаток. - Не страшно с таким ходить?
А ей не было страшно на самом деле. Что с ней могло случиться? Когда жених - судья, а папа - глава ДОМП, твоё лицо частенько на страницах Пророка, и все знают, что создай ты проблему для Генриетты Одли, она тут же станет твоей собственной. - Чего мне бояться? - с очаровательной улыбкой парировала она, - Или ты думаешь, что очередная неразделенная любовь подкараулит меня у моего дома? - Генри рассмеялась, а затем накинула белоснежное двубортное пальто прямо поверх шелкового, струящегося платья - сразу после работы она и Тео должны были идти на ужин, как раз таки созванный в честь их помолвки.
- Глупости, - фырчит Дора, но на колечко поглядывает с опаской. Еще один повод для сплетни - баснословная цена и неприлично большой камень. У каминных порталов они обе распрощались. Генриетта собиралась в поместье Фонтейн, её уже ждали, Дора же спешила домой, к мужу. Обычный день, обычный вечер, ноль проблем и ноль переживаний. Генри напевала какую-то глупую песенку себе под нос, постоянно поправляла прическу из мягких локонов, одергивала пальто, пока не пришла её очередь зайти в камин. Летучий порох поднялся из-за её неосторожного, торопливого шага, девушка опустила глаза, подмечая, как носок бархатных туфелек безнадежно испачкан. - А-а-апчхи, - чихает она одновременно со сказанным вслух адресом дома Тео. Она успевает понять, что что-то не так, но мир меркнет, а затем появляется вновь запахом результатов человеческой жизнедеятельности, столбом пыли и паутинками в воздухе. Там, куда её занесло, темно и сыро, холодно, будто в могиле, но ей-то откуда знать, она там пока еще не бывала. Генриетта осторожно выходит из портала и оглядывается. - Ау? - кричит она в глупой надежде, что её кто-то услышит. Тишина. Девушка оборачивается - странно, этот камин явно недействующий, через него нельзя попасть обратно или куда бы то ни было. Значит, заключает она, надо сначала понять, где она оказалась, а потом уже придумывать, как выбираться. Её шаги были аккуратными, она предусмотрительно подняло до колен подол платья, чтобы не испачкать его. Комната вытянулась кишкой, закончилась в дверном проеме, сквозь который сиял своей пустотой еще один зал, больше. Барная стойка вдоль стены, стулья, столы - всё это было покрыто толстым слоем пыли и паутины, здесь слишком давно не ступала нога человека. Войдя в большое помещение, Генри остановилась посередине. Вывеска над длинной стойкой, за которой, очевидно, когда-то были стеклянный полки, выцвела и потрескалась. - Люмос, - достав волшебную палочку, она осветила себе клочок пространства. "Баль..." - крупные буквы, будто бы печатные, на сломанной деревяшке. - Нокс, - выдыхает она, но палочку не убирает, мало ли. Ей почему-то стало интересно это место, было в нём что-то таинственное, вовсе не страшное и не бередящее душу. Когда-то здесь царила жизнь. Этот бар, начинающийся на "Баль..", наверняка был и утешением, и поводом повеселиться для кого-то. Генриетта за всю свою жизнь не была в таких ни разу, ну еще бы, как бы это выглядело со стороны? Усмехнувшись своим мыслям, она развернулась и уверенным шагом зашагала к выходу. Дверь на удивление поддалась ей не так тяжело, как она думала. Ночная прохлада, свежий, чуть пряный воздух ударил ей в лицо, заставляя запахнуть пальто плотнее. Она не знала этой улицы, понятие не имела, где она, а потому просто решила пойти направо на удачу, вдруг ей всё-таки кто-то встретится, а то пустынная улочка ей уже начала напоминать книгу-страшилку: ночь, тишина, одинокий силуэт девушки и вдруг...
- Ай! - кричит она, сбитая с ног каким-то туловищем. Она больно приземляется на спину, по инерции ударяется головой о брусчатку и роняет палочку. - Драккл вас подери, что происходит?!

Отредактировано Henrietta Fontaine (2025-11-26 16:41:52)

Тело ломит. Боль в спине, треск напуганных мыслей в голове - Генриетту сковывает страх. Она во все свои огромные глаза смотрит на мужчину и думает, что всё. Это - всё. Вооруженное ограбление, а потом смерть, чтобы не оставлять свидетелей. Противный ком застревает в сведенном в безмолвной панике горле, ей бы крикнуть, позвать на помощь, но распахнув губы она выдавливает из себя какой-то жалкий писк. В ушах пульсирует сердце, шум крови заглушает все остальные звуки, и она буквально читает по губам - рот закрой. Из головы тут же вылетают все защитные заклинания, все атакующие  - тоже, она лишь слышит голос не то грабителя, не то маньяка, чувствует на губах привкус сигарет, грязи, крови от его прислоненной руки, и кивает, кивает отчаянно, соглашаясь, что она будет молчать и вообще сделает всё, что ей скажут, ну, почти всё, только бы её отпустили. Она ведь планировала не так провести этот вечер. В красивой обстановке, что заменила бы вид этой пропитой, прокуренной улочки, в красивом платье, что теперь было безнадежно испорчено, в кругу близких и друзей, принимая поздравления, а не вот с этим отродьем, что сейчас неистово тащило её куда-то в сторону мусорных баков. Генриетта плакала или ей казалось, что она плачет, мысли путались, цепляясь друг за друга и летя кубарем. Оказавшись прижатой его телом, Генри морщится - боги, как мерзко. Это Теодор должен был вот так жаться к ней, а не он, это его запах дорогих духов должен был кружить её голову, а не сигаретный дым, легкий флер пота и крови - вызывать тошноту. Всё должно было быть не так! - отчаянно думает она, моля вселенную, чтобы это оказалось просто каким-то сном при температуре под сорок, нелепой случайностью, которая вот-вот закончится. Но вместо исполнения её слов над головой проносится вспышка чужого заклинания, девушка пищит сквозь зажатый рукой рот - снова от страха, от неожиданности, ведь она только сейчас поняла, что с этим парнем кто-то гнался. Видимо, она просто очень неудачно вышла из-за угла, подвернулась под руку, встав на пути бегства. Может, он не хотел её грабить или убивать, а вот его, кажется, - да и очень даже. Теперь и её убьют, как пить дать - убьют, как свидетельницу или просто так, за компанию. Её прошибло холодным потом, кожа покрылась мурашками - она не хотела умирать, Мерлин всемогущий, у неё ведь столько планов на эту жизнь.
Генриетта, не отдавая себе отчёта, зачем-то вцепилась в рукав парня так, что заболела ладонь. Пальцы сжимали ткань его кофты или куртки - что там на нём - до побеления кожи. Если кто-то и спасет её, то он. Еще совсем недавно она думала, что он то как раз её и убьет, но сейчас всё стало на свои места. Она кивает, когда, прислонив палец к губам, он отводит от её лица ладонь. Становится легче дышать, хочется облизнуть пересохшие губы, но брезгливая натура подсовывает мысль о том, что их только что касалась чья-то грязная рука. Её ужасно тошнит, голова кружится, видимо, и от удара тоже, в глазах всё плывет кругами, но она успевает заметить, как парень достает какую-то странную палочку, волшебную, но замотанную чем-то, затем какой-то камень и... до неё запоздало доходит смысл. Она молча, но отчаянно качает головой, трясет ей так, чтобы парень понял - не делай этого, нет, нет!
Поздно.
Свет выключился, а затем включился уже совершенно в другом мире. Генриетта жмурилась от ветра, тряслась от холода, пытаясь сообразить, где она очутилась. Парень использовал портал, но то ли сделал это неумело, то ли портал был кривой - их занесло куда-то не туда, Генриетта чувствовала это. Было слишком безлюдно, слишком пустынно в этом "непонятно где". И только близость моря, его шум и грохот выдавали в местности какое-то побережье, скрытое сумраком ночи. Девушка оборачивается и видит того самого парня. К груди поднимается невероятная злость, буквально - ненависть. Это всё из-за него, это он виноват во всём! Сунув руку в карман, затем во второй, Генри повторила это движение еще пару раз, абсолютно не веря в происходящее - палочки в кармане не было. То есть она оказалась чёрт знает где, чёрт знает с кем и еще и без палочки! В кармане она подцепила одним пальцем другой, на котором было кольцо, стряхнула его и быстрым шагом направилась к парню. - Ты вообще кто?! - её крик был похож на рев разъяренной тигрицы, тонкий указательный пальчик ткнулся в его грудь, - Какого черта ты наделал вообще?! Где мы оказались по твоей вине?!
Он был выше её , поэтому она смотрела на него снизу вверх, её губы тряслись от стресса, от холода, от страха. Впервые в жизни Генриетта не знала, что ей делать. Впервые в жизни она зависела от какого-то левого чувака, не вызывавшего у неё ни малейшего доверия.

Генриетта вскрикивает, но этот всплеск голоса от боли теряется в приливе, что разбился о прибрежную каменную гряду. Она вырывает руку из его хвата, смотрит недовольно с примесью ярости, брезгливости, пренебрежения. Генри терпеть не могла таких людей, и дело было не в его статусе, явно не высоком, и не в качестве его одежды, степени её чистоты. Этот парень был наглец, хам и бестолочь - на таких у Одли была настоящая аллергия по жизни. Еще ни разу с ней никто так не обращался, как он, не втягивал в неприятности, а потом вдруг хватал её за руки! Уму не постижимо. - Что надо то и забыла,  - огрызается она, прижимая ладошку другой к груди. От его взгляда становится не по себе, словно какая-то льдинка скользит по её коже, оставляя после себя мокрый след и череду мурашек. А она ведь и так продрогла до костей, буквально зуб на зуб не попадает. Ладно, их перенесло куда-то за тридевять земель, но почему нельзя было выбрать место потеплее и солнечнее? Вокруг неё сгущалась темнота, мокрые брызги покрывали пальто, пронзали его на сквозь, забирались за шиворот. Платье было безнадежно мокрым, грязным, мокрой бесформенно тряпкой липло к ее телу и совсем не грело.
Ну, конечно, она не ожидала иного ответа от него. Он не знал, она не знала, и что им теперь делать? Она наблюдает, как парень пытается отыскать в непроглядной темноте хоть намек на чьё-то присутствие здесь, а сама украдкой подносит ладони к губам и пытается их отогреть горячим дыханием. Маркус. Ну и имечко, подходящее, конечно. Девушка усмехается, прячет эту усмешку в ледяных ладонях - дыхание не помогало, лишь тратило её силы. - Она, наверное, выпала, когда ты в меня врезался, - фырчит она, едва не добавив к этой фразе в конец "идиот".  - Куда пошли? - Генриетта удивленно выглядывает из-за его плеча, пытаясь вдали, что скрыта ночью, разглядеть хоть что-то, что привлекло его внимание. Идти куда-то, не зная, куда идешь, было бы скверным решением. Но стоило ей приглядеться и между приступами дрожи она тоже рассмотрела хилый огонёк. Искусственный свет как бы намекал на возможное присутствие человека. Одли делает шаг, тут же поскальзывается, подворачивает ногу, шипит себе под нос. Нелепый наряд для этих мест, сюда бы ботинки на грубой подошве и теплый-теплый свитер, поверх куртку, шапку и шарф... мечты о теплой одежде окончательно её выбесили, а ведь она еще не прошла и десяти метров, но она не будет жаловаться, нет, она стойко вытерпит это испытание, чтобы потом.... - В смысле? - глупо переспрашивает она, едва ли не врезавшись в спину внезапно остановившегося Маркуса. Она смотрит, как тот снимает с себя шапку и куртку, сам остается только в одной кофте. Первая мысль - вспылить. Она не будет это носить! Одна мысль о том, что её тела коснется эта одежда кажется ей ужасной. Но новое дуновение ветра быстро её переубеждает - она натягивает шапку на влажные волосы, пряча их под ней, накидывает куртку поверх своего пальто и тут же чувствует, что ей, как минимум, становится комфортнее, если бы, конечно не одно но - голые ноги в изящных туфлях. Пока она размышляет, что сделать и с этим, Маркус, видимо, решает всё сам - берет её за руку и тянет на себя. Генриетта ответно отбрыкивается, не готовая к такой близости, ей хватило уже по горло той подворотни и этой вот одежды на ней. - Ну и не тащи, - недовольно, совсем по-девчачьи протестует она. Возомнил из себя героя, надо же! Никто его не заставляет таскаться с ней в самом деле, бросил бы, она бы уж сама как-нибудь решила эту проблему. Волчий вой пробирает до мурашек по коже. Генриетта в испуге оглядывается по сторонам, но ничего не видит. - Чёрт, - ругается она себе под нос, а потом всё так же недовольно, но уже мягче добавляет: - Ладно, идем.

Его ладонь грела. В какой-то момент их путешествия Одли вообще поняла, что не ощущает какого-то дискомфорта от этой близости. Даже тогда, когда парень приобнял её за талию и помог перемахнуть через камни и разбитые стволы упавших деревьев. Она шла молча, пытаясь не отставать от его быстрого и уверенного шага - будто он всю жизнь вот так бегал по пересеченной местности. Генриетта так увлеченно смотрела себе под ноги, чтобы не дай Мерлин не растянуться как последняя неловкая дурёха, что понять, что они уже дошли, Генри смогла по отблеску на мокрых камнях. Подняв глаза, она не удержалась от улыбки. Наконец-то! Через минуту-другую она окажется в теплоте. Одли тащится на деревянных от холода и усталости ногах за Маркусом, оставаясь на шаг позади него. Комната в маяке встретила их странноватыми запахами, но таким уютным теплом, что Генри чуть не прослезилась. Однако, их, кажется, были не очень рады видеть. Генриетта вскрикивает и прячется за спиной Маркуса, когда на них с кочергой буквально налетает старик. Она жмурится и жмётся между спиной Маркуса и стеной, просто не готовая к нападкам еще и здесь. Ей просто нужен теплый чай и теплая постель, и еще сухая одежда, и все-все траты она обязательно возместит.
- Исландия? - не веря свои ушам, Генри выходит из-за Маркуса, подходит к старику, смотрит на него пытливо, понимая, что он не сошел с ума и не врет, а затем оборачивается на парня. - Исландия.
Генриетта бестолково смотрит на Маркуса, на мокрую кофту в его руках, потом, словно что-то вспомнив, стягивает с себя шапку, его куртку, бросает на пол - с них стекала каплями вода. Пальто тоже летит на пол, открывая под собой некогда изящное платье с открытой спиной и плечами. Генриетта стыдливо обнимает себя за плечи, пытаясь прикрыть грудь, что от холода чётко прорисовала свои очертания сквозь тонкую ткань. - Вас не затруднит дат нам какую-нибудь одежду? Любую, только сухую и чистую. Я заплачу, пришлю вам чек, как только попаду домой, - он пытается улыбнуться старику, но улыбка выходит кривой. Старик долго молчит, смотрит на них обоих, таких странных, непохожих друг на друга будто из разных миров. Генри видит, как крутятся мысли в его голове, как он что-то прикидывает. - Ладно, - бросает он, - Пойдёмте за мной.
Пьяные шаги раскачивали его тело, но он точно знал, куда шел - к лестнице, что спиралью закручивалась вверх. Генри шла за стариком, молясь, чтобы на ступеньках он не оступился и не упал на неё, но вроде бы путешествие до второго этажа они пережили нормально. Комната здесь оказалась точно такой же по размеру, только темной - мужчина щелкнул выключателем на стене. Казалось, здесь хранилось всё то, что не влезло на первом этаже - старый диван, шкаф, какие-то стулья, сложенные башенкой, книги - стопкой и многое другое. Здесь ярче пахло пылью, меньше - старостью, но и тепла здесь было меньше. - Диван раскладывается, одежду возьмите в шкафу, там всё чистое, - он лениво махнул сначала в одну сторону, потом в другую. - Я только попробуйте что-нибудь стащить, я вам! - старик пригрозил кулаком, потом выругался на непонятном языке, и о ругани напоминала лишь интонация, а потом развернулся и скрылся по лестнице вниз. Генриетта огляделась. - М-да, - проговорила она и потерла свои плечи ладонями, - Ладно, годится.

Всё происходящее воспринималось ей на удивление ровно, но за этим мнимым спокойствием, как за маской, скрывалась настоящая истерия - всего этого просто не может быть. Её сознание, её разум будто включил блокировку, аварийный режим - везде мерцали красные лампы, сирена орала из каждого угла, все системы были отключены кроме тех, самых нужных, помогающих выжить. Генриетта действовала на автомате, каким-то седьмым чувством понимая, что если она сейчас же впадет в истерику, то ничем хорошим это не кончится. Ей нужно быть максимально собранной, ведь вернуться домой отсюда, с мыса на побережье Исландии, без палочек, без артефактов, было бы задачкой со звездочкой. И ладно бы если она попала в эту передрягу одна - но нет, с ней был этот Маркус, и пока было не совсем ясно, от кого можно было ждать бОльших бед, от него или от волков за окном. Генри предпочитала не вспоминать, что он спас её вообще-то и помог добраться до маяка, а еще отдал свои вещи, сам продрогнув до костей - если бы она приняла это, то прониклась к нему благодарностью, а её врожденная вредность просто не позволила бы испытывать это к тому, из-за кого, собственно, она здесь и оказалась! Сокрушенно выдохнув, Одли подошла к шкафу и распахнула его скрипучие створки. В нос ударил запах пыли и старых вещей, что не видели света, казалось, очень и очень много лет. Подобные запахи всегда витали в антикварных магазинчиках, которые так любил Тео, он всегда брал её с собой в подобные путешествия по берегам памяти, как он их называл. Генриетта была не сказать чтобы в восторге от подобного, нет, она умела видеть красоту даже в старье, умела ценить возраст, исчисляемый порой несколькими столетиями, но она никогда не понимала вот этого стремления окружать себя вещами с налетом времени, порой даже - с преобладающим над красотой. Конечно, она не говорила об этом Теодору, с радостью подписывалась на подобные приключения да хотя бы потому что порой эти блошиные рынки или антикварные сокровищницы располагались во Франции, Италии, Испании, и после тщательного осмотра всех мало-мальски достойных, по его мнению, мест, у них было в запасе день или два, чтобы просто погулять по городу, наслаждаясь архитектурой, что была тоже, по сути, винтажной. Этот маяк, как и всё его содержимое, включая старика, тоже было антиквариатом. Видавший виды шкаф явно был не из этой эпохи - Генриетта дотронулась до полотна дверцы ноготком и поняла, что это не шпон, не краска и не плёнка, а самое что ни на есть настоящее дерево. Она обернулась, теперь уже совсем другим взглядом обследуя помещение. То, что на первый взгляд показалось ей барахлом, теперь откровенно заявляло о своей немалой ценности. Многие вещи были сломаны, но это не нарушало их красоты и грации, даже порванный абажур, словно дамская шляпка, покоившийся сейчас на крючке на двери, манил глубоким синим цветом бархата и бахромой. Девушка улыбнулась, ей понравилось то, как она сама себя сумела отвлечь, ведь на мгновение она вновь вернулась на улочку Парижа, в антикварный магазин "Дюпон и сыновья", где клубились точно такие же запахи, висели точно такие же абажуры.
Решив, что приятные воспоминания это хорошо, но куда насущнее побыстрее снять мокрое платье, чтобы не заболеть, Генри потянулась к ровным стопкам вещей. Каждый слой пестрел всеми оттенками бежевого, синего, зеленого - не густо, но рубашку, свитер и какие-то брюки, больше похожие на детские, но ей - в самый раз, она найти смогла. Голос Маркуса заставил девушку натурально подпрыгнуть и обернуться, попутно роняя из рук отобранные вещи. Она взглянула на него, собираясь уже как следует высказать ему, что не стоит подкрадываться и пугать, но потом она заметила, что Маркус стоял без футболки, а его грудь была буквально изрисована татуировками. Генри неосознанно прищурилась в попытке разглядеть мотивы, но быстро одернула себя - это неприлично! Рассеянно вернув взгляд к его глазам, она сглотнула: - Пойду, - лёгкий кивок головы и она опускается вниз, подбирая с пола вещи, - Меня зовут Генриетта.

Да уж, подумала она, когда парень развернулся и пошел к лестнице, а она двинулась следом. Тату, драки, бегство, украденные вещи, в том числе, артефакт, изрядно потрепанный внешний вид... Генри спускалась по винтовой лестнице, цепляясь одной рукой за поручень, другой - прижимала к себе вещи, а сама всё думала, смотрела в его спину и вновь думала. О чём? Получается, что о нём. Ей вдруг стало интересно, какой же жизнью надо жить, чтобы стать вот таким? Она с самого детства была огорожена от подобного проявления неблагополучия, видела только красивое, чистое, дорогое. А что видел он? Грязь прокуренных улиц, капище мусорных баков, разбитые фонари и дешевое пойло. Да, она оказалась здесь из-за него, но его вина была, действительно, частичной. Она сама совершила ошибку и попала в тот заброшенный бар вместо уютного поместья четы Фонтейн.
- Спасибо, - хмуро бросает она ему, когда оказывается в бане. Одна, хвала Мерлину, им и так придётся ночевать в одной комнате, еще не хватало и баню делить пополам. Генриетта не собиралась здесь рассиживаться, отогревая своё тело, она быстро сняла мокрое платье, кинула его на какой-то крючок, кое-как сообразив, как тут в принципе следует мыться, наспех обтерла себя мылом, облила горячей водой, шипя от контраста температур, затем вытерлась насухо и переоделась в сухое. Что свитер, что рубашка под ним, что брюки были слишком широкими для неё, но хотя бы не стремились соскочить при каждом шаге - и то хорошо. Оставалось дело лишь за обувью, но и здесь Генриетта возымела успех - когда они шли в баню, девушка подметила на полках у порога какие-то ботинки, явно не старика, быть может, кто-то точно такой же заблудший забыл их здесь? Или оставил, понимая, что кому-то они будут нужнее. В любом случае, обратно девушка вернулась уже полностью готовая к дальнейшему путешествию.
Скромный ужин, но девушка помалкивала, воздержавшись от острых комментариев. В конечно счете, здесь ей был не ресторан или кафе на берегу Темзы.
- Как вы здесь оказались то? - спросил Ингвар, взглянув на девушка исподлобья. Когда она вернулась из бани и застала его за беседой с Маркусом, ему он улыбался, а стоило старику увидеть её, так меж бровей залегла глубокая хмурая морщинка. - Случайно, - прожевав кусочек хлеба, Генри аккуратно вытерла руки о полотенце, промокнула губы. Она до сих пор не понимала, маг ли этот старик, маггл, но это, наверное, не играло роли - здесь было слишком далеко от любого населенного пункта, слишком одиноко и печально. - Благодарю за ужин и одежду. Я пойду спать, - девушка поднялась, не готовая больше продолжать этот разговор. Всё, что она хотела, так это лечь, закрыть глаза и проснуться у себя дома.

- Зачем? - удивленно переспрашивает она. А правда, зачем ей раскладывать диван? Если ей одной тут вполне комфортно. Она, на самом деле, уже успела подумать о том, где будет спать Маркус, даже хотела помочь достать из-под завалов какой-то старый матрас, но потом плюнула - не маленький, сам разберется. И вот он решил эту проблему таким образом. - Я не буду с тобой спать! - вспылила она, обнимая подушки, которые ей всучил Маркус. - Хэй, ну ты совсем офигел?! - смотреть, как он снимает ботинки и укладывается на ЕЁ постель было тошно и даже немного... стыдно. Он был хорош собой, даже слишком хорош, его тело было совершенным, словно статуя, а рисунки лишь добавляли интриги. Если бы Маркус не был таким гадом, то Генриетта обязательно отметила бы и его небесного цвета глаза, и улыбку, глядя на которую хотелось улыбнуться тоже... Девушка потрясла головой и насупилась. Что ей делать? Она украдкой посмотрела на его спину. Теодор был её первым мужчиной и единственным. Она еще ни разу, ни с кем не делила постель вот так... Генриетта жалостливо поджала губы и села на край разложенного дивана. В принципе, если она подвинется к самому краю.... Одли обернулась, схватилась за край его подушки и с силой потянула на себя. - И только попробуй пересечь эту границу! - прошипела она, укладывая подушку позади его спины. Всё, теперь она отделена от него квадратом, состоящим из чьих-то перьев, такое себе, но хоть что-то. Девушка забралась в постель, подбила под собой подушку, натянула одеяло повыше, но не до самого лица - оно было слишком пыльным -  и закрыла глаза. Шум океана из маленького окна был странным аккомпанементом, но на удивление эффективным. Генриетта заснула быстро, несмотря на близость чужого мужчины, звук его дыхания и собственные печальные мысли. Она засыпала в надежде, что грядущий день принесет ей облегчение, решение этой ужасной, просто космически огромной проблемы. И в какой-то момент ей стало холодно, теплый воздух от камина задержался лишь на первом этаже, второй же остался продуваем сквозняком из плохо заколоченных окон . Она повернулась на другой бок, подтянула к себе всё одеяло, которое только было, а потом, неосознанно, сквозь сон, прильнула к какому-то источнику тепла, мягкому, пахнущему травами, а не пылью. Генри улыбнулась закинула на это нечто теплое ногу и руку, ткнулась носом и, наконец-то, согрелась.

Отредактировано Henrietta Fontaine (2025-11-28 10:13:54)

Солнечный лучик, запутавшись в её растрепанных после сна волосах, соскочил вниз, к ресницам. Генриетта поморщилась и сквозь сон потянулась, чувствуя, как от ночи на совершенно неудобном диване всё тело сковало болью. Она еще не знала, что когда её глаза распахнуться, она увидит перед собой чужую, изрисованную чернилами грудь, что когда потянет носом воздух, различит едва уловимые терпкие ноты мускуса и луговых трав, истончаемых его кожей. И это будет казаться настоящим, жутким кошмаром наяву - она спала с чужим мужчиной в обнимку, в богом забытом месте, на втором этаже какого-то маяка на мысе, название которого она забыла. Здесь всё было чужое, а потому - опасное, она не доверила никому, да и как тут доверишься, если даже собственные правила оказались попранными невероятным, с точки зрения нравственности, поступком? Ладно, она спала, но ведь должна была себя контролировать? Да и Маркус тоже должен был почувствовать, как она прижилась к нему. Генриетта медленно отодвигается от парня, глядя не куда-нибудь, а на двигающийся на его груди рисунок. Они все двигались, скользили по рельефу мышц, искажаясь на впадинках и ухабах, на упругом торсе, уходили куда-то вниз, под край штанов. Её щеки обожгло румянцем, а затем она испуганно вскинула на Маркуса глаза. - Нет, не нравится, - довольно грубо и однозначно ответила она, будто отрезала от себя любые поползновения разыгравшейся фантазии. Одли резко села на постели, едва слышно застонав от боли в шее. - А не надо было их раскидывать, - в том же тоне отвергая все обвинения по поводу онемевшей руки. Да, знала она, знала, что сама нарушила границу, а теперь думала, что она потом всё это объяснит Теодору. Соврать ему? Но это будет так нечестно. Она никогда не лукавила перед ним, её в принципе воспитывали иначе - любая правда лучше, чем искусно выстроенная ложь. Генриетта слышит, как диван за её спиной несколько раз жалобно проскрипел, затем шум шагов Маркуса уводит его к лестнице и вниз. Она остается одна. Сделав три глубоких вдоха и выдоха, девушка с силой потерла щеки и поднялась на ноги. Что же делать?  Что ей, драккл вас всех подери, придумать? Сунув ноги в ботинки, она отходит к грязному окошку, оттягивает рукав рубашки и протирает стекло - за ним открывает просто невозможно красивый вид. Она много где была, много чего видела, но такой первозданной красоты - никогда. Опустив взгляд вниз, она замечает Маркуса, который на удивление хорошо вписывается в местных пейзаж. Одли прикусывает нижнюю губу и сама не замечает, как улыбается. В её голове вновь собирается судебное заседание: государственный адвокат требует признать его невиновным по всем статьям, ведь несмотря на первоначальное впечатление о нём, он, помимо всех прочих заслуг, что упоминались здесь ранее, даже не тронул её ночью. А мог. Но не тронул. Генри на всякий случай опустила взгляд на себя, задрала рубашку и оттянула резинку брюк - белье на месте. Государственный обвинитель же упорствовал, сетуя на то, что Маркус - криминальный элемент, которому ничего не стоит подставить её позже. Когда-нибудь. В любой промежуток времени, дай только срок. Они перекрикивались у неё в голове, пока не послышался звук судейского молотка - отложить заседание за недостаточностью улик. Девушка тяжело вздохнула - это никак не могло ей помочь.

Собрав постель и повозившись с диваном, который ну никак не хотел собираться, Генриетта пальцами кое-как расчесала волосы, собрала их в хвост, подвязав какой-то лентой из того же самого шкафа, а затем спустилась вниз и как раз успела к завтраку. Перед ней поставили тарелку с едой, над которой, точно такой же, уже склонился Маркус. Перед ними была разложена карта, Генриетта заинтересованно глянула на неё и поджала губы. Глухомань. Огромные глаза заблестели в утреннем свете, она пыталась себя побороть, но пара слезинок всё же успели скатиться по щеке. Вот чёрт. Если их не сожрут медведи в лесу, то они гарантированно умрут от холода или голода или каких-то там других опасностей. Украдкой она утерла рукавом рубашки щеку и мысленно дала себе оплеуху. Так, Генриетта, соберись. Теодор уже наверняка поставил всех на уши вместе с отцом. Они ищут её и обязательно найдут. Как ей потом с ним объясняться она придумает потом, всё же она надеялась, что для него будет гораздо важнее то, что она жива и здорова. Если, конечно, вообще будет жива и здорова. И если, конечно, её вообще найдут.
- Простите, Ингвар, у вас не найдётся листа бумаги и ручки? Или карандаша? - вместо ответа Маркусу, девушка улыбается старику и обнимает ладонями кружку с горячим чаем - её бьёт озноб то ли от страха, то ли от откуда-то взявшейся решительности. Старик кивает, приговаривая "да почему ж не найдётся, найдётся, конечно" и отходит  на другой конец комнаты, к высокому стеллажу, заставленному книгами.
- Значит так, - Генриетта наклоняется к Маркусу, возможно, слишком близко, потому что она почувствовала его дыхание у себя на лице, но ей было важно, чтобы он её услышал, - Мы пойдём вместе. Я понимаю, что у тебя нет никакого резона спасать мой зад и скорее всего, если встанет выбор ты или я, ты выберешь себя. Я не обольщаюсь, Маркус, - Генри смотрела в его глаза, чуть прищурившись, - Но давай договоримся. Если ты вернешь меня обратно, желательно в целости и сохранности, я тебе заплачу, назови только цену. Сколько? Десять тысяч? Пятнадцать? Подумай, я тебя не тороплю.
Она отодвигается ровно в тот момент, когда старик оборачивается к ним, на мгновение опешив от вида дернувшейся в сторону девушки. - Вот, - он кладет перед ней тетрадный листок и карандаш. - Отлично, спасибо, - она кивает Ингвару с благодарностью, искоса поглядывает на Маркуса, берет письменные принадлежности встает и отходит к окну. Машина тут бывает раз в месяц, отлично. Она очень постарается вернуться к этому моменту домой, но а если нет, то до Тео хотя бы дойдёт это письмо. Она пишет, расположившись на подоконнике, что с ней всё в порядке, что по несчастливой случайности оказалась в Исландии через чей-то чужой портал. Старик смотритель, Ингвар на мысе Страуме передаст это письмо. Про Маркуса она решила не писать, потому что просто не знала, как это всё объяснить через бумагу. Сложив листок два раза, она вернулась к столу и отдала его старику. - Когда в следующий раз приедет машина, вы не могли бы передать моё письмо? Я написала адрес, вот тут, - она ткнула пальчиком на первый разворот, а затем сняла свои серьги и положила их на стол, - А это, пожалуйста, возьмите в качестве возмещения ущерба и... прочих возможных издержек.
На Маркуса она старалась не смотреть, но чувствовала кожей его взгляд на себе. Да, она прекрасно понимала, какой видится ему и, возможно, Ингвару, но для многих в этой жизни важны лишь деньги, она знала таких людей, а с некоторыми, к сожалению, была даже в родстве. - Не отказывайтесь, я не приму их обратно, - мягко но категорично произнесла она, увидев в глазах смотрителя сомнение.

Её жизнь, как оказалось, стоит всего-то тридцать тысяч. Двадцать пять, если она перестанет быть такой полноценной и прекрасной. Это странно, но Генриетта, услышав это, расстроилась. Нет, не из-за размера платы, такая сумма ей была как будто бы посильна, но из-за того, что её в принципе можно было оценить. Генриетта всю жизнь думала, что нет предела той суммы, которой она стоит. Это твердил ей отец, потом твердил Теодор, и то, что это могло быть всего-лишь фигурой речи, ей на ум не приходило. Когда она ставила условие Маркусу. она поступала по наитию, словно что-то внутри неё шепнуло на ушко - предложи ему цену, он не откажется. Это нечто, наверное, было голосом разума или трезвого рассудка, а то, что почувствовала она сейчас, было не более чем капризом, свойственным скорее пятнадцатилетней девице. а не взрослой девушке двадцать пяти лет от роду. Генри насупилась, но промолчала. Тридцать так тридцать. - Накину еще три тысячи, если ты перестанешь шутить свои дебильные шутки, - в итоге процедила она и отвернулась, а затем и вовсе удалилась - находиться с ним в одной комнате было настоящей пыткой удушением.
К сожалению, идти куда-то с ним было единственной, хоть и скверной идеей. Старик им уже анонсировал проблемы и стоило Генриетте выйди за порог маяка, как она сразу же начала их ждать. Погода была прекрасной, выданная стариком куртка грела получше её беленького пальто. которое осталось там - чем не повод радоваться? Но Генриетта упрямо молчала, вышагивая следом за Маркусом чуть ли не след в след. Уже на пороге, Одли вспомнила про кольцо в кармане пальто, и под предлогом забытых запасных носков, она шмыгнула в комнату на втором этаже, пошарила по карманам своей одежды, успев побледнеть от того, что колечко обнаружилось не сразу, замаскировалось в складках под пуговицу. Она даже подумала сначала, что его спёр Маркус, а потом ей стало стыдно от своих мыслей - он едва ли был похож на воришку. Такого воришку, который, назначив своё вознаграждение в размере тридцати тысяч, станет воровать колечко, стоимость которого он едва сможет оценить. Генриетта могла в принципе поманить его этим украшением, пообещать его ему, но это был подарок Теодора, вещь, что дорога не стоимостью, а смыслом, поэтому... хорошо, что сейчас оно грело ладонь в глубоком кармане её куртки, а не его.
- Спасибо, - без особого энтузиазма отвечает она, переступая ручей и едва ли не загребая носком ботинка холодной воды, - Я... случайно там оказалась, - Генриетта пока не понимала, почему так произошло, поэтому не спешила делиться этим рассказом и с Маркусом. На её памяти подобных случаев не случалось - каминные порталы давали сбой всего несколько раз за всю свою историю, а чтобы неработающий камин вдруг стал работающим - такого в принципе быть не могло. Значит, что-то произошло не с самими порталами, а с... Министерством? С неё самой? Это было слишком сложным вопросом, о котором думать именно сейчас совсем не хотелось. Они переночевали в маяке на одной кровати, теперь вынуждены идти по камням и ухабам прямиком в лес - проблем, сами видите, выше крыши.
Лес случился внезапно. Просто Генриетта вдруг поняла, что вокруг неё стало темно и сыро. Она остановилась, подняла голову к небу и прислушалась - шум океана остался далеко позади, на его смену пришёл шелест еловых иголок, трес коры, что нагревалась у самых макушек на солнце, ведь там оно еще могло достать хоть до чего-нибудь, а в глубине сизых ветвей - уже нет. Потому здесь и был почти сумрак вечера на пороги ночи, потому тут и было так влажно и пахло так, что сложно было понять - нравится тебе этот запах или нет, будто удовольствие на грани омерзения, сладость на грани гнили. Генриетта повела плечами и потянула замочек куртки вверх, до самого подбородка - на открытой местности ей было идти намного приятнее, чем здесь, ведь приходилось смотреть не только себе под ноги, но и следить за спиной Маркуса, чтобы, не дай Мерлин, не потеряться. В лесу она ориентироваться не умела, помнила лишь что-то про мох с северной стороны и совет залезть на дерево, чтобы увидеть хоть что-то, но лазить по деревьям она не умела, а приглядевшись, Генри увидела, что мох здесь был везде, опоясывал стволы словно шарф. поэтому едва ли смог бы подсказать стороны света. Когда Маркус резко остановился, девушка по инерции чуть не впечаталась в его плечо. Она тревожно огляделась, и только потом заглянула в его лицо. Кивнув на просьбу молчать, она инстинктивно вжала голову в плечи, провожая взглядом сверкнувший в полумраке  нож. Боги, думала она, лишь бы не волки. Но это оказался олень - он пронёсся перед их лицами так близко, что еще чуть-чуть и задел бы рогами. Генри взвизгнула и тут же зажала рот ладонями. - Красавец, - неуверенно. дрожащим голосом прошептала она и улыбнулась. Реакция Маркуса никак не вязалась с её - она испугалась, а он пришел в полный восторг. Наверное, в этом и была их основная разница: Маркус был готов к подобному роду пиздеца, потому что только в нём и существовал, а Генри пережила за последние двое суток такой стресс, который едва ли можно собрать по крупицам за все её двадцать пять лет жизни.
Ноги уже еле передвигались, Но девушка настырно молчала и не жаловалась. Она еще в маяке смекнула, что любая её жалоба или любой каприз воспримется Маркусом как повод для издевки или грубой шутки, а сил отвечать уже попросту не было. Она вяло комментировала его фразы, тихо и искусственно смеялась на его шутки. которые на фоне невероятной усталости не воспринимались смешными. Когда впереди показался домик, Генри едва ли не расплакалась от счастья - пусть будет любой, хоть с дыркой в крыше, но она хочет просто сесть, снять сапоги и вытянуть ноги у огня. Огонь организовался быстро, не без содействия умелых рук Маркуса, дырки в крыше не оказалось. как и, впрочем, второго спального места. Генриетта долго смотрела на один единственный диванчик здесь и  уговаривала саму себя - ничего страшного, переночевали раз, переночуют и два, Маркус же не приставал, а Тео необязательно знать, что спать с чужим мужиком у неё едва ли в привычку не вошло.
- А что проходят в твоём клубе мальчишей-плохишей с маленькими яичками и мизерным членом, а? - Генриетта была зверски уставшей и голодной, а потому катастрофически злой. Она могла сказать сейчас даже то, чего не думала на самом деле.  Но машина была запущена и до полной остановки было еще далеко. - Как шутить дебильные шутки? Но явно не навыкам нормального общения с девушками, Маркус. Ты ничего не знаешь обо мне, поэтому прикуси язык и продолжай греть свой зад у огня молча, задолбал.
Она отвернулась, нервным движением стянула с себя куртку. свитер. оставаясь в одной рубашке и брюках, немного истерично кинула это на кресло и наклонилась над рюкзаком в поисках еды. которую им с собой выдал старик. Её буквально колотило от неприязни к нему, от злости, потому что мало того что она ему заплатит по возвращении, так еще вынуждена слушать его болтовню. Пусть охмуряет девиц с Лютного, там больше шансов.

Какой, к чертям собачьим, комплимент? - хочет воскликнуть она, с неистовым негодованием, со вполне понятным раздражением. Он вообще понимает, что такое комплимент? Это такое слово или фраза, которые не сдабривают щедро, от всей, сука, души подколом. Это слово или фраза, которые не звучат так, что после этого хочется умыться. А Генриетте хотелось. А еще выбежать отсюда вон, чтобы просто не слвшать его голоса и не видеть его глаз.
Но всё это проносится в ее голове со скоростью света , да так и остается там. Генриетта ничего не видящими глазами смотрит на дно рюкзака, слышит, как шуршит чем-то Маркус, но предпочитает не обращать на это внимание. Ее даже это шуршание выводит из себя, бесит до вибрации в руках. В какой-то момент парень и вовсе выходит из домика и Одли остается одна наедине со своим скверным настроением. Она, наконец, ставит несчастный рюкзак на пол, сама же садится на диван и оборачивается к камину полубоком. Почему она так разозлилась на него? Прислонив ладонь ко лбу, девушка застонала - боги, нельзя было позволять себе так реагировать. В ней говорило все что угодно, усталость, страх, голод, но не она сама. Генриетта Одли, дочь Дорага Одли, никогда себе не позволила бы этого. Кто она теперь? Истеричка в его глазах, взбалмошная дура? А ведь она другая. Она могла быть злой, да, раздраженной, особенно в дни, когда слишком сильно загружена особо тяжкими делами, когда подробности чьих-то убийств заставляют кровь стыть в жилах. Тогда Генриетта выпускает свою душу на волю, позволяя ей обретать те очертания, которые ей в этот момент угодны. Сейчас, наверное, что-то сродни тому страху и ужасу. Только с той разницей, что в тех рассказах беда случалась с другими людьми, а теперь - с ней. Где-то там, за сотни миль отсюда, ее ищет Теодор, спит в теплой и уютной постели, в теплом и уютном доме, в шелковой пижаме и стаканом воды на прикроватной тумбе. А она - в чужой одежде, в богом забытом месте, домике, что больше был похож на какой-то сарай, на пропитанном пылью диване, с этим... Одли прикусила губы, чтобы не расплакаться от обиды. А ведь он ее еще и оскорбил, а потом сам обиделся. И с какой стати ее это задевает? Плевать, что он подумал о ней, плевать в принципе на его чувства. Она платит ему деньги не за душевные излияния.
Генриетта решительно утирает слезы, успевшие скатиться по щекам, затем поднимается на ноги. Есть - не хочется. Хочется спать и, желательно, сутки, а то и двое. Но такой роскоши у нее нет, как и возможности даже за те несколько часов, что она проведет на этом диване, выспаться, как нормальный человек. Она уже видит, что тот диван, что стоял на втором этаже маяка, был гораздо удобнее этого, а тот, к слову сказать, до сих пор оставил ломоту в теле, следовательно... Ей предстоит веселая ночка, да еще и в непосредственной близости этого хама.
Повинуясь своему желанию и наплевав уже на Маркуса, пусть делает, что хочет, не маленький уже, она разбирает диван, расстилает плед, кое-как подбивает подушки и ложится. Спать в одежде неприятно, брюки на ней сырые, и если она не повесит их у камина сейчас, то завтра целый день проведет в таких же мокрых. Оборачиваясь к двери, она, пока Маркуса нет, быстро стягивает с себя брюки, попутно заранее краснея от того, что она делает, вешает их у огня, затем быстренько возвращается под одеяло и как раз во время - обиженка возвращается. Генриетта отворачивается от него, делая вид, что спит, но шелест пряжки ремня заставляет ее напрячься. Что он задумал? Ей хочется спросить его об этом, но очередной страх сковывает ее. А ведь он выпил. Что если...? Генри жмурится, по звуку следя за его манипуляциями. Вот он ложится в постель. Натягивает одеяло. Кажется, поворачивается к ней спиной и... Всё. Спит. Одли совсем слегка поворачивается на спину, смотрит на Маркуса, не веря ему, думая, что тот просто ждет, пока она сама отрубится. Но проходит минута, две, и девушка убеждается, что она снова подумала о нем хуже, чем он есть. "Ваша честь, это необоснованные обвинения!"

Генриетта так и не смогла заснуть. То проваливаясь в какой-то лимб, то возвращаясь из него, с сожалением понимая, что опять проснулась не дома, девушка провалялась практически до самого утра. Судя по солнцу, вернее его отсутствию, до рассвета был еще час или чуть меньше. Она снова спала, нарушив все мыслимые и не мыслимые границы, а теперь, естественно, отодвинувшись от парня на приличное расстояние, рассуждала, почему так происходит. Она же способна себя контролировать? Конечно. А почему тогда не контролирует? Почему так и тянется к нему? К его теплому, твёрдому из-за мышц телу. Размышления заводили ее в тупик, в котором ее ждало осознание - вчера она была не права. И чтобы понимать, почему она так сделала, надо просто вспомнить, что она сейчас в настоящей беде, а не на увеселительной прогулке, это меняет многое, если не всё.
Им все равно отсюда пришлось бы уходить. За окном была ужасная погода, но у них был четкий план и откладывать его на день значило бы для них приближать свою смерть. Одли оделась, выйдя на улицу, умылась в ледяной воде, едва не закричала от этого, но выстояла.
Когда Маркус просыпается, она уже почти готова выдвинуться снова в путь. Она бросает на него мельком взгляд, отмечая его болезненный вид, хмурится, а когда , спустя время, он возвращается в дом, то оборачивается к нему и смотря в глаза, на одном дыхании произносит: - Я была неправа вчера. Извини, - и добавляет поспешно: - В смысле, я ничего не знаю про.. Твои яйца и член, и знать не хочу, но, думаю, там всё... В порядке. Еще раз прости, - и, смущенная, она отворачивается от него, делая вид, снова, что занята своим рюкзаком.

Отредактировано Henrietta Fontaine (2025-11-30 12:32:30)

Сука, думает она с несвойственной ей яростью. Сука, слетает с её губ тихо, так, что он наверняка не слышал из-за своего хохота, но её глаза, горящие, говорящие то же самое "сука" уперлись в его лицо с очевидным подтекстом. - Заткнись, - только и бросает она, застёгивает рюкзак и закидывает его себе за спину. Тело тут же отзывается болью в задеревенелых плечах, в затекшей спине, но он шипит и молчит, молчит и шипит, лишь больше никак не показать Маркусу свою слабость. Это станет новым поводом для подколов, а их слышать она уже просто не могла - тошнило. Предложение показать ей свой... стручок, Генриетта благосклонно пропустила мимо ушей, подумав только. что зря в том письме не упомянула Маркуса. НАдо было написать своему жениху, что вот он - корень всего зла, всех проблем. Он насильник. убийца и просто долбоеб, которые её уже порядком задолбал. Она, между прочим. извинилась, а он вновь посмеялся, мудак. Больше - ни разу в жизни!

Её скверное настроение служило фоном все их пешей прогулки. Под конец она просто молчала уже, позволяя Маркусу изливаться желчью в полном одиночестве. Пускай хоть лопнет от злости, если ему так хочется, а она не подует поддаваться на провокации. Так она подумала раз десять, всё время поддаваясь в итоге, переругиваясь с ним, округляя глаза на пожелание пуститься в пешее эротическое. Право слово, с ней еще ни разу в жизни никто так не разговаривал, как он. Что он о себе возомнил вообще? Что без него она не выживет? Выживет! По крайней мере она не видела, чтобы он обладал каким-то тайными знаниями спасения в подобной ситуации, так же шел скорее по наитию, чем руководствуясь планом, разжигал костер не с первого раза. То же мне, путешественник.
Она устала. Подняв голову к небу, она замечает тяжелый закат, яркий и неуместно красивый. Неуместно - потому что она чувствует, как еще немного и она отдаст Мерлину душу. А еще она была грязная, от неё уже исходил тонкий аромат долго отсутствия нормального душа, и это её ужасно расстраивало. Она не привыкла к такому. Она привыкла к наличию хоть каких-то условий, а тут... кустик и листик, вот и весь люкс.
- Что? Прямо здесь? - она капризничает, сам знает, но спать под открытым небом  - то еще удовольствие. Нет, она не хочет, она.... смотрит по сторонам и понимает, что хочешь, не хочешь, а придется. Не видно ничерта уже, куда она пойдёт? В берлогу к медведю? Генри с тяжелым выдохом спускает с плеч рюкзак, ставший уже буквально продолжением её тела, садится на ствол. ОТ разожженного костра становится немного уютнее. в предложенная бутылка виски хоть и обдала её сивушным запахом дешевого пойда, всё равно хоть немного, но отогрела. Она прижимается спинок ветке, обнимает согнутые в коленях ноги и утыкается носом в них. Она замерзла, у неё болит всё, начиная от головы, до кончиков пальцев, но... поделиться этим тоже не с кем. Простой разговор ни о чём её бы спас, и Маркус, будто прочитав её мысли, начинает говорить. Она сначала глядит на него с сомнением, потом её лицо расслабляется, проступает интерес и лёгкая улыбка. Коротенький рассказ о его детстве оставляет противоречивые чувства. Ей его жалко, с другой же стороны она понимает, что вот таким вот мудаком он вырос и нечего его жалеть. В любом случае, ей придётся его терпеть до самого конца путешествия, привыкнет, наверное.
- Сдурел? - только и срывается с её губ. Иди ко мне - звучит так... соблазнительно, что у Генриетты невольно напрягается живот, скованный странным чувством... истомы. Чтобы хоть как-то перебить это она хмурится, поджимает губы и молчит. Да знает она. что он не маньяк. не насильник и не убийца, но вот себя с ним - она не знает вообще. Совсем. Кто она? Что так отчаянно каждую ночь льнёт к нему, будто знает его тело наизусть, будто в  прошлой жизни видела его, знала его вкус и запах, каждый рисунок - от и до. И сейчас она смотрит на его распахнутую куртку и против своей воли ступает к нему, опускается. укладывает голову на его груди и закрывает глаза. Уют - вот что она сейчас ощущает. А еще... желание прикоснуться к его коже. Такое противоестественное, что ей становится страшно. Но сон отгоняет все непрошенные мысли и переживания, а потом наступает утро и... всё снова повторяется.
Четыре дня. Генриетта теряет надежду на спасение, её настроение, став когда-то благодушным, вновь скатывается до озлобленного и колючего. Маркус не уступает ей в гонке под названием "задолбай или доведи", посылает её нахуй с завидной регулярностью. Генри же думает, идея за ним, что еще чуть-чуть и она просто плюнет на всё, сядет на пенек и больше никуда не пойдёт. Всё, умирать так умирать. просто помолчи. Под фонтан негодования Маркуса, Генриетта начинает нервно смеяться. Камень, что он пихает, отлетает в её ногу, больно бьёт по икроножной. А Генри хохочет плачет, пряча лицо в ладонях, с натянутыми на нх рукавами. Это конце? Это конец. Или не совсем? Женский голос её отвлекает и заставляет придушить очередной виток истерики. Она растерянно смотрит на людей, прячется за Маркусом, хлюпая носом.
- Живете? - переспрашивает она, поднимает взгляд на Маркуса. Ингвар что-то упоминал, но... - Мы можем попросить вас о помощи? - Генри обходит Маркуса и становится перед ним, - Мы и правда заблудились, уже несколько дней ходим тут... не найдёт ли у вас место для нас? Переночевать, нормально помыться и поесть. Мы можем заплатить, не волнуйтесь, и мы не доставим вам проблем.

Ей было, честно, уже плевать, что, куда и к кому, лишь бы выйти из этого гребанного леса в относительную цивилизацию с нормальной кроватью и теплой водой. Она не чувствовала ног, зато в полной мере ощущала запах от себя - такое было с ней впервые и повторения подобного путешествия она больше не желала. Рука Маркуса сомкнулась на её плече и предостерегающе потянула обратно - Генри попятилась без особого желания и сопротивления, но становиться за ним, как он того хотел, не стала, встав рядом. Она понимала его опасения, припоминая слова Ингвара, но сейчас перед ней стояли вполне приличные люди, с улыбками, не предвещающими ничего плохого. Генри когда-то говорили, что она плохо разбирается в природе человеческих натур, что она верит тем, кому не следовало бы, и не доверяет - кому можно было бы и открыться, но сейчас ей казались эти слова просто смешными: она посреди леса без названия с парнем, которого она встретила в подворотне Лютного, когда тот убегал от людей, которые хотели его убить из-за сворованных артефактов... Так кому ей стоило доверить свою жизнь, этому симпатяге или трём незнакомцам, предлагающим помощь? Одли переступила с ноги на ногу и уставилась на Маркуса. С её губ едва не сорвалось оскорбительное "не офигел ли ты часом", но его "заткнись" было красноречивее любых объяснений. Зачем ему представляться её мужем? Тем более что она всё еще надеялась, что совсем скоро здесь будет Теодор, её реальный почти что муж, и эта легенда может выйти ей боком, не говоря уж о Маркусе. Оставалось лишь верить, что Тео ничего не узнает, как и того, что все эти дни Генриетта спала на его груди, прижимаясь всем телом, чтобы просто немного согреться. Если в самый первый раз такое девушкой было встречено с брезгливостью, то потом... Потом она поняла, что привыкла и уже сама шла к его плечу, заботливо распахнутой куртке, стыдясь лишь одного - своего потрепанного вида. Ей должно было быть всё равно на его отношение к ней, на то, какой она предстает перед ним, какой он видит её, но она всё равно украдкой каждое утро старалась хотя бы расчесать слипшиеся от грязи и влаги волосы, убрав их в пучок, всё равно она искала хоть что-то, какой-то источник чистой воды, чтобы умыться. Она почти не стеснялась его. Почти привыкла, и теперь, когда он представил её своей женой, обиделась и возмутилась скорее больше ввиду природной вредности, а не здравого смысла.
Путь до места проживания этих странных людей не обошелся без приключений. Маркус провалился в болото, Генри пыталась его вытянуть, в итоге он справился сам, но в грязи извалялись они оба. Это стало последней каплей - девушка едва ли не заплакала от усталости, молясь лишь о том, чтобы оказаться в тепле и мало-мальски уюте как можно скорее. Ни высокий забор, ни огромные ворота исполинских размеров её не испугали, она вообще ни на что не обращала внимания, а опасения Маркуса в очередной раз встретила лишь ничего не значащим кивком головы. Опасны. Чем? Тем что могут их согреть, отмыть и накормить? Просто смешно. Наконец, им показали домик, в котором им предстояло остановиться, и Генриетта первой понеслась внутрь, чувствуя, как тело, отвыкшее от различных удобств, буквально ноет и просится в чистую одежду.
Маркус как истинный рыцарь пропустил её вперед. Одли быстро разделась, кажется, начиная это делать аж из коридора, и нырнула в душевую кабину, где включила сразу только горячую воду. Мыло и щетка смывали с неё налет пятидневного путешествия, волосы упругими локонами буквально сверкали от чистоты. Настроение Генри сразу пошло вверх, и когда она вышла из ванной, обернутая в полотенце, и нашла еще и чистую одежду и еду, то и вовсе стала самой счастливой на свете. Сарафан на тонких лямках из приятной к телу ткани послужил ей ночной рубашкой. Когда Маркус зашел в комнату после водных процедур, она уже лежала, на автомате занимая свою сторону кровати. Между ними уже не было этой глупой баррикады - подушки, Генри в принципе уже не задумывалась, что ложится в постель с незнакомцем. Хотя... какой он теперь незнакомец? Пять дней приключений сблизили их наверняка похлеще, чем пять лет брака. Генриетта смотрела на Маркуса искоса, так, чтобы он не почувствовал на себе её взгляда, и думала над тем, что бы было, если бы она, скажем так, познакомилась с ним при иных обстоятельствах. Он был хорош собой, бесспорно хорош, отлично сложен, не глуп и его чувство юмора ходило по тонкой грани между превосходной степенью и провалом. То, что она узнала о нем, позволяло сделать приблизительный портрет, который ей, к сожалению, нравился. Тяжелое детство, юность, да и сейчас его жизнь не блещет успешностью, однако Маркус смог сохранить в себе человека, а вот многие из тех, которых она знала, которые были её круга, её уровня, этого качества были лишены. Пожалуй, ей только с Теодором повезло. Мысль о Теодоре вдруг мелькнула в её голове и сразу же испарилась, показавшись... лишней? Особенно сейчас, когда Маркус лёг рядом и прижался к ней боком, а она почувствовала его тепло, призывное, желанное тепло. Он что-то говорил - она уже не слушала. Прикрыв глаза, девушка медленно погружалась в сон, и где-то на его пороге она повернулась к парню, привычно улеглась на его грудь и окончательно вырубилась. С Маркусом было хорошо и безопасно, не смотря на то что он был преступником, не смотря на то что говорил про Инвара и его предупреждения. Генри почему-то знала, что пока с ней Маркус -  с ней ничегошеньки плохого не случится.
Ей казалось, что она только что закрыла глаза и открыла их буквально минуту спустя. Чей-то пристальный взгляд буравил её спину, тяжелым прикосновением прижимаясь холодом к теплое коже. Она вздрогнула и обернулась - над ней стоял Маркус. - Ты чего? - сонно проговорила она, в темноте особого не различая его выражения лица, но видя отблеск глаз. Генри приподнялась на локтях, что-то внутри задрожало в абсолютном непонимании происходящего. - Что случилось? - тревожно прошептала она, но вот Маркус наклонился к ней и коснулся указательным пальцем её губ - замолчи. Генриетта попыталась взбрыкнуть, встать с постели и устроить ему настоящий скандал, чтобы он больше даже не вздумал её так пугать, но тело будто налилось свинцом и приросло к постели, Генри даже пошевелиться не могла, только наблюдать, как лицо парня медленно и неумолимо приближается к ней, как его палец с губ вдруг скользнул ниже, к шее, а на его место пришли губы. Генриетта замычала сквозь поцелуй, но буквально на несколько секунд, потому что это оказалось настолько приятно, обволакивающе, желанно, что она даже подумала, почему раньше этого не сделала. Постепенно Маркус опустился на неё, его руки освободили Генри от одежды, а губы ни на секунду не прерывали сладкого, требовательного поцелуя. На самой вершине удовольствия Генриетта застонала и ... проснулась от собственного голоса. Сердце бешено колотилось в груди, кожа покрылась испариной, а ощущения внутри, будто издеваясь, подсовывали ей телесные, физические воспоминания из ушедшего сна. Она испуганно глянула в сторону - Маркус, кажется, спал и... был одет. А она? Генри резко села, сбросила с себя одеяло - и она одета. - Чёрт знает что, - прошептала она и вновь обернулась на парня. Сон, просто сон, но всё казалось таким ... реальным. Одли протянула руку к плечу парня и аккуратно, кончиками пальцев, коснулась кожи, нежно провела ими вниз, к локтевому сгибу, и еще ниже, к запястью. Перед глазами всё еще пульсировали алые круги возбуждения, неуместного, иррационального, но... но оно захватило её нутро в стальной капкан. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Генриетта медленно стянула вниз лямки ночного платья, оголяя грудь, так же медленно наклонилась над Маркусом, касаясь мягкими прядями его щеки. Она не торопилась, рассматривала его лицо и едва заметно вздрагивающие во сне ресницы. Низ живота скрутило узлом, девушка горячо выдохнула и накрыла его губы своими.

Отредактировано Henrietta Fontaine (2025-12-01 10:26:15)

Его губы откликаются так, что Генриетта не удерживается от удивленного стона. Руки Маркуса тянутся к ней, скользя по коже и каждое такое прикосновение заставляет её тело дрожать в одном единственном желании - повторить то, что она видела только что во сне. Она будто и не она вовсе, потому что никогда еще за собой не замечала такой пылкости, такой страсти. Такого желания. Генри прикрывает глаза, льнет к нему всем телом, а когда вдруг оказывается под ним, то и вовсе теряет последние крупицы контроля. В комнате прохладно, она точно знает это, только ей - нестерпимо жарко, кожа вся - в мелких капельках пота, губы, красные, пухлые, приоткрыты, потому что кислорода так отчаянно не хватает. Он, нависая над ней, забирает её воздух, глушит зазывным блеском глаз любой всполох сознательного, и всё, что у неё остается - бессвязное, бессознательное желание. Оно пульсирует внизу живота, ждет его действий, изнывает болезненными спазмами. Силуэты из сна наслаиваются на реальность, ведь там было точно так же - он был сверху, такой сильный, скрытый мраком ночи, но Генри всё равно чувствовала, видела перекаты мышц под кожей, мельтешение рисунков, что, обезумев, суетились из стороны в сторону. Почему она раньше не замечала этот соблазнительный контур губ, высокие скулы, о которые так и хотелось порезать ладонь, почему она раньше не позволяла себе вдохнуть запах его кожи полной грудью, отдаться возникающему в его непосредственной близости желанию? Генри не сомневалась, что удовольствие, что она испытывала сейчас, лишь верхушка айсберга. Он знал, что делать, он умел это, ведь такие, как он, иначе просто не могут, будто вместе со своей харизмой, красотой и бедовостью получают умение доводить женщин до оргазма одним лишь только взглядом. Теодор был не такой. Их различие началось задолго до постели, но только здесь стало очевидным. Тео всегда был нежен, деликатен, и прислушивался скорее к собственным желаниям, нежели к её. Ей нравились и его поцелуи и объятия, но только в руках Маркуса она поняла, что это такое - принадлежать кому-то и растворяться в этом чувстве, дрожать от прикосновений и нетерпеливо изгибаться в пояснице, стремясь сократить расстояние меж их телами. Что ты творишь. А она не знает, что она творит. Она просто делает то, что хочет, то, что так неистово просит её тело. Он молчит, закусывает нижнюю губу в надежде, что Маркус сам всё поймёт.
И его реакция не заставляет себя ждать. Грубые поцелуи распарывают мягкую, непривыкшую к подобному, кожу, его ладони ласкают грудь, скользят ниже, и Генри теряется в этих головокружительных ощущениях, не в силах сосредоточиться на чём-нибудь одном. Когда мужские пальцы проникают под тонкую грань белья, Генриетта вздрагивает, стонет в его губы, вновь выгибая бедра, чтобы избежать этого мучительно приятного касания. Но Маркус издевается над ней, всё продолжая и продолжая ласкать чувствительную точку. - Что? - переспрашивает она обкусанными губами, шепотом, больше похожим на выдох. - Что? - вновь не понимает она, раскрывает глаза и садится, повинуясь его движению руки. Дышать всё еще трудно, хоть пальцы Маркуса и покинули её лоно, и очень жаль, потому что ей в моменте стало как-то... не так. Ей хотелось еще, хотелось, несомненного, большего, и чтобы он не останавливался. Она смотрит на него во все глаза, в тусклом свете из окна его кожа кажется голубоватой, а там, где неаккуратно проступают рисунки - иссиня-черной. Аккуратное прикосновение к её руке отдается щекоткой, Генри едва заметно улыбается, вновь прикрывает глаза, облизывает губы. Попроси - раздается вновь в её голове его голосом. Попросить? Да никогда в жизни она не станет этого делать, никогда не делала и сейчас просто не сможет переступить через себя, через всё то, что так ярко рисует её фантазия. Одли отклоняет голову назад, подставляя себя по его губы, еще сильнее прикусывает свою, чтобы придушить в себе и без того сдавленный стон. Нет, она не будет просить, нет. Опускаясь вновь на постель, оказываясь вновь прижатой его горячим телом, Генриетта снова и снова прокручивает в голове одно лишь слово - нет. Но почему она тогда так податливо воспринимает всего его ласки, зачем тогда все эти стоны, дрожь в теле... для него это такая игра, не более. Которую начала, к слову сказать, она, а не он. Интересно, сколько бы он продержался, учитывая его нынешнюю яркую реакцию? Сколько бы он вот так невинно лежал бы с ней, подставляя плечо? Генриетта улыбается. Что ж, если это игра, то почему нет, правильно? И стоило его поцелуя спуститься ниже, Генри, забывая, как дышать, прошептала: - Прошу, Маркус, пожалуйста, - она никогда не говорила подобных слов, ей даже стало немного стыдно, ее щеки покрылись румянцем, но тело всё равно изнывало от желания. - Я хочу тебя.

Отредактировано Henrietta Fontaine (2025-12-01 13:38:04)

Её слова что-то меняют в нём, это чувствуется сквозь затаённое вдруг в груди дыхание, сквозь мелкую россыпь поцелуев на её лице. Она и сама понимает, что вместе с этой просьбой с её губ слетает и нечто иное - разрешение самой себе, отпущение всех совершенных и лишь запланированных к совершению грехов. Что же она делает? Что позволяет? Она ведь без пяти минут замужем, но эта мысль такая чуждая ей сейчас, такая лишняя, она проносится в пустой голове и тут же исчезает. Нет больше Теодора, нет больше её отца и другой жизни в достатке и комфорте, где каждый вечер - праздник, каждый выходной - выход в свет, где днём есть работа, не пыльная, интересная, вернее, казавшаяся интересной. Весь мир остается за порогом этого дома, леса, океана вокруг. Остается только Маркус и дикое, немыслимое желание почувствовать, каково же это - быть его, каково же это - шептать его имя сквозь стоны и всхлипы от удовольствия, когда единственное, что так необходимо сейчас - чувствовать его глубже, резче, слаще. И она просит его, пожалуйста, Маркус, повторяет это уже не вслух, а мысленно, в каждом биении своего беспокойного сердца, каждой клеточкой кожи, покрытой влагой и его запахом. Она ждёт, она терпеливо наблюдает, как его силуэт сначала отстраняется от неё, как брюки летят в сторону, как мужчина снова нависает над ней. Он невероятно нежен с ней, куда-то подевалась и грубость, и резкость - его поцелуи мягки, хоть и по прежнему требовательны, его касания невесомы, но красноречивы - на эту ночь она принадлежит ему. А Генриетта и не противится, он улыбается едва заметно в этой темноте, и когда Маркус одним слитным, медленным движением вдруг оказывается внутри, она понимает, что сходит с ума окончательно. Его близость невероятна приятна, удовольствие кружит голову и заставляет её становится такой, какой она никогда не была: ненасытной, требовательной, жадной. Одли цепляется за его плечи, спину в одном единственном желании продлить всё происходящее как можно дольше, не отпускать, не прерывать их слияние, тел, душ, неважно уже чего. Ей жизненно необходимо быть вот именно такой, вот именно его, будто только в этом и скрывался смысл её существования. Она - сама не своя, но что-то внутри будто просыпается ото сна, трепещет, расправляя крылья. Она - другая, становится другой, вспоминает, каково это быть такой, какой ты по-настоящему хочешь, а не какой быть надо. Послушной, скромной, деликатной - её так воспитали, не спросив у неё, а комфортно ли ей. Нет, черт возьми, не комфортно, но почему это можно было понять только сейчас, извиваясь под телом мужчины, которого она едва знала, но уже доверяла больше, чем кому бы то ни было еще? И когда её накрывает удушливой волной наслаждения, Генриетта абсолютно точно понимает - такого больше не повторится, хотя бы потому что такое откровение, даже с ним, с этим невообразимым во всех смыслах парнем, больше не достигнуть. Он получил что хотел, она - тоже. Это место само подтолкнуло её в его объятия, нашептало желания, проникло в кровь ядом страсти. Это место увидело всё, к чему стремилось, насытилось их пламенем, в котором они сгорели оба одновременно. И вместе с этой мыслью в голову Одли закрадывается покой и какая-то... благодарность. Она познала себя, ту темную сторону, которую скрывала, она познала вкус ничем не прикрытого чувства - головокружительного желания. Наступит утро и всё вернется в прежнее русло, но а пока ей можно вновь прижаться щекой к его груди, прильнуть всем телом к его, растворяясь в объятиях и, наконец, засыпая без снов.

Утро ворвалось в её сознание шумом воды из душевой. Надо же, за несколько дней она успела отвыкнуть от этого звука: всё чаще им приходилось просыпаться от шелеста ветра в кронах деревьев или от пения птиц, или от треска веток где-то вдали, и тогда она просыпалась со страхом, что это медведь или волк, и им приходилось быстро собирать вещи и идти дальше. А вот это утро стало чем-то новым для неё, неспешным, ленивым. Генриетта потянулась, отчего одеяло чуть съехало вниз, приоткрывая обнаженную грудь. Девушка замерла, затем медленно коснулась края одеяла и потянула его вверх. Ни одежды, ни даже намёка на нижнее белье. События ночи речной мутью поднимались на поверхности, рисовали картинки... то, что казалось ей сном, видимо, вовсе им не было. Генриетта стыдливо прикрывает лицо ладонями, тихо стонет - вот чёрт! Что же она, зачем же она... Шум воды из ванной комнаты прекратился, она испуганно глянула в ту сторону, вновь расправила одеяло и прикрыла глаза. Ей хотелось прикинуться спящей, лишь бы Маркус не заметил смятения на её лице. Но подумать об этом было проще, чем исполнить: ей вдруг стало интересно, а как поведет себя он сам? Станет ли их секс отправной точкой для их... отношений? Раскатает ли он губу или сделает вид, что ничего и не было? Вот это было бы обидно, подумала она и тут же себя одернула. Нет! Это было бы логично и замечательно, ведь ей бы тогда не пришлось что-то мямлить про "сама не своя" и "не знаю, что на меня нашло". Только бы не начать извиняться, вот это было бы настоящее комедийное шоу для него.
- Доброе утро, - она провожает его взглядом, свежего, одетого в ... что-то странное. Больничная пижама на старый лад, не иначе. Одли садится на постели, придерживая одеяло у груди, взглядом ищет свою ночную рубашку, но не находит. Кажется, Маркус выбрал правильную тактику, по крайней мере в его тоне она не нашла ни издевки, ни подтекста... просто утро и просто доброе. Теперь каждое утро было добрым, если начиналось с чистой одежды и теплого душа. В итоге Одли встает, стараясь попутно закутаться в одеяло, чтобы ни один неприкрытый участок тела не выскользнул на обозрение мужчины. Она действует уверенно, плавно, без смятения и стеснения, хотя внутри готова провалиться сквозь землю. Скрывшись за дверью ванной, она, наконец, выдыхает, морщится, хватаясь за край раковины. - Что я наделала, - шепчет она, выкручивая кран с холодной водой на полную и сразу же подставляя под тугую струю лицо. Холод бодрит, приводит в себя, и только после этого она залезает под душ и проводит там битых двадцать минут, то ли наслаждаясь водной процедурой, то ли просто не желая выходить к Маркусу. Но медлить больше было нельзя, это выглядело бы странно и нелепо, поэтому промокнув волосы и кожу полотенцем, она облачается в то, что было так похоже на наряд Маркуса: платье до щиколотки из той же ткани, пояс, жилетка. Секта, думает она, глядя на себя в зеркало, это же долбанная секта.
Когда она возвращается в комнату, постель оказывается уже собранной, а Маркуса попросту нет. - Маркус? - кричит она в пустом доме, понимая, что всё тщетно, еще до того, как эхо, оттолкнувшись от стен, вернет ее же крик ей обратно. Стук в дверь заставляет её вздрогнуть, боязливо оглянуться, будто ища поддержки.
- Генриетта? - незнакомая женщина на пороге улыбается во все свои белоснежные тридцать два, оглядывает её с интересом взглядом, лишенным злого умысла. Будто не Генриетта стоит перед ней, а диковинный зверек. - Я пришла поприветствовать тебя и сказать, что мы все через пять минут собираемся на главной площади. Приходи обязательно, тебе понравится!
Генриетта кивнула, а потом спохватилась: - Да, только найду Мар... мужа. Своего мужа.
Девушка на пороге звонко рассмеялась. - А он уже там, ты разве не знала? Пойдем, я провожу тебя... Ты такая хорошенькая! - ее щебет почему-то совсем не успокаивал. Как мог Маркус уйти куда-то без нее? Неужели обиделся? Да ну, глупость какая-то.
Мягкие туфли на плоском ходу при ходьбе по дорожкам этого поселения причиняли дискомфорт, но всё же это было удобнее, чем шагать по болотам в ботинках, что велики были на два размера. Главная площадь - длинные скамьи расставленные полукругом вокруг импровизированной сцены - подиума. Народу тут было уже много, Одли даже растерялась, но Дженифер, именно так звали её спутницу, уверенно подхватила Генри под локоток и потащила в сторону. Маркус сидел на самой дальней скамье. - А вот я и привела твою жену, - сказала Дженифер так, будто она нашла её после года поисков. - Ты не знаешь, что происходит? - Одли садится рядом, когда та странная девушка скрывается в толпе за их спинами. - И почему ты ушел без меня?

Отредактировано Henrietta Fontaine (2025-12-02 00:34:41)

Влипли? Генриетта окидывает взглядом округу, возвращается к Маркусу и пожимает плечиком. Да, это поселение посреди леса не вызывает у неё доверия, люди странные, одежда странная, даже дома и то - странные, одинаковые, приглаженные и начищенные. Но она здесь всего-то второй день и может так статься, что всему здесь найдётся вполне логичное и не такое уж страшное объяснение, стоит лишь подождать. Одли укладывает руки на колени, нервным движением пальцев сжимая грубую ткань. Непривычно, странно и немного боязно, особенно если учесть слова мужчины. Они влипли, но только во что? Внезапно оборвались все голоса, будто по мановению волшебной палочки. Генриетта инстинктивно придвинулась к Маркусу, касаясь его плечом, и выпрямилась. Все взгляды вокруг были устремлены на импровизированную сцену, на которую секунду спустя вышел мужчина, отчасти напоминающий маггловского Санту. Божок - проносит шепот Маркуса возле её уха, Генриетта вскидывает на него глаза, как бы говоря "в смысле - божок?!", но её безмолвный вопрос остается без ответа - всё становится понятным мгновениями позже, когда с трибуны начинает доносится его речь. Генри слушает, пытаясь вникнуть, всё кажется ей или горячечным бредом или каким-то разводом - вот-вот из-за какого-нибудь угла выскочат люди, нормальные люди, к которым она привыкла, и крикнут: "снято!". Но проповедь продолжалась, никем не перебиваемая, и чувство внутри Одли, скверное, противное, будто слизняк, нарастало с каждым его словом. Внезапно маленькие глазки седовласого старика пронзительно, безошибочно утыкаются в них. От этого внимания по спине Генриетты кубарем скатываются мурашки, тело сжимается судорогой. Его губы двигаются, звук слетает с них, но слова... слова никак не могут улечься в её голове. Никогда не покинут Валмарион. Что такое Валмарион? Видимо, название их... поселения? Да уж скорее секты, раз здесь и Бог и его божественная боля. Одли не успевает ничего понять, как Маркуса уже зовут на сцену. В последний момент она пытается ухватиться за его рукав - абсолютно наивный, детский жест, в котором кроется и скованность, и страх остаться здесь одной, ведь она абсолютно не знала, что теперь ждать от всех этих людей, на первый её взгляд показавшихся для неё милыми.  От усиленного упоминания каких-то там богов на единицу времени начинало, прямо скажем, подташнивать. Генриетта искоса глянула по сторонам, вгляделась в лица этих людей и не удержалась от усмешки. Все они смотрели на местного бога с благоговейным трепетом, нескрываемой любовью и почтением, и лишь она не испытывала ничего кроме раздражения и инородного для неё ехидства. Хотелось встать со своего места и посмеяться всем этим людям в лицо, спросить, как давно они были в больнице и, может, им стоит туда наведаться, раз они верят во всю эту дичь. Но такое поведение привлекло бы внимание, навлекло бы на них проблемы - решать всё стоило тихо , может, когда они вернутся домой, вот тогда.. дом! точно! Генри едва не подпрыгнула, вспомнив о том самом письме, которое отдала Ингвару.  Им всего-то нужно будет тут продержать пару недель, может три, и Теодор найдёт её, их, вытащит из этого дурдома на свободу. Тем временем Маркус со цены оповестил всех, что хочет стать охотником. Каким еще блять охотником? Генри аккуратно коснулась лба ладонью и прикрыла глаза - голова шла кругом, она вообще ничего не понимала, а больше всего в жизни она ненавидела не понимать. Вокруг неё никогда подобного не происходило, вся её жизнь была подчинена правилам, распорядкам дня и недели, она знала, что и для чего делает. Всегда. А тут - полный хаос под всеобщее одобрение.
- Генриетта, дитя моя, подойти же ко мне, - теперь настала её очередь. Девушка неохотно поднимается, аккуратно обходит скамью и идёт к сцене. Встретившись взглядом с Маркусом, она едва заметно кивнула. Иешуа подает ей руку, она же вынужденно протягивает свою. Его ладони - горячие, даже слишком, но это тепло не дарит уюта или спокойствия, наоборот, разжигает в ней что-то противоборствующее, отталкивающее. Хочется отпрянуть, но его пальцы цепляются за запястье, разворачивает ладонь к свету. - Твои нежные руки не привыкли к работе, - старик не спрашивает, а просто озвучивает факт. Генриетта пожимает плечом: -  Пускай так. Я едва ли смогу помочь вам своим участием...
Иешуа смеется, тихо, мягко. Его смех проносится по лицам людей, вызывая улыбку. - Здесь все могут быть полезны по-разному, - он всё еще держит её за руку, и в этом Генриетта видит лишь угрозу. Он знает, что ни она, ни Маркус, не хотели быть здесь, но им придется остаться насильно. А это уже нарушение прав волшебником, караемое несколькими годами в Азкабане. Если только он волшебник, конечно. Генриетта приглядывается к его одеянию, но не видит ни характерной скованности от кобуры для волшебной палочки, но излома одежды там, где мог быть чехол для неё. Обычная, стремная, актерская одежда, от которой начинает уже изрядно рябить в глаза.
- Ты будешь ткать одежду, дитя моё, - торжественно произносит мужчина и, наконец, выпускает из капкана её руку, Генриетта стремительно прячет её у себя за спиной и во все глаза смотрит на Маркуса. Ему это тоже совсем не нравится. - Дженифер покажете тебе всё сразу после праздника..
- Но... - хочет вставить она про то, что она вообще не умеет не то что ткать, да даже шить не умеет, но Иешуа уже выпроваживает её со сцены и она, поверженная, возвращается обратно.

- С ним бесполезно разговаривать, - бросает она хмуро Скаррсу, но плетется следом. В принципе, ничего иного от него она не ожидала. На все вопросы Иешуа ответил отрицательно. Выйти нельзя, а коли выйдешь - умрешь. И ты, и вся твоя семья, если верить той истории про незадачливого охотника. Но виноват ли в этом амулет? Может, его просто убрали как вырвавшегося на свободу свидетеля? Но это лучше не спрашивать, чтобы не оказаться на их месте раньше времени. Генриетта стоит за плечом своего названного мужа, скрестив руки на груди, хмуро сведя брови к переносице и поджав губы. - Ага ,- отвечает она на его фразу про какие-то попытки отсюда уйти. Ага. Если бы она не пошла на поводу у своей слабости, они бы здесь в принципе не оказались! Но ей, видите ли, было слишком холодно и голодно, и она устала, так почему же не заглянуть в логово к этим сумасшедшим?! Смотритель маяка говорил об опасности, но вот только Генриетта восприняла его слова как слова одинокого безумца, который просто не хотел вновь оставаться один. А теперь она с Маркусом тут без какого-либо шанса выбраться самостоятельно.
- Ты не выглядишь радостной, Генриетта, - приятный голос Дженифер, её улыбка, словно заколотая булавками на лице, заставляют её тяжело вздохнуть и вымученно улыбнуться.
- Мы не планировали оставаться здесь. Думали просто, что передохнем и отправимся дальше, - они действительно именно так и думали. До сегодняшнего дня. Джен улыбается еще шире, как бы намекая на слабоумие Генриетты. - Вам здесь понравится, вот увидишь. Здесь есть всё, что только нужно для счастливой жизни. Иешуа любит нас, мы все под его защитой..
- Защитой? От чего? - усмехается Генри и качает головой, едва сдержав в себе порыв добавить "от него самого?!". Дженифер же не нравится настроение Одли, она цокает язычком и переводит тему: - А давно вы женаты с Маркусом? - простой вопрос, но Генриетту он выбивает из колеи. Черт, они ведь с ним этого даже не обсуждали. Но уже успели переспать, что ж, молодцы. - Нет, не долго, а что?
- Здесь у нас настоящий дефицит мужчин, - Джен печально разводит руками. - Обычно у них по несколько жен. Может, и Маркусу дадут еще одну. Было бы здорово, да? Он всем очень понравился, Генриетта, тебе очень повезло стать его первой, - её брови кокетливо изогнулись, взгляд полыхнул игривым огоньком, а Генри вдруг ощутила такой явный порыв злости внутри, что если бы не вернувшийся Маркус, она бы высказала этой пигалице всё, что она думает о здешних порядках. На деле она лишь холодно кивнула ей, стиснув зубы, проводила взглядом и обернулась к Маркусу, который успел за это время переодеться. Этот наряд ему шел куда больше.
- Нет, не нормально, - фырчит она, - Тебе тут уже и вторую жену подыскивают, и в постель собираются с нами укладывать, - со злости она топает ножкой, потом осекается, понимая, что подобная реакция слишком открыта для всех. Сделав глубокий вдох и выдох, она проговаривает уже тише и мягче: - Так, не всё так плохо. Помнишь, я оставила Ингвару письмо? Если всё будет хорошо, недели через три нас найдёт мой жених, и вытащит отсюда. Я думаю, угроза присесть в Азкабан на несколько лет на Иешуа подействует должным образом. А даже если и нет, то Теодор этого так просто не оставит.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-03 13:01:01)

Она произносит это слово "жених", и только потом понимает, закусывая губу, что это прозвучало, как минимум, странно на фоне того, что было между ними этой ночью. Генри и сама не знала, что на неё нашло, будто что-то проснулось в ней, подтолкнуло сделать это. Запретное, сладкое... внизу живота что-то вновь сжалось в истоме - девушка тряхнула головой, отгоняя от себя морок воспоминаний. Этого больше не повторится, можно просто забыть, вычеркнуть. Где Маркус и где она - они ведь друг другу совсем не подходят. Судьба случайно столкнула их вместе, случайно отбросила за тридевять земель, послала им испытания, которые, может, и могли их сблизить, но совершенно не в том ключе, о котором можно было бы подумать. По возвращении её ждала её привычная размеренная жизнь, среди спокойствия и стабильности, среди красивый вещей и комфортного мужа. Именно - комфортного. Не любимого, не замечательного. Комфортного. Это определение встало колом у неё между ребер, от чего девушка замерла с ложкой в руке, так не донеся ее до рта. Генри подняла взгляд на Маркуса - за его спокойствием и отстранённостью она разглядела мимолетное смятение. О чём он думал? Какая она ветряная? Раз позволила себе переспать с ним. Одли поджала губы и опустила руку на стол, отбросила от себя ложку, отодвинула тарелку. Да, картина вырисовывалась не радужная, да и плевать. Главное, их вытащат отсюда, а остальное... с остальным она как-нибудь сама разберется, в том числе и со своей совестью, и неуместным, такими неправильными чувствами, что рождались в ней всякий раз под пристальным взглядом его голубых глаз.
Ей крайне не хотелось оставаться одной. Она почувствовала протест в себе, снова хотела, словно дитя, вцепиться в его рукав и попросить не уходить. Страшно, когда ты не знаешь, что ждать от всех этих людей. Но Маркус уже шел в направлении охотников, ведь теперь сам уже был в их числе, а Генриетта так и осталась сидеть за столом, снова брошенная им, покинутая. Обида окатила ей сердце ледяным душем. Ну и проваливай, подумала она недовольно, ну и катись. Можешь даже не возвращаться, идиот. Иррациональную ругань внутри неё прервал голос Дженифер.
- Ты уже поела? Пойдём, я покажу, где мы шьём одежду, - она поманила её рукой, как всегда счастливая, радостная. Честно, Генри уже тошнило от такого обилия улыбчивых лиц. Сама же она была серее тучи, хмурым взглядом встречая чужие приветствия.
- Что с тобой, почему ты сердишься? - в проницательности ей было не занимать. Генриетта усмехнулась, поправив поясок на талии, подмечая, как какой-то мимо проходящий мужчина окинул её уж очень говорящим взглядом.
- Я не злюсь, я просто...обескуражена немного. Непривычно немного от... - Генриетта на мгновение замолкла, не в силах подобрать приличное слово ко всему происходящему. Маркус, кажется, вжился в роль, а вот у неё это пока не получалось.
- Не переживай, - ладонь девушки коснулась её плеча, нежно провела до самой кисти, - Ты такая молодая, так о чём же грустить? Здесь ты совершенно точно будешь счастлива, просто слушайся Иешуа, не выходи за пределы забора, и трудись, как и все мы.
Просто сказать, да не просто исполнить, если ты все свои двадцать пять лет прожил совершенно в ином мире. Но Одли кивнула ей, её улыбка вышла даже вполне искренней. Через пару мгновений они подошли к большому дому, похожему на все остальные, разве что шире и выше. - Вот, здесь мы прядём пряжу - у нас есть овцы, которые дают нам шерсть, затем мы... а, ой, проходи, - Дженифер толкнула дверь и пропустила Генриетту вперед. Помещение было светлым, весь пол был уставлен прядильными деревянными станками, каким-то катушками, которым Генриетта и названия то не знала. - Затем мы ткём ткань, из которой потом уже шьём одежду. Ты раньше что-нибудь подобное делала?
- Нет, - честно признала Генриетта и прошла вглубь, к станку. Здесь царила тишина, прерываемая лишь шелестом пряжи, редкими переговорами тех, кто уже трудился. - Я даже шить не умею, если честно.
Дженифер тихо рассмеялась. - А чем же ты занималась в прошлой жизни?
Она так и сказала. В прошлой жизни, будто эта - была её нынешней и единственной заодно. Генриетта обернулась на брюнетку, окинула её взглядом. Они искренне верили в слова своего бога, что запрещал им покидать это место. Они и не могли, у них же не было амулета. Зато теперь он был у Маркуса. Интересно, он сбежит? Мог бы, наверное. Что ему стоит оставить её одну? Разве что те самые тридцать тысяч, которые она пообещала ему. Но только... весомо ли это было, учитывая риск, к которому они пришли теперь? Стоит ли жизнь Генриетты этих денег для него теперь? Или стоит повысить ставки?
- Я была секретарем в суде, - просто произнесла она, даже не заикнувшись на слове "была". Была. А теперь она, кажется, швея, или как это вообще называется. Дженифер деловито кивнула. - Была и нет, забудь об этом. Так будет проще привыкнуть.
Почти до самого вечера она обучала или пыталась обучить Генриетту простому, незамысловатому ремеслу. Если с пряжей у неё получилось всё практически сразу, то с тканью была настоящая беда. Она терялась во множестве всяких рамок, не знала, куда положить руки, чтобы узлы выходили крепкими, а плетение - плотным и не разъезжалось. Дженифер, увидев её усталость, отпустила ей часа в четыре. - Тебе пора возвращаться. Скоро вернутся охотники, - будто это значило что-то особенное.
На пороге дома стояла корзинка с едой. Овощи, мясо, зелень, какие-то крупы. Генри, стоя на кухоньке, разбирала эти ингредиенты, провожая каждый сверток со взглядом мученика. Она готовить тоже не умела. Знала, как, но сама, кажется, ни разу не стояла у плиты. В итоге Одли провозилась с ужином до самой темноты, и только перед самым приходом Маркуса поняла, что его слишком долго нет. Она тревожно выглянула в окно - темно и лишь кое-где уже светились масляные фонари. Волнение заскреблось в районе солнечного сплетения. Неужели он не вернется? Неужели она была права? Но вот дверь открылась, впуская в дом свежий воздух.
- Привет, - она асинхронно моргает, оторопела разглядывая его вид. Грязный, в крови, уставший... прижав руки к груди, всё еще держа в них пустую тарелку, которую Генри от волнения начистила до блеска, она опустилась на стул и тяжело вздохнула. Новый стук в дверь, Генриетта чуть наклоняется  вбок, чтобы увидеть, кого там принесло на ночь глядя. Улыбчивая красотка Бекка. Не нравилась она Генриетте, очень не нравилась. Судя по её взгляду зато, что скользнул по фигуре Маркуса, он ей как раз приглянулся. Генриетта со стуком ставит тарелку на стол, отворачивается к окну. - Нормально, - отвечает она, но мужчина уже скрылся за дверями ванной.
- Нормально, - повторяет она вновь, достаточно прохладно, бесцветно, когда Скаррс возвращается к ней и садится за стол. Она ставит перед ним блюдо с тушеными овощами и жареным мясом, вполне нормальным на вид, ну а о вкусе она совсем не знает. Она не хочет на него смотреть, намеренно отводит взгляд, будто злится, сама не понимая на что, что она всё еще помнит, как алел след на его губе, на скуле, и она волей не волей задевает всё это взглядом, хмурится еще сильнее, чем прежде. - У тебя кровь, - Генриетта стягивает полотенец со спинки стула, чуть подается вперед, касается подбородка Маркуса и аккуратно, с нежностью, идущей в разрез с выражением её лица, прижимает ткань к губе. - Еще немного и я подумаю, что порезы и ссадины - твой любимый аксессуар, - её губы дрогнули и растянулись в скупой улыбке. Свободной рукой она подтягивает к себе стул, садится, не отнимая руки с полотенцем от его лица. - Болит?

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-03 16:25:05)

Злость колючей проволокой впилась в её сердце, пускай кровь. Она клокотала в её груди, в горле, словно один пульсирующий противный ком. Генриетта не понимала, что же её к этому привело? Наверное, думала она, всё вместе взятое. И ситуация, в которой они оказались, и этот дом, вроде бы уютный, но ставший для них, по сути, тюрьмой, и люди, которые были счастливы, определенно радовались жить здесь. И даже Маркус её бесил, вот этой своей беспечностью, гибкостью и желанием влиться в круг "своих". Она себе этого позволить не могло, просто потому что не умела. Она - это она, секретарь в суде, дочь, будущая жена. В её жизни не было пони, срущих радугой, золотых унитазов или прочих излишеств, что обязательно сопровождало жизни небожителей, но она жила вполне себе комфортно, спокойно, знала, что будет с ней через час или два, или вообще завтра. Сейчас она вообще ничего не знает. И, что самое скверное, она не знала, что чувствует к этому парню, сидящему напротив с разбитой губой, к которой она так бережно, вопреки здравому смыслу, прижимала полотенце. Стоило ей отвести взгляд от раны к его глазам, что что-то внутри звучно ёкает, а затем и вовсе - замирает. Глубокое, высокое небо смотрело сейчас через голубизну глаз Маркуса, без осуждения за её тон, без раздражения, которым, казалось бы, она была пропитана вся. Он замирает взглядом на её лице, скользит чуть ниже к губам, и Одли чувствует кожей это движение, будто оно было осязаемым. Его теплая ладонь перехватывает запястье и отстраняет, мягко, нежно, Генриетта же послушно опускает руку вниз, укладывая на своё колено. Его шутка вызывает улыбку, но не ответ - он и так неотразим на самом деле, проносится в её голове, даже слишком. Даже в этой странной одежде, в которой они все смотрелись сошедшими со средневековой картины, он был чертовски соблазнителен. Всем своим видом он будет взывал к сердце Генри - прикоснись ко мне, поцелуй меня, дай мне попробовать тебя на вкус. Девушка закусывает губу и поспешно отворачивается к столу практически синхронно с ним. Что он думал в тот момент, когда так пристально смотрел на неё? И заметил ли отблески конкретных желаний, так резво мелькнувших в её глазах?
- Сама, - отзывается она, тянется к блюду и накладывает себе еду. Вкусно это или нет, а попробовать стоит, тем более что день её окончательно вымотал. Генри замирает с вилкой в руке, смотрит за реакцией Маркуса, и когда она начинает хвалить её стряпню, не удерживается от счастливой улыбки. Ей вдруг становится так комфортно и так тепло на душе, что забывается и злость, и раздражение, и тоска по дому. Она окунается в совершенно иную жизнь, жизнь в Валмарионе, где у неё есть фиктивный муж, где есть этот дом, работа. Другая, непривычная, но работа. А Маркус... за все дни, что они провели вместе, он перестает ей казаться чужим. Разве можно теперь подумать, как ей засыпать без него? Его рука и его плечо, подставленные под её щеку, лучшее снотворное. Его голос мягко ласкал струны её души, вызывая ответную мелодию, улыбку, блеск в глазах. Ей совсем не хотелось признавать, что внутри у неё к этому парню зарождается чувство, не такое, как к Тео. Оно было ярче, мощнее, больше. Оно послужило тем самым основным поводом, чтобы злиться на него, ведь нельзя быть таким.. идеальным! Как ни старалась, Генриетта не находила в нём минусов. Да даже их знакомство больше не виделось ей чем-то уж в край ужасным, ну, подумаешь, своровал... хотя откуда ей знать, может, он не своровал тот артефакт? Всё, что она знает, так это то, что он скрывался от погони, всё. Она подумала о нём плохо, не имея доказательств, напрочь забыв о презумпции невиновности. Что ж, может, стоит приглядеться к нему хотя бы сейчас?

Генриетта вяло ковыряет еду в тарелке, лишь периодами отправляя маленькие кусочки в рот. Маркус беззаботно рассказывал ей о событиях дня, она же слушала его, оперев голову на кулачок. Получалась интересная картина. Выйти из поселения нельзя уже даже по трем причинам: во-первых, ты не можешь сбежать, если у тебя нет этого артефакта на шее, во-вторых, даже если он есть, на определенном расстоянии от Валмариона ты умрешь от истощения, в-третьих, ты рискуешь попасться на глаза этим тварям и стать для них обедом. Теперь понятно, почему никто, кроме того одного несчастного, не стремился покидать поселение.
- С чего ты взял, что я училась лучше? - иронично изогнув бровь, Генри провожает свою тарелку взглядом. Ничего себе, он даже посуду собрался мыть. Ну, точно - идеал мужчины. Тео, кажется, от возможностях мочалки и мыла в контексте чистоты посуды, даже не догадывается. - Знаешь, я могу сказать точно, что подобных тварей там нет. Ну, или по крайней мере они не изучается в школьной программе, - она откидывается на стуле, вытягивает ноги, сложив одну на другую, - Если этот амулет на твоей шее - артефакт, то его кто-то же создал, верно? Логично предположить, что сам Иешуа, или кто-то до него, однако это всё равно не лишает его надобности периодически обновлять заклятие на нём. Тогда, получается, что Иешуа - волшебник и у него должен быть какой-то проводник, палочка или перстень или что угодно. Может, все здесь ходят под Империо? Тогда нам не стоит оставаться с этим маразматиком наедине.
Ей не нравились её собственные рассуждения. И так, и так получалось скверно. Даже если она ошибалась, это место таило в себе слишком много тайн, от которых одновременно холодело сердце и начинала раскалываться голова.
- Нормально, значит нормально, - Одли подтянула к себе ноги и поднялась. - Ничего интересного. Просто если когда-нибудь тебе попадется рваная на груди рубашка, знай, что её сшила я.

Вечерние ритуалы стали уже привычными. Здесь не было книг или, не дай Мерлин, телевизора, поэтому вечерами после работы люди просто возвращались домой, просто готовили ужин, ели, разговаривали, а затем просто уходили спать. Просыпались здесь рано, поэтому и ранний отход ко сну был вполне логичным. Только вот Генриетта совсем не знала, куда себя деть. На самом деле, ей было просто страшно вновь засыпать - вдруг ей вновь приснится тот самый сон, что затем нашел своё реальное воплощение в сексе с Маркусом? Вдруг на неё снова найдёт это помутнение, и она... хотя, теперь же он знал о Теодоре. Едва ли он переступит его наличие и вновь поддержит её откровенные поцелуи. После горячего, практически огненного, душа, Генри легла в постель и повернулась к двери спиной. Она не спала, когда в комнату зашел Маркус и забрался под одеяло. Сон не шел и к нему, Одли чувствовала это, но раскрывать себя ей не хотелось, ведь тогда бы пришлось разговаривать или... Она сглотнула и прикрыла глаза. Ей просто тупо хотелось повернуться и обнять его, как обычно, прижавшись щекой к его груди, и тогда бы, под стройный стук его сердца, она бы точно уснула. Нет, повторила она себе в мыслях, нет, ни в коем случае! Никаких больше объятий, поцелуев, касаний. Из брак - легенда для жителей Валмариона, и, наверное, лучше бы тогда Маркус этого не сочинял. Нашли бы ему жену, может, даже Бекку.... на этом Генриетта заснула. Последнее, о чём она подумала, была та самая блондинка и её кричащий желанием взгляд. Сука.

От звука грома Генриетта моментально проснулась. Сердце колотилось где-то в горле, она не понимала, что вообще происходит вокруг. Грохот дождя, вой ветра за окном. Откуда осенью такая буря? Или здесь не осень, а вечное межсезонье? Безвременье, или как называются те места, где время просто не движется. А здесь были дети? А были ли часы у кого-нибудь? Кто-нибудь умирал от старости? Генри отчаянно зевнула, подумав, что разберется с этим потом - рука Маркуса обняла её и прижала к себе, а Генриетта спросонок даже не решилась протестовать. Ей стало до того хорошо и уютно, что даже апокалипсис за окном не помешал ей вновь провалиться в сон.
- Ммм, Маркус, - наступило утро, солнце скользнуло по её лицу, рука Скаррса - по её телу. Одли сладко тянется, со всё еще закрытыми глазами поворачивается к нему лицом и в ответ на кроткий поцелуй на её плече, смазано прижимается губами к его губам. - Надо вставать, - шепчет она и вновь касается их, затем еще и еще. Девушка прижимается всем телом к его, закидывает ногу на его бедро, всё это происходит будто самой собой, будто так и должно было быть.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-04 13:24:03)