Ей не хватило [духа] признаться. Зато хватило воли оттолкнуть. "Маркус, пойми..." - так она когда-то давно, будто в прошлой жизни, начала свою речь. Пойми? Генриетта словно со стороны слышала свой голос, он звоном чужих [колоколов] пронзал её сознание, звенел и звенел, и звенел... "Пойми, наши жизни слишком разные" - вот так. Разные. Да, действительно - разные. Её ждал Тео, который вот-вот должен был их найти и спасти, её ждала её жизнь, комфортная, спокойная, без риска. Его ждало что-то другое, может, его [желания] наконец-то исполнились бы, и он открыл свой бар. Чем Мерлин не шутит? Но без неё, потому что это - не её сказка, не её сценарий биографического фильма. Убедить себя в этом оказалось не так то легко, как могло показаться на первый взгляд, ведь каждый раз, когда она пыталась завести с ним серьезный разговор, стоило взглянуть в его глаза, и она вновь пропадала для этого мира, вдруг оказываясь в его объятиях. А потом... потом у неё появилось [ощущение], вполне конкретное, имеющее название, вкус, цвет, звук... И ей стало страшно, потому вдруг оно - взаимно? Вдруг эта симпатия, такая неуместная, грозящаяся перерасти во что-то большее, на самом деле возьмёт и перерастет в... любовь? Как тогда быть с Теодором? Она ведь всё разрушит! И придётся всю жизнь, всё чертову жизнь, строить заново, возводя новые стены, новые фундаменты. А она этого не хотела, особенно, после такого приключения, что научило её ценить то, что она имела и больше ничего не просить у судьбы: есть - и на том спасибо, а большего мне просто не надо. И Одли видела, как эта [перемена] в ней, в её поведении повлекла за собой изменения и в самом Маркусе. Но ей вновь стало проще сделать вид, что она не заметила ни разочарования в его глазах, ни какой-то ложной, нелепой надежды на то, что она передумает. Ах, если бы он знал, сколько раз она хотела вновь оказаться в его объятиях, что стали для неё одновременно и [подарком], и издёвкой судьбы. Сколько раз она хотела вновь ощутить на себе его тяжесть, собрать кожей влагу с его губ, прошептать его имя так, как никто и никогда его не произносил. Но она приняла решение, высекла его кровью на своём сердце, и дороги обратно уже не было. Тем более, что по её подсчётам,  со дня на день всё это [веселье] должно было закончится: если Ингвар не соврал насчёт периодичности машины, если он не забыл отправить письмо, если оно не потерялось в дороге, если дошло до адресата... слишком много "если", но Генриетте просто не на что было больше надеяться.

Она вычеркивала дни маленькими чёрточками, а те сливались в одно большое серое полотно, на котором яркими всполохами, разве что, всегда был Маркус: по вечерам, его усталая улыбка, тихие разговоры за столом, или на диване - перед самым сном; по утрам, когда он, стараясь не будить, сбегал из дома, едва солнце касалось горизонта, но всё равно заглядывал в спальню, а Генри, уже тоже не спавшая к этому времени, чувствовала его взгляд на своей спине. Точно так же, как и сейчас - он вновь стоял на пороге комнаты, тянул на себя дверь, чтобы не разбудить шелестом его скромных и быстрых сборов на охоту. Охота стала его привычным ремеслом, он больше не вздрагивал брезгливо, когда замечал на себе засохшие следы крови, а вот Генри стоило огромных усилий, чтобы держать себя в руках и выстирывать его рубахи, брюки после очередной вылазки. Она ненавидела кровь, и даже падала в обморок при её виде пару раз, но это осталось где-то далеко в прошлом, в прошлом её предыдущей жизни. В этой же она была Генриеттой, которая уже не обращается внимание на окрасившуюся в красный воду, в которой она вынуждена, забравшись по локоть, полоскать одежду Скаррса.
Всё стало привычным, и лишь одно таковым уже никогда не станет - Генри просто не могла заснуть одна. Да, спать в разных комнатах - это была её идея, и она считала эту идею отличной ровно до самой первой ночи. Ей вдруг стало страшно. Там, в лесу, у костра, в тяжелой из-за влаги куртке, на холоде под открытым небом, ей не было так страшно, как в этом чертовом деревянном доме, гробу с двухскатной крышкой, а всё потому что там был Маркус, а здесь его уже не было. Его дыхание, тепло его тела  - всё это было для неё колыбельной без слов. Теперь же её ждала холодная постель и пустая её вторая половина. Порой Генри была близка к тому, чтобы попросить его лечь с ней - в те дни, когда заснуть получалось лишь к рассвету, но пока она держалась, можно сказать, на честном слове и своей собственной упрямости. Сдаваться не хотелось, показаться слабой - тоже. Да что там, слабой... показаться влюбленной - вот какой был её страх на самом деле. Не влюбиться, а именно - показать, что влюбилась, потому что лично для Генриетты это был признанный факт.

Услышав, как за Маркусом закрылась дверь, Генриетта тут же приподнялась на локтях и присмотрелась к виду из окна. Тихо, даже слишком тихо, кроме мерных шагов Скаррса, Генри не слышит ничего: ни ухания [совы], ни пение соловья, что вот-вот должен был уйти на покой до следующего вечера, ни даже глухого стука дятла, полюбившего соседнее с их домом сухое дерево. Ничего. А ведь вчера здесь было шумно - очередной праздник, вон даже кое-где еще виднеются неубранные [украшения] на домах. Все много [танцевали], пели, угомонились ближе к полуночи - Генриетта точно помнила время, потому что взглянула на настенные часы, когда вместе с Маркусом вернулась домой, смеясь на его очередной шуткой про Джека. Сейчас же округа казалось абсолютно... вымершей? Одли спустила ноги на пол в желании встать, подойти к окну и выглянуть наружу, дабы проверить, а не исчезло ли вокруг всё, и дома, и люди, но стоило ей накинуть на плечи халат, как где-то снаружи раздался душераздирающий крик. Генри замерла с пояском в руке, внутри сжимаясь от страха. Это был не просто крик от испуга или боли. Так кричат люди в аду, перед лицом вечных мук и вечной пытки, зная, что это не прекратится никогда. Голос Маркуса, его оклик "Фантин!" вывел Генриетту из оцепенения. Что-то случилось, что-то страшное, нелепое в своём ужасе... Она подбежала к входной двери, накинув на себя лишь куртку, и босая выбежала из дома. Она видела, как точно так же, едва одетые, выбегали её соседи, она слышала, что кто-то говорил про убийство, а потом, [поскользнувшись] на чём-то липком, холодном, едва не упав, Генриетта замерла. Вся дорога до ворот была пропитана кровью, вокруг - мертвые и склонившиеся над ними люди. Кто-то, кто узнал в обезображенных смертью лица своих родных, уже склонился над ними в безудержном плаче. На ватных ногах Генри сделала пару шагов, а затем опустила голову - она стояла в луже крови, потому и поскользнулась. Моментально побледнев, она испуганно отбежала в сторону, на траву, не понимая еще, что те трупы - дети, а склонившиеся над ними люди - их родители, убитые горем. И когда это понимание к ней придет, она сама едва не сойдёт с ума от страха, ведь... ведь это же дети! Смерть любого человека ужасна, а смерть ребенка, пускай и чужого, просто немыслима!
- Где Маркус? - бестолково повторит она, пожалуй, раз десять перед тем, как его руки вдруг сомкнуться на её лице. Оказывается, он был рядом, оказывается, она смотрела на него и не видела, она ничего не видела кроме крови вокруг, ошметков и фрагментов тел, маленьких тел, молодых тел... - Маркус... - не своим голосом шепчет она. Её трясёт. Её тошнит. Вопреки его словам, она то и дело возвращается взглядом к той ужасной сцене, оставшейся за её спиной. - Маркус, - слезы потоком катятся по щекам, а девушка, наконец, цепляется за его рукава, хочет уткнуться лицом в грудь, но коснувшись щекой его одежды, понимает, что и он тоже- в крови. Генри касается груди Маркуса дрожащей ладонью, затем распахивает на нем куртку и рубашку, видит раны, четыре глубокие раны, из которых с пульсацией вытекала кровь. - Боги, Маркус, ты ранен! - она хочет кричать, но вместо этого получается выдавить лишь шепот. - Тебе надо... обработать их, - слова путаются, застревают фрагментами в горле. Генриетта перехватывает его руку и тащит к дому, потому что единственный врач сейчас занят Джеком, и хоть Генриетте глубоко плевать на старшего охотника, она бы всё равно не рискнула сейчас привлекать внимание Мэтью. Она знает что делать, потому что делала уже это пару раз, когда Маркус нарывался на неприятности на охоте. Генриетта не замечает, как повторяет все шаги, словно мантру, вслух: - Сначала обработать антисептиком, потом убрать излишки крови, потом зашить, а где игла, где нить, ладно, найду, но сначала обработать... и руки тоже обработать... - твердила она себе под нос, и слёзы всё еще катились по щекам, и она всё еще держала руку Маркуса в своей, хотя они уже пришли домой, стояли посреди кухни, пока Генриетта бессмысленно переводила взгляд от одного шкафчика до другого.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-06 22:54:03)

Тот день навсегда остался в памяти Генри шрамами на теле Маркуса, пятнами крови на его одежде, сильной дрожью в руках, которые так не умело пытались избавить её собственную реальность от этого: оттереть, заштопать, залечить. Без магии, без палочки было сложно, но она как будто бы привыкла. А еще сложнее теперь было спать, любой шорох за окном или, не дай Мерлин, в доме воспринимался как сигнал к панике, к ужасу, к истерике. Генриетта была близка к тому, чтобы плюнуть на всё и попросить Маркуса спать с ней, но знала, что если сделает этот шаг, то больше никогда не сможет от него отказаться. Маркус всё больше и больше занимал её мыслей, всё чаще и тревожнее она смотрела на него, на едва виднеющиеся из-под рубашки шрамы, и не могла понять, что чувствует в преддверии спасения: радость от избавления или же... тоску грядущего расставания. Скаррс стал для неё намного больше, чем друг, как бы она себя не обманывала. Он понимал её, чувствовал, разбирался в любых оттенках её настроений. Словно не человек вовсе, а часть её, когда-то утерянная и вновь приобретенная. Когда она делала последний стежок на его ране, морщась от боли, не своей, а его, когда она дула поверх ватки, обрабатывая кожу вокруг антисептиком, когда помогала натянуть на тело свежую рубашку, Генри вдруг ощутила это единство, целостность. Он - это она, а она - это он, такие разные, из разных миров, диаметрально противоположных реальностей, но они - вместе, должны быть вместе, по крайней мере. Но не будут, ведь правду же говорят - хорошо там, где нас нет? Что если вся эта химия между ними кажется таковой лишь потому, что изначальна обречена на провал? Что если она - запретный плод, а потому так сладка? Генриетта думала об этом так много, что в итоге махнула рукой - она ведь всё уже решила, а Маркус согласился с её решением. Они вернутся и она вернется к Тео, а Маркус останется при своём, откроет бар, возможно, найдёт себе кого-нибудь... если честно, о последнем Генриетта старалась не задумываться, потому что, представляя кого-то в его объятиях, ей хотелось его ударить. Вот просто подойти и вмазать как следует, потому что внезапная ревность оказалась бы сильнее и главнее голоса рассудка. Потому что только она могла быть в этом омуте его объятий, только она должна была таять от его поцелуев... Эгоистка? Всё проще. Влюбленная.

Его мысль не ждать Теодора сначала была встречена категорически отрицательно. Как - не ждать? Он ведь вот-вот, еще немного и придёт за ней, но время шло, ничего не менялось. Маркус тактично молчал, а Генриетта буквально серела, понимая, что теперь это дело касается только их двоих. Скаррс делился с ней мыслями на этот счёт, сначала аккуратно, потом уже более подробно. Она тоже предполагала, что кто-то из окружения Иешуа или же он сам - волшебники, только вот в то, что именно они причастны к смерти детей, верить не хотелось. Проще было списать всё это на зверя, дикого, лишенного морали зверя, а не на человека, с разумом, с чувствами, с сердцем. Такой жесткости просто не ждёшь от кого-то, кто ходит с ними рядом, ест из одной посуды, улыбается тебе, приветствуя. Нет, в мире Одли такого просто не могло быть, зато, видимо, в мире Скаррса - могло, уж очень он сильно придерживался этой свой гипотезы. - Может, не стоит пока обсуждать это с Джеком? - робко поинтересовалась Одли на пороге лазарета, то сильнее, то слабее сжимая в руках букет из бархатцев и хризантем. Но Скаррс посмотрел на неё так, что девушка сразу поняла - надо. Наверное, сейчас и здесь он - единственный, кто сможет поверить в слова Маркуса, потому что... потому что держаться ему было больше не за что, как бы ни ужасно это звучало.
Войдя в комнату, где лежал старший охотник, Генри прошлась вдоль стены, поставила свой букет в вазочку к остальным, принесенным, видимо, его женой, и отошла обратно к двери. Ей было неуютно, до сих пор страшно смотреть на Джека - её воображение подкидывало обратно те сюжеты страшного дня, когда он, обезображенный горем, бледный из-за кровопотери, цеплялся за едва державшуюся на ногах Фантин... Генриетта тряхнула головой и отвернулась, уставившись в окно. Кажется, Маркус уже всё решил, ей оставалось лишь поддержать его, а как иначе, ведь у него была только одна надежда, один шанс спастись отсюда. Маски, когти из металла, чьё-то безумие -  с этим надо было разбираться не только бегством, но и судом. Кто бы не был замешан в этом, сам Иешуа или кто-то из его приближенных, они должны были поплатиться за все свои преступления.
- Ты хочешь взять его палочку и трансгрессировать? - спросила Генри, когда они уже шли к себе. Её рука была уютно вложена в его, она чувствовала легкое волнение, отраженное в мимолетном подрагивании пальцев, будто адреналин уже начал поступать в его кровь и заставлял действовать. - А Иешуа оставить на самосуд? Может, нам стоит... - Генри потянула Скаррса за руку, чтобы тот остановился, - Он должен предстать перед судом, тебе так не кажется? Ему дадут пожизненное в Азкабане, если окажется, что именно он - волшебник. Да даже если нет, то его просто посадят в обычную тюрьму, за организацию этой.. - она обвела глазами всё вокруг неё, - секты. Нам нужно сохранить доказательства его вины, а потом предъявить волшебную палочку в аврорат и дать показания, - Одли пристально смотрела в его глаза, пытаясь найти там одобрение.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-07 20:13:01)

Она отказывается верить в то, что Маркус действительно так думает. Каким бы тяжелым не было преступление Иешуа, каким бы тяжким грузом не висело убийство детей на чужих плечах, он должен был ответить по закону. Да, от этого не будет легче Джону или другим семьям, но это будет правильно. Жизнь не только разделяется на плохих и хороших, но и на правильно и неправильно, а если все будут делать лишь то, что покажется им честным, то весь мир скатится на дно, в хаос, в котором больше не будет порядка. Вся жизнь Генриетты была подчинена правилам, да даже её отец - один из тех, в чьи обязанности входило следить за выполнением этих правил, так что же могло быть в них плохого? Одли абсолютно не поддерживала позицию Маркуса, но молчала. Молчала и смотрела в его глаза, полные какого-то отчаяния, злости из-за бессилия. Генриетта не могла отвести взгляд, понимая, что толку от её слов сейчас? Кому нужна эта проповедь? В месте, где ни один человеческий закон не работает, где, казалось бы, даже время замерло и пустило всё на самотёк. Девушка вяло отпускает свою руку из его и обнимает себя за плечи - её бьёт натуральный озноб, ей страшно. У самого порога конца - страшно, вдруг у них ничего не получится? Плевать уже на самосуд и на наказание Иешуа, плевать на людей вокруг - вдруг они будут вынуждены остаться здесь навсегда? Навсегда... никогда еще вечность не казалось такой заманчивой. Лишь бы с ним, в его руках, больше не оглядываясь на то, что скажут те, кто остался там, в реальной жизни. Они так неистово желали друг друга и выбраться отсюда, что не сразу поняли, что эти два желания друг друга исключают. Оставшись здесь можно обрести себя или убежав отсюда - вернуться к прежней ипостаси. Спроси у Генриетты, что бы она выбрала в самом начале? Конечно, спасение, ответила бы она. А спроси сейчас? Что? Она бы как минимум задумалась. И скорее всего выбрала бы не себя - его, человека, на которого она смотрела так, как смотрят на своё отражение в зеркале, абсолютно принимая. Человека, который сейчас касался её щеки и шеи теплой ладонью, и в этом было гораздо больше чувств, чем в горячих признаниях, в словах, сказанных глаза в глаза. - Хорошо, -  в итоге шепчет она. Хорошо.

Она, сонная, разбитая, но сосредоточенная, сидит на кухне и нервно теребит край ночной рубахи. - Нет, я без тебя отсюда не уйду, - твердит она ему, хмуро глядя в его глаза. Он вообще с ума что ли сошел? - Мы пришлю вместе и уйдем вместе, понятно? - а вот ей не понятно, как ему в принципе пришла такая мысль. Неужели он думает, что она реально может его бросить здесь? Он будет в беде или вообще - умирать, а она будет думать только о спасении себя самой? Да она скорее умрет вместе с ним или за него... эта мысль была настолько органичной в её голове, настолько... привычной? Будто только так и было правильно. Она не бросит его, нет, она не уйдёт без него. Она пожертвует чем угодно, но не им. - Я позову людей, - девушка наклоняется к нему. сидящему на корточках перед ней, касается ладонью его щеки, почти точно так же, как секундой ранее сделал он, - Я сделаю всё, как ты скажешь, но не проси уходить без тебя, ладно?

Генриетта выходит из дома, оглядывается на дверь и понимает, что сейчас тот самый момент, когда она переступает его порог в последний раз. Сомнений нет, у Маркуса всё получится, он найдёт то, что ищет, маску, мантию - для тех семей, что лишились по вине Иешуа родных, палочку - для них, чтобы убраться, наконец, из этого проклятого места. Она спокойна, она собрана, она точно знает, что делать. Стучится в одну дверь, в другую, в третью - её слова не сразу откликаются в душах людей, но они привыкли доверять, не искать подвоха, поэтому уже спустя несколько десятков минут перед домом Иешуа собрались почти все. Генриетта отходит в сторону и напряженно наблюдает, как дверь дома открывается и из проема вылетает маска, мантия, падает к ногам ошеломленного Иешуа.... ладно, Маркус был прав. Поступить  не правильно в общепринятом понимании, а по совести, было приятным. Одли отворачивается, не смотрит на то, как толпа уже начинает терзать преступников - всё её внимание сосредоточено на Скаррсе и на палочке в его руках. Она успевает сделать вдох воздухом, полным осенних запахов, а следующий уже - у маяка, среди холодных брызг прилива, среди камней и ветров, что совсем не щадили их обоих, выбивая последние остатки тепла. - Спасибо, - только и произносит она, видя как красный стоп искр разрывает небо, - Спасибо, - она шепчет это в его грудь, прижимаясь к Маркусу всем телом, зная, что скорее всего она обнимает его так в последний раз.

Когда-то её пугал аврорат. Теперь же её пугают совсем другие вещи, и аврорат в их число не входит. Она сидит уже несколько часов на таком удобном стуле, среди приятных, привычных людей, которых она знает, знает, что они не без греха, что в их головах - настоящий хаос, отсутствие веры в бога и прочих идолов, и от этого на душе становится просто прекрасно. Им задают бессмысленные вопросы, но так надо, так положено. Наверняка её отцу уже сказали, что она нашлась и он вот-вот сюда придет и положит конец всей этой свистопляске... Но в кабинет входит Теодор, припадает к её ногам, а Генриетта смотрит на него, улыбается, но... - Боже, Тео, ну что ты, что ты, не надо здесь, - шепчет она, цепляясь за его плечи в попытке прекратить такое яркое выражение чувств. Они не уместны, нет, не здесь, не при Эллиоте, что смущенно отвел взгляд, не при Маркусе, который уже собрался уходить. И она понимала, почему.
- Тео, да погоди, пожалуйста, - она кое-как выпутывается из его объятий и поднимается следом, - Маркус, постой!
Генриетта срывается с места и уже в коридоре догоняет Скаррса. Она замирает напротив, слыша за спиной шаги Теодора, - она хотела обнять Маркуса, но при женихе, видимо, этого делать не стоит.
- Тео, милый, познакомься, это..
- Маркус Скаррс, - заканчивает за неё Тео, немного скептически оглядывая мужчину напротив него, но всё же протягивая ему руку, - Мы знакомы.
- Правда? - искренне удивляясь такому развитию событий, Генриетта немного мешкает, поправляет волосы, размышляя, что должна сказать, а о чём лучше умолчать. - Что ж, это даже хорошо. Маркус меня спас. Мы случайно оба свалились в чей-то незакрытый портал, попали в то место у маяка, ну а дальше.. дальше Рид запротоколировал, - Генриетта тараторит, улыбается жениху обворожительно, а тот настолько рад, что Генриетта жива, что не замечает, как она, уже успев подхватить Маркуса под руку, уводит того в сторонку, - Милый, ты не против, я буквально на пару слов, и вернусь, хорошо? Ты расскажешь моему папе? Ладно? Зайди к нему, я подойду туда, да?  - девушка посылает воздушный поцелуй Теодору, бедром толкает Маркуса за угол и скрывается там сама. - Уф, прости, - в её глазах - смущение, искреннее сожаление о том. что он стал свидетелем всей этой сцены. - Я так благодарна тебе, правда, - Генриетта привстает на цыпочки и касается его щеки губами, - И я совсем не хочу тебя терять.
Когда-то, будто в прошлой жизни они договорились об уплате. Сейчас это казалось чем-то нелепым, и стоило Генриетте взглянуть Маркусу в глаза, она увидела в них то же, о чём думала сама. - Прошу, оставь мне свой адрес или скажи, как тебя найти. Мы ведь... друзья? - её глаза, голос полны надежды. Нет, не друзья, но... она очень постарается.

я буду рядом, пока тебе это нужно
Эта фраза станет для неё потом настырным повтором, сквозняком, что пронзит каждый её сон, каждую её мысль. Пока ей это нужно - и каковы будут временные рамки, Генри? Можно миллион раз задать себе этот вопрос и не найти ответа, хотя бы потому что она уже знает - навсегда, но, по понятным причинам, она не озвучивает этот ответ, молчит, лишь смотрит так, как не смотрела ни на кого в этой гребанной, сложной жизни. Генриетта знает, что друзья - слишком странное слово, описывающее их отношение. Они будто два идиота, которые вбили себе в голову, как надо и как не надо, но при этом никто так и не смог бы понять, а кто поставил эти правила? Кто вообще писал этот сценарий их жизни? Она могла бы, видит Мерлин. могла бы прекратить тот час же с Теодором, уйти отсюда с Маркусом, но... нет, в очередной, в сотый раз она говорит себе нет, хотя и тянется к его губам, прикрывая глаза, не отталкивает, а принимает этот поцелуй - его ответ на е вопрос. Они друзья. Вот такие вот ебанутые, но что поделать.
Тот вечер прошел сумбурно. Все были рады найти её, отец так вообще чуть ли не расплакался - такого за ним Генриетта еще ни разу не замечала. Теодор не отпускал её руки, постоянно целовал пальцы, шептал что-то о том, что безумно скучал и не находили себе места. Как оказалось, письма он не получал, а ежели бы получил, то тут же отправился бы на её поиски сам, лично. И Дорана бы прихватил, а как же. Генри же, чертыхаясь, вспоминала Инвара и думала, что ей стоит туда вернуться хотя бы для того, чтобы как следует наподдать этому старику, взявшему её серьги, но забывшему про письмо.
За почти два месяца ничего не случилось. Теодор, повторяя это в тысячный раз, не находил себе места - Генриетта поняла это еще с первой попытки - почти забросил работу, Доран же, как настоящий солдат своего отечества, от службы не отлынивал, но каждый вечер заливал в себя успокоительное. Все просили от неё подробностей, сама же Генриетта как могла так и искажала произошедшее, оставляя лишь факты, без эмоциональной окраски. Скажи она хоть слово про то, как она проводила свои ночи в лесу или уже там, в Валмарионе, всё было бы кончено, а она не знала, нужно ли ей это теперь. Маркус ушел, оставив ей свой адрес, она не записала его - запомнила, и своё согласие быть друзьями. Хотя... хотя он мог ей по крайней мере намекнуть, разве нет? Что ждёт от неё чуть большего, что хотел от неё - гораздо большего, не дружбы и не приятельства, не чинных чаепитий по четвергам. А она бы поверила ему? Бросила бы всё? Хороший вопрос.

Почти неделя. То самое торжество, организованное в честь их помолвки, наконец состоялось. Генриетта больше не пользовалась каминными порталами, и, проходя на работе мимо того самого, даже заметила, что теперь он - опечатан, она считала это бессмысленным. ведь скорее всего это был разовый сбой, но таковы порядки.
- Моя мама хочет обсудить с тобой место проведения свадьбы, - как бы невзначай, за утренними сборами  на очередное заседание суда, произнес Теодор. Генри, державшая его папки в руках, ждавшая, пока Тео достаточное количество раз поправит перед зеркалом свой галстук, в удивлении изогнула бровь. - Хорошо, только до свадьбы ведь еще далеко, - она сделала маленький шажок, чтобы показаться в отражении зеркала рядом с мужчиной, - Мы планировали осенью, разве нет?
- Да? - Фонтейн оборачивается, смазано целует её в скулу и забирает папки, -  Я считаю, что нам стоит перенести торжество на лето. Чего ждать? Будь моя воля, я бы хоть завтра, - его тихий смех наполняет коридор его квартиры. Когда Генриетта вернулась, Тео настоял на том. чтобы она переехала к нему, дабы "не потерять её еще раз", но девушка категорически отказалась, с шуткой сглаживая свой ответ тем. что она во-первых, не планирует больше теряться, а во-вторых, может периодически ночевать у него, скажем, пару раз в неделю, ведь в остальные дни он видит её на работе достаточное количество часов. - Но я понимаю, что к свадьбе следует подготовиться, платье, список гостей, место... встретишься завтра с моей мамой, милая? Она была бы рада помочь.
Генриетта кивает, улыбается скорее машинально, ведь понимает, что где есть мнение его мамы, нет места мнению Генриетты. Её помощь - инструкция к действию, не иначе.

- Генриетта, я считаю, этот парк не совсем уместен для проведения в нём торжества... - леди Фонтейн сидела в большой кресле с высокой спинкой, держала чашечку чая, оттопырив мизинчик, и косилась на разложенные перед ней колдографии выбранных Генриеттой мест. Еще три месяца назад, когда Тео только сделал ей предложение. она загорелась идеей сделать выездную регистрацию на природе. Сама объездила весь Лондон и его пригороды, и затем выбрала одно конкретное место - Сады Леонардсли. Там был и ресторан, и гостиница, в которой потом можно было бы остановиться, в общем, всё, что нужно для свадьбы. А еще там было очень красиво, Генриетта буквально влюбилась в это место, а теперь искренне не понимала, почему Маргарет выступает против.
- Во-первых, это далеко, - начала женщина, будто прочитав недоумение на её лице, - Не все смогут туда явиться. ведь у Тео много бабушек и даже прабабушек, и им будет тяжело... - дальше Генриетта уже не слушала. Ни во-первых, ни во-вторых, ни даже в-третьих. Она могла поставить жирных крест на Садах, ведь Маргарет уже всё решила. Да, наверняка выбрала какой-нибудь скучный ресторан в Лондоне в духе викторианских времен - об этом было не сложно догадаться. достаточно было взглянуть на гостиную, в которой они находились. Весь её дом был пропитан этим духом, который так не любила Генриетта. Но она вроде как любила Теодора, поэтому ей ничего не оставалось, как согласиться.
- Платье ты тоже выбрала? - заметив. что Генри заторопилась домой, леди Фонтейн махнула рукой, чтобы та остановилась. Генриетта вернулась обратно в кресло, едва упразднив в себе вздох раздражения. - Нет, пока еще нет, свадьба не скоро, я думала, что успею...
- Ничего не знаю! У меня уже есть несколько идей на этот счёт....
Генриетта вышла на свежий, холодный, но такой бодрящий воздух, когда часы едва пробили восемь вечера. Она была раздражена, разбита таким... наглым вмешательством в её жизнь, её свадьбу. Черт возьми, Маргарет выходила замуж почти сорок лет назад, могла бы уже урезонить свой пыл и не мешать выходить замуж другим. Чертыхаясь себе под нос, она спустилась по порожкам, прошлась по дорожке, ведущей к улице от поместья, а затем остановилась, почувствовав, что всё это время, неделю с момента её возвращения, она вела мысленный диалог с Маркусом. Да даже сейчас, ругаясь и проклиная эту Маргарет, она жаловалась Маркусу, представляя, как он паскудит эту женщину в ответ, хотя, в общем, совсем её не знает. Она выдумала за него его же реакции, сама же потом смеялась вместе с ним. Маркус был в её голове, пронизывал каждый её шаг, каждое действие, даже когда.... когда она оставалась наедине с Теодором, она видела чужое лицо, любимое, по которому она так скучала. - Ай, к черту всё, - практически прорычала она, достала палочку и мгновенно аппарировала по адресу в Лютном.

Она стучит не сразу, медлит, держа руки в карманах белоснежного пальто. Её любимый цвет - белый, несмотря на то что в прошлый раз он не принёс ей особой удачи. Хотя... как посмотреть. Одли задирает руку перед лицом, рукав пальто и теплого, пушистого свитера под ним оголяет запястье, на котором золотые тонкие часы выдают время - начало девятого. Не слишком ли поздно для такого дружеского визита? Генри закусывает нижнюю губу, опускает взгляд вниз, на острые носы туфелек, мнется, жмурится, и на одном дыхании стучит в дверь, настырно, будто сама боится передумать.
- Привет, - волнение уходит, когда дверь открывается и на пороге показывается Маркус. Её губы трогает улыбка - он не ждал её. - Ты не занят? - практически в унисон его вопросу спрашивает она, смеется из-за такого совпадения, умело маскируя смущение, ведь она хотела спросить совсем не это. Ты не один? - вот что хотела спросить она. - О, нет-нет, ничего, просто... подумала, что это было бы неплохой идеей, увидится, поболтать, но... я могу уйти, если... - она жмется спиной к  стене и смотрит на Маркуса снизу вверх. Он выглядел иначе, и дело было не в его костюме, который ему так безумно шел. Его взгляд изменился, всё в нём буквально кричало, что он - теперь другой. - Я слышала, ты купил тот самый бар, - тихо, с улыбкой произносит она, так и не закончив предыдущую реплику, - Я очень рада за тебя, Маркус.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-08 00:01:13)

Как же ей не хватало этого чувства, что разливалось по её венам только рядом с ним. Едва переступив порог незнакомого дома, Генриетта поняла, как вскипавшая было злость угасает, оставляя после себя мутную, вспененную, полную ила морскую воду. Еще немного, совсем чуть-чуть, и всё снова придёт в норму, появится ясность, прозрачность да так, что можно будет снова увидеть дно. Буквально два выдоха, его улыбка и мягкий взгляд - и Генриетта улыбается ему в ответ, вовсе забывая, что произошло с ней менее часа назад. - Ты неплохо меня знаешь, - тихо смеется она, ведя плечами, чтобы тяжелое пальто соскользнуло с них прямиком в её ладони. - Но не волнуйся, небесная кара тебе не грозит.
Генри проходит в небольшую гостиную, осматривается, подмечая кипу каких-то документов на кофейном столике. Она едва заметно морщится, понимая, что Маркус был занят, несмотря на свой ответ, а она ему помешала. Но, Мерлин всемогущий, как же она рада его видеть! Обернувшись на него, она провожает его спину с улыбкой, прохаживается по комнате, и это путешествие выходит совсем коротким, ведь пространства почти нет, а потому когда Скаррс возвращается, она уже сидит на диванчике и аккуратно кончиком пальца отодвигает уголки документов, дабы посмотреть, что там. Судя по первым страницам - декларации, заявления... Одли тихо смеется, отнимая руки от бумаг и принимая в них бокал. - Хорошо, хорошо, не буду смотреть, - девушка делает короткий глоток обжигающего крепкого напитка,  его пары бьют в нос, вызывая приглушенный кашель, но вместо того, чтобы отставить бокал и больше к нему не притрагиваться, Генри подносит его к губам и делает еще попытку, теперь уже более аккуратно. Огневиски - не её конек.
Немного сумбурный рассказ Скаррса про бар проходится приятным касанием по её сердцу. Право слово, рассуждать про это, представлять будущие интерьеры, да даже заполнять бесконечные бумажки гораздо приятнее, чем вспоминать о грядущей свадьбе. Да и... эта не та тема, которую Генри хотела бы обсудить с Маркусом вот так просто, она всё еще чувствует скованность из-за неоднозначной ситуации, а заглянув в его глаза сейчас, в которых было всё, от нежности, до какой-то вселенской печали, Одли понимает, что и ему думать об этом, как минимум, сложновато. Однако он просит рассказать, видя, как терзает эта тема её душу, и Генри рассказывает, отставляя всё же бокал, рассказывает яркое, едва ли не в лицах. - Маркус, там просто невероятно красиво, - и всё же из всего, чем возмутила её Маргарет, отказ в проведении торжества в Садах, беспокоил ее больше всего. Она была готова мириться с любым её закидоном, к слову сказать, о которых она даже не подозревала будучи простой девушкой его сына, но Сады стали её мечтой. - Ладно, ты прав, я поговорю, - и хоть она понимала, что говорить с Теодором насчёт его матери было абсолютно бесполезным, девушка соглашается, дабы не развивать эту тему, которая колом встала между ними. С другой стороны, они ведь друзья? У Генриетты почти не было подруг, не считая приятельниц с работы, но она предполагала, что обсуждение таких тем входит в дружескую компетенцию.
Она тихо смеется, совсем не смущаясь от его прикосновения. Наоборот, это пробуждает в ней потаенные воспоминания, от которых что-то скручивается узлом в районе сердца, и разливается по телу навязчивой теплотой. Короткий взгляд в его глаза - и она вновь тонет в них, захлебываясь в нежности и желании. Ей пришлось вновь пригубить виски, чтобы отогнать от себя эту сладкую пелену, под которой она еще секунду и была бы погребена. - Да, давай посмотрю, - Генриетта с готовностью берется за бумаги, сначала склоняясь над ними, затем и вовсе перекладывая их себе на колени. Время неумолимо шло, Одли даже не обращала на этот ход никакого внимания, понимая, что домой идти она не хочет, да и никто её сегодня точно не хватится - она должна была ночевать дома, отец уехал с друзьям в Корнуэлл, и никто, кроме пустых стен, её бы там не ждал. Гораздо лучше вот так, забравшись на диван уже с ногами, задрав рукава свитера, аккуратным, практически каллиграфическим почерком, заполнять бумаги Маркуса, иногда задавая ему вопросы про бар, ответы на которых она не знала.
Сколько так прошло времени? Наверное, пару часов - точно, но Генриетта не чувствовала ни усталости, ни сонливости. Она нашла странное удовольствие в этом водовороте формальностей и бюрократии, в понимании, что тем самым помогает Маркусу. - Так, ну вот и всё, - переложив последний лист к остальным на кофейный столик, Генриетта отбрасывает ручку и сладко тянется. - Теперь давай по интерьеру, - Одли вытягивает затекшие ноги, кладет их на колени Скаррса, попутно поддевая тот самый каталог, который в самом начале он ей предлагал. Закладка осталась на той странице, на которой был изображен приглянувшийся ему проект. Генриетта рассматривает его недолго, взглядом аккуратно очерчивая контуры будущего интерьера. - Знаешь, мне нравится, - с улыбкой поднимая на мужчину взгляд, - Только что если стены сделать темно-зелеными? И использовать побольше дерева в интерьере? Барная стойка, столы, стулья... немного под старину, но с налетом современности.

Она с упоительной улыбкой следит за Маркусом, за его мимикой, движением руки, слышит его приглушенный смех. В его расслабленности, в жесте, с которым он позволил себе скользнуть пальцами под край ею брюк, коснуться оголенной кожи, не было ни грамма фальши или скованности - всё было так, как должно было быть, будто они каждый вечер вот так могли сидеть, болтать о баре и о насущных делах, пить виски и наслаждаться обществом друг друга. Стоит прикрыть глаза и эта фантазия становится реальностью, пускай лишь на один вечер, даже не на целый, а на огрызок, что остался у них до рассвета, но Генриетта уже видит себя совершенно иной, по-настоящему его, не смущающейся от его откровенно взгляда, не игнорирующей остатки виски в бокале. Она допивает его залпом, чувствуя, как под солнечным сплетением жжется, как дурман кружит голову, придавая телу легкость и какую-то... податливость. Поэтому когда Скаррс просит ему помочь, когда замирает, явно обдумывая последующие слова, она уже знает, что скажет в ответ. Без тебя я не справлюсь - и пускай это лишь фраза в контексте бара, пускай он говорил о делах, но эти слова врезаются в её разум на полной скорости. Без тебя я не тоже не справлюсь, Маркус, думает она, без тебя я уже не справляюсь, разве ты не видишь? Разве не понимаешь, почему я пришла к тебе? Потому что вся моя жизнь катится куда-то не туда, туда, куда я совсем не хочу, чтобы она в итоге скатилась. Но она молчит, проглатывая слова вместе с противным вязким комом.

Маркус, казалось, и не замечает, как выбивает из её легких весь последний воздух, как рушит в ней последние очаги сопротивления. Нет, она сама виновата, сама пришла к нему, может, просто потому что только этого и ждала? Что он вот так фривольно забудет про все их воздвигнутые границы и попросит... остаться? Но, кажется, он просил совсем не об этом. Девушка заворожённо смотрит, как он снимает колечко с горлышка бутылки, как сминает его, и она не сразу понимает, что он задумал. - Маркус, - шепчет она с улыбкой, когда её ладонь оказывается в его власти, а на безымянный палец нанизывается шутливо смастеренное колечко. - Маркус, - вновь шепчет она, разглядывая темные переливы на бронзовом металле, понимая, что его предложение звучит... болезненно. Стать партнерами - совсем не то, что она хотела, но у них, кажется, совсем нет выбора? Пускай хоть в этой ипостаси она будет к нему ближе, зато у них будет вполне легальный повод встречаться чаще и, возможно, они настолько привыкнут быть лишь партнерами, что перестанут терзать свою душу сожалениями и беспочвенными надеждами? И насколько же это наивно звучит, Генриетта понимает в тот самый миг, когда его ладонь вдруг начинает движение по её ножке, собирая под пальцами складки плотной ткани. Её тело отзывается тут же, грудь сдавливает в миг ставшим густым воздухом. Девушка прикусывает губу, сначала провожая взглядом его руку, затем, когда он так неаккуратно просит её уволиться, сделать это вместе... Что "это"? - проносит у неё в голове. Ведь она уже думает совсем не о бизнесе, не об интерьерах и налогах. Она думает, как изменился вкус у его губ с тех самых пор и как же сладко было бы вновь почувствовать его тело, нескрываемое одеждой. Одли больше не отдает себе отчёт в том, что она собирается сделать, она принимает его руку, послушно усаживаясь на его коленях, чувствуя жар внизу его живота и понимая, что её ответный жар ни чуть не меньше. Цепкие пальцы хватаются за его плечи, сминают белоснежную ткань рубашки, тянут её в стороны, забываясь, забывая о наличии пуговиц. Генриетта горячо выдыхает и прикрывает глаза, качает головой с лёгкой улыбкой: - Да, - её губы двигаются почти беззвучно, - Да, я согласна, Маркус, - ей хочется добавить "на всё", но и эта фраза оказывается прерванной требовательным поцелуем.

Слишком горячо, слишком соблазнительно. Девушка торопливо сдирает с пуговиц на его рубашке петли, и там, где они никак не хотели покидать своей обители, она просто тянет ткань в сторону, с характерным треском, звоном отлетающего во все стороны пластика. Генри помнит, какова наощупь его кожа, но всё равно едва слышно стонет, когда ладони всё же касаются его груди, ведут вверх к плечам, нежно оглаживают их рельеф, пальцами очерчивая контур мышц. Это настоящее безумие, ну и пусть! Она падает в этот омут, и упадет туда столько, сколько им захочется, до самого конца, до самого дна. Генриетта на мгновение отстраняется, с её распухших губ доносится шумный вздох. Быстрым и коротким движением она подцепляет свитер за края, тянет вверх, затем -  в сторону, оставаясь, наконец, почти на равных с Маркусом, и лишь белое кружевное белье перевешивало её счет. Боги, что ты делаешь, Генриетта - последнее, что яркой вспышкой проносится в её голове перед самым сладким поцелуем в её жизни -  в нём, словно в ярком калейдоскопе складываются картинки её чувств в эту секунду: и как она скучала, и как ждала их встречи, и как грезила об этом вечерами, и как хотела вновь найти себя в его объятиях. Кольцо на её пальце - легкое, но она чувствует его присутствие, и пускай это шутка, пускай оно по сути ничего не значит - лично для неё оно гораздо весомее тех слов, что она когда-то так была рада слышать не от того человека, который, как оказалось, был ей совсем неподходящим.

Самым прекрасным в этой ночи было то, что Генриетта всё  осознавала. Теряя над собой контроль, она с лёгким сердцем отпускала его, роняла поводья и доверялась этой судьбе, как не доверялась, кажется, никому и никогда. Её судьбу звали Маркус Скаррс, и абсолютно неважно, кем он был до неё, воришкой, преступником, обманщиком, бедолагой, которому просто не повезло по жизни. Важно, кем он был рядом с ней, кем он был для неё. И сейчас, когда его сильные руки, подхватив горящее в конкретном желании её тело, несли её в спальню, когда его дыхание обрывалось на изгибах её плеч, когда губы хаотично ласкали её кожу, покрытую мурашками, когда они, наконец, оказались в спальне, и из ее груди раз за разом вырывался приглушенный стон, что распарывал пространство всё сильнее и сильнее, когда он одним собой смог заменить ей всё в этом мире, загородил собою солнце, небо, звезды - он стал всем для неё. Судьбой, утраченным смыслом, целью, к которой, наконец, так приятно было идти, мечтой, о которой так легко было думать. Её судьба, имевшая цвет глаз, запах, вкус, голос, её Маркус.
Она не сожалела, что позволила этому случиться, она даже не думала о том, что с ними будет утром, наслаждаясь отрезками ночи, что были полны лишь им. Теодор, свадьба с ним, отец и прочие условности превратились в пыль, сгорели в огне её чувств к этому мужчине, и она была готова на рассвете, подхватив ладошкой, развеять прах по ветру. Его поцелуи сказали намного больше, его тихий шепот у её плеча, влажная дорожка на шее - это бескрайний простор, морская гладь и куда не глянь найдёшь откровение. Генри была готова, видит Мерлин, готова остаться. Плевать, что он не просил, плевать, что это повлекло бы за собой свои трудности. Одли знала, что так будет правильнее, честнее, и тогда не пришлось бы никого больше обманывать, улыбаться невпопад, где улыбка была скорее ради улыбки, а не от чистого сердца. Эта измена бы стала логичным началом чего-то нового, категоричной точкой её бессмысленных мучений с нелюбимым человеком. Сомнений уже не оставалось - она любила Маркуса Скаррса, любила любого, любила в этой маленькой квартирке, в неказистом доме Валмариона, на маяке, в лесу, везде - любила. Оставалось лишь произнести это, признаться себе самой и ему - любовь не выбирает удобного случае, не выбирает время и место, она просто приходит к тебе и только в твоих силах принять её или оттолкнуть. Генриетта свою отталкивать не хотела, больше нет. Она пришла к Маркусу за поддержкой, за разговором по душам, и получила гораздо большее, что явственно показало ей реально положение вещей. Они не смогут друг без друга, они постоянно будут разбегаться и сходиться вновь, потому что вдруг обнаружат, что жизнь порознь - это не жизнь, а существование в ожидании очередного витка их встреч, что счастье - вот так просто прикоснуться к любимому плечу, прижаться щекой и уснуть, ни о чём не переживая.

Но всему этому не суждено было сбыться. Генриетта, еще окрыленная, разнеженная под его ласками, не знает, что Маркус уже всё решил. Она смотрит на него, ласково, немного устало, и легкое волнение вдруг начинает саднить где-то за грудиной - что-то не так, в его взгляде, в его таком отчаянном поцелуе, что накрывает её губы, едва стоило их распахнуть. Она хотела признаться ему. Сказать, что любит. Что готова стать не только другом, партнером, но и ... девушкой? Как в современном мире это можно еще назвать? Но вот его поцелуй обрывается, он смотрит на неё так, что Генриетте в момент захотелось сбежать, чтобы не слышать ничего, что он собирался ей сказать. А она уже знала, что именно крутилось на его языке, в его бестолковой, дурацкой голове! И она слушает его, молча, стоически выдерживая его тон, насквозь пропитанный сожалением. "Вот, значит, как". Сука. Придерживая у груди одеяло, она садится рядом и поворачивает к нему голову. В её глазах больше ничего нет, кроме тоски и боли. "Вот, значит, как". Она не плачет, не закатывает истерику, хотя очень хотелось психануть. Он сделал неправильные выводы, принял неверное решение, но это его решение, его выбор. Если ему так будет лучше, то кто она такая, чтобы вновь разрушать его жизнь? Она однажды уже неосторожно вышла из-за угла прямиком ему под ноги. Может, он и об этом сожалеет?! Генриетта медленно выдыхает и улыбается: - Ладно, - и в этой улыбке, пустой, формальной, весь её ему ответ. Ладно.

Она уходит, и этот шаг ей стоит миллион нервных клеток. Сжимая в кулаке бумажку с адресом, она оказывается дома, молясь всем богам, чтобы не столкнуться сейчас с отцом.
- Генри! - боги её не услышали. Девушка остановилась на первой ступеньке лестницы, с силой вцепилась в перила и за мгновение до того, чтобы обернуться, успела нацепить на лицо нейтральное выражение. - Да, пап? - она его еще не видит, но слышит, как он идет из своего кабинета, как пересекает коридор. - Ты где была? - его глаза словно сканеры проходятся по ней, подмечая каждую мелочь, каждый залом её идеальных локонов. - У Эни, помнишь её? Она секретарь..
- ... секретарь Айзека Долмера, главы департамента транспорта, да-да, помню. Но мне казалось, вы не особо ладили, нет?
- Нет, - она улыбается отцу, делает шаг назад, к нему, мимолетно пряча руку с зажатой в ней бумагой в карман, - Эни очень хорошая, мы встретились с ней после моей встречи с леди Фонтейн, засиделись допоздна, и она не отпустила меня так поздно домой. Теперь все переживают, что я могу вновь исчезнуть, - Генри беззаботно пожимает плечами, смеется тихо, поправляет ворот рубашки отца и легонько хлопает его по плечу. - Прости, пап, я пойду, хорошо? Тео не любит, когда я опаздываю на работу.
Она скрывается за дверями своей комнаты, жмется спиной к полотну и оседает вниз, ведомая тяжестью лжи, тяжестью горечи, разочарования. Она вновь вынуждена возвращаться к своей жизни, от которой была готова отказаться, да она уже отказалась по сути, просто не успела об этом сказать Маркусу. И вновь на неё глядят покрытые обоями в цветочек стены, давит белоснежный с лепниной потолок, и из приоткрытой дверцы шкафа выглядывает её настоящее, тоскливое, серое, безнадежное. Свадьба, работа, семья - всё, что у неё сейчас есть, и ни грамма Маркуса. Едва трясущейся рукой она нашаривает в кармане записку с адресом, затем подмечает на руке импровизацию на кольцо и рыдания с новой силой приколачивают её к стене, будто ставя огромную точку, будто вынося приговор: "твоим мечтам не суждено сбыться".

Тео не замечает в ней никаких перемен. Да и она, если бы взглянула на себя со стороны, их бы не заметила. Идеальная укладка, строгий дорогой брючный костюм, чистый макияж без доли намека на припухлость глаз из-за слёз. Если бы не нужные заклинания, то ей бы точно пришлось сегодня остаться дома.
- Мама хочет, чтобы мы заглянули на ужин, - Тео что-то пишет у себя в блокноте, пока Генриетта пытается запихнуть папки в стеллаж. После его слов одна выскальзывает из её рук и падает на пол, рассыпаясь сотней белоснежных, правда, уже исписанных листов. - Что, прости? Сегодня? Но... сегодня я не могу, - Генри присаживается на корточки и старательно подбирает листки, один за другим, пока, наконец, не замечает тень Теодора над собой, слышит хлесткий взмах палочки и листки, выдергиваясь из её рук, устремляются в нужную папку. - А чем ты будешь занята? - Тео пользуется случаем, приобнимает её за талию, притягивает к себе и касается губами щеки. Генриетта вяло протестует, упираясь руками в его грудь, улыбается смущенно и параллельно придумывает отмазку. - У меня первая примерка платья, милый, ты разве не помнишь?
Тео в задумчивости изгибает бровь, смотрит на девушку пристально, Генриетта видит, как на дне его глаз крутятся шестерни мыслительного процесса. - Точно, да, прости, я забыл, - он отпускает её, театрально горестно вздыхает, - Что ж, схожу один. Во сколько ты вернешься? Проведем вечер вместе?
- Да, конечно, - Одли одергивает жакет, - В девять. Не хочу торопить мисс Денлоп, платье - это ведь дело серьезное.

Она торопится, но еще на подходе понимает, что место ей кажется знакомым, особенно в темноте. Запахи, архитектура... Генри оглядывается по сторонам, разглядывает вывески, думая, откуда она всё это помнит? Но оказывавшись на пороге бара, адрес которого навсегда останется запечатленным в её памяти, до неё доходит - именно здесь началась её история. Это... странно, страшно до оторопи. Она не понимает, как такое могло произойти, но, может, если зайти внутрь, хоть что-то в её жизни прояснится?
- Привет, - она осторожно переступает порог, толкает дверь перед собой и тут же прячет руки в карманах. На Маркуса смотреть было сложно, но она знала, что, наверное, привыкнет, главное захотеть привыкнуть. Захотеть - самый болезненный ключевой момент. - Здравствуйте, Эверетт, - Генриетта любезно протягивает ей ладонь, пожимает её. - Значит, вот такой он твой... наш бар, - Одли тихо смеется, как-то скованно пожимая плечами, обводя глазами всю обстановку, ни на йоту не изменившуюся с самого первого её появления здесь. Даже вывеска еще жива. "Баль.." - вот что она увидела тогда высеченным на дереве. Бальдр, значит.  - Что ж, давайте приступим.
Девушки отходят к столику, на котором Эвер успела разложить образцы, наброски, какие-то планы. Генриетта забывается в этом хороводе текстур, цветов, деталей, она и правда получает истинный кайф, то оглядываясь на стену напротив входа, то хмурясь, прикладывая к останкам барной стойки образцы дерева. Работы очень много, до неприличия, но Эверетт показалась ей толковой, находчивой, и, что самое главное, у них совпадали вкусы и видения того, каким должен стать в итоге Бальдр.
- Что ж, тогда через неделю накидаешь окончательный вариант? - Генриетта, уже привыкнув к легкому обращению "на ты", поглядывает на часы, половина девятого, она успевает. - Встретимся здесь же, да? Но лучше днем, чтобы оценить инсоляцию пространства, - и Эвер, кажется, с ней полностью согласна. Когда девушка отходит к Маркусу, Генри пользуется случаем и скрывается в коридоре, идет по наитию, по памяти, и в итоге оказывается перед тем самым камином. - Быть такого не может, - шепчет она растерянно. - Просто такого не может быть.

Генриетта, погруженная в свои собственные мысли, вздрагивает от непрошенного вмешательства. Этот голос заставляет её обернуться к нему, испуганно сжав пальцами в кармане слой подкладочной ткани. - м? - девушка смотрит на него и не видит, будто всё еще находясь мысленным взором в том времени, когда расстроенная и растерянная выходила из каминного портала. Сейчас она видела точно - он не работал, был покрыт слоем вековой пыли, которую никто и никогда не трогал. Так что же это было, черт возьми? Почему каминная сеть принесла её именно сюда? - Ничего, - легко улыбается Генри, в ту же секунду принимая решение ни о чём ему не рассказывать, пока сама не поймёт, что с ней тогда произошло. А то скажет - придумала, и будет, в общем-то, прав. История явно из разряда "очевидное и невероятное". Одли следит за перемещением Скаррса, и дабы сохранить между ними расстояние, отступает буквально на полшага в сторону. Пока все чувства в ней были еще живы, пока кровь всё еще кипела в венах, а фантазия так и подсовывала самые яркие моменты прошедшей ночи, ей самой лучше держаться от этого парня подальше. Он предложил быть друзьями, не смотря на то что они вновь доказали друг другу, что дружба - это не про них, но что ж, выбор, достойный уважения, достойный быть принятым. Генриетта тоже постарается больше границ не нарушать.
- Ого! - не удержавшись, Генриетта восторженно рассматривает табличку с его фамилией, что в самом начале совсем не была заметна, а затем слушает его рассказ словно, действительно, сказку из прошлого. Постепенно это место начинает становится для неё живым, наполненным историей, приведениями и призраками былых времен. Загадка её попадания сюда остаётся загадкой, но обрастает еще большими предположениями, нежели минутами ранее. Генриетта будто путешествует вместе с Маркусом в его детство, будто рисует вместе с ним картинки на стенах, прячется в моменты особого отчаяния. Этот бар для него - всё, и становится ясно, почему он так рвался его выкупить. А теперь он просил Генриетту ему помочь воскресить это место - боже, как ответственно! Генри просто не могла его подвести, нет. - Чувствует, говоришь? - Одли улыбается, протягивая парню руку, будто забывая снова о том, что хотела быть дальше, чем возможность прикоснуться. Ладно, всего один раз и она вновь отдалится. Пройдя в настоящую потайную комнату, Генри прикладывает ладони ко рту, скрывая умилительную, широкую улыбку. Она тоже была ребенком и понимала, как порой важно иметь свой угол, своё убежище. Как трогательно, что Маркус решил поделиться этим с ней. - Я? - девушка оборачивается, застывая посреди комнатки, - Мне всё нравится, Маркус. Это место с историей, твоей историей... так что я постараюсь помочь тебе его возродить вновь. Ты этого достоин.

Та история с камином никак не выходила у Генриетты из головы. Шли дни, а она всё пыталась найти разгадку этой тайне, можно сказать, века. Даже в отдел, что отвечал за каминную сеть, пошла, с этим ей помогла та самая Эни, что на деле её реально недолюбливала, но отцу об этом знать необязательно. Однако, никто так ей и не смог сказать, в чём была причина такого сбоя. Сбои случались, это факт, все об этом знают, об этом даже пишут в методичках для стажеров, в самом начале, где на первой странице хранятся четыре строчки про историю каминной сети. Ошибка - твердили ей все и Генриетта была бы рада в это поверить без какой-либо оглядки, если бы не одно но: какова вероятность очутиться в баре, а потом столкнуться с его наследником? А потом еще и в рискованное путешествие с ним отправиться, тоже чисто случайно, и на этом же мотиве еще и влюбиться... Слишком много совпадений на одно происшествие.
Тео, видя её озабоченность этим вопросом, сначала искренне помогал, затем начала шутить и даже некоторым образом подкалывать. Генриетта таких заигрываний не понимала, но всю неделю у неё буквально не было времени, чтобы задуматься о чём-то еще помимо того злосчастного камина и его нынешнего владельца.
- От ребят из административного слышал, что Скаррс прикупил себе недвижимость, - однажды, сидя за тихим, если так можно сказать, семейным ужином в компании Генри и её отца, как бы между прочим произнес Теодор. Генриетта замерла, так и не донеся вилку до губ, и подняла глаза к жениху. Доран же, казалось, вовсе не обратил никакого внимания на эту новость. - Правда? - придав своему голосу искреннее удивление, Генриетта улыбнулась, - Я за него рада, если честно. Он хороший человек и, если ты не забыл, спас меня из Валмариона... - Еще не совсем ясно, спас ли, - Теодор усмехается, тянется за бокалом, - По мне так это и осталось загадкой - как вы очутились там вместе? И как вы вообще оба очутились в Лютном? Маркус то понятно, это криминальный элемент, там ему и место, но ты то... - Генриетта слушала Теодора, кое-как справляясь с подступившей к груди ненавистью. Справлялась, прямо скажем, хреново, потому что стоило Тео произнести свою фразу про элемент, как Генриетта буквально взорвалась: - Не тебе судить этого человека, Тео, - девушка поднялась на ноги, с характерным звоном отбрасывая столовые приборы на стол, следом полетела и салфетка, - Он рисковал жизнью, чтобы спасти нас обоих оттуда, и не попросил в итоге ни сикля за это, а ты... нельзя смотреть на всех свысока, - Генри уже собиралась закончить ужин, уйти, но отец махнул ладонью - "Сядь". И Генриетта села, демонстративно отводя взгляд от Фонтейна. - Тебе не стоило так ярко на это реагировать, - спокойно произнес Доран, на что Генри бескровно ответила: "Да, папа". - Мне вот другое интересно, откуда у него столько денег? Несмотря на репутацию Лютного, место там проходное... - её отец устремил свой взгляд на Генриетту, будто она должна была знать такие подробности. Она удивленно тряхнула головой, пожала плечами: - Мне то откуда это знать? Может, наследство? А может купил на честно сворованные? Вы уж разберитесь, пожалуйста, мы сегодня ужинаем едой или сплетнями. Я и тем, и тем сыта, спасибо, - Генриетта всё же поднимается и, уже игнорируя какие-то вялые реплики отца, поднимается к себе. Если до этого момента, Генри думала, что еще как-то сможет объяснить Теодору своё увольнение и представить свою новую работу как нечто очень важное для неё, то теперь она явственно увидела, насколько сильно ограничено восприятие Фонтейна мнимыми понятиями престижа. Бар в Лютном - это фу. Быть секретарем судьи - это класс. Пффф, Генриетта буквально кипела праведной злостью, но для себя решила, что это всё равно не помешает ей занимать баром, ведь в её мире бар ровнялся Маркусу. Как она могла его бросить?

- Леди Фонтейн, мы уже тут были, - устало повторяет Генри, когда Маргарет ступает на порожек обувного магазина во второй раз за это утро. Мама Тео вновь предложила ей встречу, на этот раз под предлогом отправиться за покупками к свадьбе. Генри, благополучно динамившая все её предыдущие просьбы, теперь просто не могла ей отказать, а потом уже битый час сожалела о своём решении. Они обошли все магазинчики с одеждой, обувью, бельем, теперь вновь вернулись к обуви... - Дорогая, мне кажется, мы посмотрели не весь ассортимент, - прокричала Маргарет из недр магазина, а Генри так и осталась стоять на улице, с четырьмя огромными бумажными пакетами: где-то одежда, где-то нижнее белье, которое она никогда на себя не наденет, потому что его выбирала Маргарет, а где-то туфли, очередные, белые, "как раз под платье". Быстро сообразив, что это - её единственный шанс улизнуть, девушка медленно попятилась, а потом и вовсе пустилась в бега, лихо размахивая пакетами для ускорения. В Лютном пришлось немного притормозить, чтобы привести себя в порядок, и всё равно в Бальдр она вошла такой, будто за ней гналась стая собак. - При... - она осекается, видя, как Эвер заботливо утирает щеку Маркуса, её улыбка тает прямо на глазах. - ...вет, - заканчивает она и отводит взгляд в сторону, - Простите, опоздала, - её тон холодный, как обычно, когда она была чем-то расстроена. Закинув пакеты с покупками в дальний угол, Генриетта становится рядом с Эверетт и наблюдает. как одно мановение волшебной палочки заставляет ожить перед ними объёмную модель. На вопрос Маркуса она сначала ведет плечом, всматривается в эскиз, с легким прищуром приглядываясь к каждой детали. - Эвер, не увидела у тебя старой вывески над баром, вот этой, - тонкий палец Генриетты указывает куда-то сквозь волшебную модель, к барной стоке, на которой лежит обломок с буквами "Баль..". - Так ведь это рухлядь, - усмехается девушка, - Да еще и сломанная. - Нет, - Генриетта терпеливо улыбается, - Это история. Оставь её пожалуйста на месте, почисть, но не крась. Пусть будет такой, какой была создана. И еще... здесь не хватает света и зелени. Давай попробуем еще немного расширить оконные проемы и между ними повесить какие-нибудь каскадные растения... что думаешь? - Одли переводит взгляд с Эвер на Маркуса и на Паскаля, а затем обратно.

Генриетта искоса поглядывает на Скаррса, невольно улыбаясь из-за его совершенно неконтролируемого преображения: по-детски широкая улыбка, блестящие от восторга глаза. Наверное, в этот момент он был счастлив, да еще бы, ведь его мечта вот-вот осуществится. Этот бар с каждым днем преображался, будто стряхивал с себя вековые оковы, смахивал пыль со своих плеч, снимал паутину. Маркус трудился здесь изо дня в день, не жалея ни сил, ни времени, и Генриетта, став невольным свидетелем всего этого, не переставала им восхищаться. Скаррс был уже совсем не тот парень, который когда-то сбил её с ног неподалеку от этого места. Маркус повзрослел, глядя на него, чувствовала твёрдая почва под его ногами. У него была цель и он к ней шел, и пускай не всё было гладко на этом пути, маяк всё равно продолжал светить ярче, чем огни полыхающего прошлого за его спиной.
Генри была рада почувствовать себя к этому хоть немного причастной. Помогая с бумагами, она чувствовала, как приближает исполнение его мечты, и, наверное, это было гораздо ценнее, чем те тридцать тысяч галеонов, которые она ему пообещала как цену своего спасения. Ей совсем не составляло труда заполнить за него все декларации, анкеты, а потом занести их в нужный отдел Министерства, нужным людям, улыбнуться им кокетливо, построить глазки, чтобы её бумаги провели без очереди. Но что будет потом? Когда она заполнит последний договор, когда кто-то сильный мирна сего поставит последнюю печать и скажет, всё, бар "Бальдр№ теперь существует не только в чьих-то мечтах, но и на карте тоже. Одли не знала этого. Едва ли Теодор придет в восторг, если она ему скажет, что отказывается от места в Министерстве, под его крылом, в пользу должности администратора бара в Лютном. Достаточно было вспомнить их недавний разговор, его пренебрежение вообще этой темой. Для него этой улицы просто не было, она исчезала, будто грязная вода. что стекала в канализацию и где-то там растворялась с кубометрами таких же отбросов. Что и говорить, этой черты Генриетта раньше в нём не замечала, а, может, и замечала, но поскольку была сама такая же, не придавала этому такого уж значения. Да, до встречи с Маркусом, она и подумать не могла, что станет общаться с обитателями этой улицы, что станет участвовать в открытии бара, что всерьез задумается бросить всю свою комфортабельную, обеспеченную жизнь ради... ради Маркуса, человека с темным прошлым и неясным будущим. Могла ли она представить, что полюбит его? Настолько, что бросит свою свекровь на параллельной улице в обувном магазине, чтобы помочь ему с проектным планом его детища? Генриетта оборачивается на Эвер: - Согласовываем, - она тихо смеется, видя её неподдельную радость, прячет руки в карманах пальто и собирается уже уйти, как тут же поступает предложение отметить старт стройки. Генри неловко пожимает плечом, видя, как заводится Паскаль. как подбивает Маркуса... что случилось в его жизни такого, что он вынужден запивать своё горе почти каждый вечер? Одли прищуривается, обдумывая эти слова, прикусывает губу, опуская голову.. - М? - она совсем не ожидала, что позовут и её. Первая мысль - отказаться. Учитывая их сложные отношения с Маркусом, лучше им было бы не оставаться наедине, да еще и с участием алкоголя. С другой стороны. видя, с какой мольбой в глазах смотрел на неё Маркус.... Генриетта улыбается и утвердительно кивает. Придёт, ладно, что с ним поделаешь. От неожиданного грохота за стеной Генриетта вздрагивает, прижимает руки к груди и громко смеется. - Вот чёрт,  - она выглядывает в коридор, провожая взглядом спины уходящих парней, как следующим залпом, ничуть не менее неожиданно звучит вопрос Эвер. Ладно, Генриетта не дурочка, она всё прекрасно успела заметить. Ей нравился Маркус. И хоть прямых признаков этой симпатии Эверетт не проявляла, всё в ней, начиная от кокетства, заканчивая взглядом и улыбкой. буквально голосило о зарождающихся чувствах к Скаррсу. Оно и понятно, да. Что-то внутри девушки опрокидывается, как жестяной таз - с грохотом, с шумом, с плеском воды, и катится по полу, катится, пока не сталкивается со стеной. Она молчит, глядя на брюнетку, молчит, зная. что хочет ей ответить, включив на полную эгоистку внутри себя. Маркус был её, так ведь? Только её. Она любила его. Но... не в её положении выпендриваться и сажать людей на цепь. Маркус был свободен как ветер, если бы захотел этого сам. - Между нами только деловые отношения, - легко и непринужденно врет она Эвер, - И если ты имеешь на него определенные планы. то тебе лучше сказать ему об этом прямо, Маркус не понимает намёков вообще, - Одли тихо смеется, поддевает пальцем образец дерева со стола и подает его Эвер. Что ж, она хорошая. Яркая, а что самое важное, свободная.

Генриетта застегивает пальто на все пуговицы - на улице заметно похолодало. - Я приду в девять в бар, - она улыбается Маркусу, стараясь не фиксировать на него взгляд, потому что знает, еще немного, буквально пара секунд, и она просто не сможет уйти, ни сейчас, ни потом, никогда. Она отходит от него, торопливо подхватывает свои пакеты, будь они неладны, но останавливается. - Знаешь... - начала она задумчиво, - Меня с недавнего времени мучает один вопрос. Сначала он показался мне полным бредом, - на её губах появляется легкая усмешка, - Но помнишь, что я ответила тебе, когда ты спросил, как я очутилась в той подворотне? - Генриетта всё же подходит ближе, вновь ставит пакеты на пол, у своих ног. Её взгляд направлен поверх плеча Маркуса. по касательной, - Я ответила тебе, что оказалась тут случайно, но это не так. В тот день каминная сеть министерства привела меня сюда, в тот самый камин в комнате за твоей спиной. Я знаю, что он не работающий. Знаю. что это даже звучит странно, но... так или иначе я была тут, Маркус. Тогда же я нашла здесь эту старинную табличку, вышла на улицу, ну а дальше ты знаешь. Я. как ни старалась, не смогла найти объяснение этому. Может, ты поможешь мне? - и она перевела взгляд на его глаза. О, это было ошибкой, потому что затем ей было просто невыносимо больно, осознавая, что надо, всё же разворачиваться и уходить. В любом случае, они встретятся еще. Сегодня, в девять.

Генриетта завороженно наблюдает, как Маркус сокращает между ними и без того недопустимо короткое расстояние. Она сглатывает, чувствуя, как по телу проходит крупная дрожь. словно землетрясение или настоящее цунами. Что же ты делаешь. Скаррс, - хочется спросить у него, но она молчит, ведь знает, что стоит ей раскрыть рот, как из гортани хлынут нечленораздельные рыдания. Одли знала, что скажет ей Маркус - у него слишком красноречиво горели глаза, каждое слово, в итоге слетевшее с его губ за долю секунды до этого отражалось на их темном дне. Она тоже думала, что в её нечаянном появлении здесь был виноват сам бар, хоть это и звучало как бред больного, но других объяснений просто больше не находилось. Каминную сеть тогда проверили трижды, проверяли и сам камин, и даже летательный порох - всё было в порядке. Зато с самой Генриеттой, видимо, ничего в порядке не было. Она оказалась впутанной в эту историю гораздо раньше, чем смогла это понять. И это могло бы смотреться как натуральный обман, подстава, ведь без её ведома, без её разрешения, её буквально выкинули в прорубь и сказали - плыви. Она, может, не хотела учиться плавать. Она, может, хотела остаться в своём болоте, таком тошном, но таком родном. До Маркуса она думала, что знает, что такое любовь. До Маркуса она думала, она знает, что такое нежность и зависимость от этой нежности. Она, словно наркоман, натурально подсела на него, не могла протянуть и дня, извиваясь будто в ломке каждый вечер, когда вместо его объятий её встречала холодная одинокая постель или, что еще хуже, объятия Теодора. Каждый раз, когда она оставалась с ним наедине, она контролировала каждый свой шаг, каждый взгляд, каждый вздох, боясь назвать его чужим именем. А ведь столько раз хотелось! И каждая такая ночь вбивала очередной гвоздь в крышку её гроба, потому что вскрывала раны тупым ножом, потому что выпускала кровь, шепча на ухо, что это - не Маркус, никто не заменит его, только Маркус мог доводить её до исступления, до слез от переполняющих душу чувств, нежности, удовольствия быть с ним рядом, быть его, только его.
Но их фоном был ад. Как бы она не старалась вычеркнуть из своей жизни Скаррса, всё возвращалось вновь. Друг, партнер, просто знакомый - названия, которые не имели никакого смысла просто потому что становились всего-лишь масками. Они любили друг друга, но, к сожалению, жизнь - не сказка, любовь побеждает далеко не всегда. И Генри это помнила, глядя в его глаза, тая под прикосновением его руки, близости его губ. Она таяла, слыша его голос, который рассказывал про бар. что он выбрал её, чтобы... помочь Маркусу. Помочь справиться, придти к единственному верному решению. И вот она помогла, что еще от неё было нужно? Она сделала всё и теперь, наверное, может уходить. Нет, не может - должна уйти. Генри не могла бросить свою жизнь, не могла бросить Тео и отречься от свадьбы с ним.   Ей было попросту... страшно делать этот шаг. Там, в Валмарионе просто не было другой жизни, другой судьбы, она принимала  обличие Маркуса, и Генри ничего не оставалось делать, как просто проживать этот сценарий. Отчасти, она хотела, ждала, что они не смогут вернуться обратно, чтобы судьба сделала выбор за неё, и Генриетта бы пожинала плоды не своего выбора. Оставайтесь здесь, любите друг друга и будьте счастливы - вот каких слов ждала Одли тогда. И она была бы счастлива, видит Мерлин, потому что там где Скаррс, там вся её жизнь. Но он её спас, или погубил, теперь уже не разберешь, вернул к привычной суете, к свадьбе, к Теодору...  По её щеке скатилась одинокая слеза. Её яркие огромные глаза заволокло влажной пеленой, она безотрывно смотрела на Маркуса, пытаясь запомнить каждую его чертовку, каждую морщинку. Боги, только сейчас она в полной мере понимала, как сильно она его любила, но так же сильно она боялась его и себя заодно. Её рука скользнула по его предплечью, плечу, вверх до шеи. Подавшись вперед, горячие, сухие губы девушки находят его, вторгаются в их пространство отчаянным, сладким поцелуем. Точно так же целовал её Маркус после той самой ночи, когда прощался с ней. Теперь прощалась она. Зачем только он произнес это? Останься. Он стер все границы.
- Маркус, - шепчет Генриетта, отстраняясь через несколько мгновений. Её рука тут же опускается,  девушка делает шаг назад, потом еще шаг, - Бальдр - твой бар, всего-лишь пространство, у него нет души, - она не смотрит в его глаза, произнося это, потому что тяжело , потому что врет, говорит совсем не то, что думает, - Он не мог сделать какой-то выбор, моё появление здесь - просто случайность, понимаешь? - голос предательски ломается, Генри прикасается кончиками пальцев до своих губ, медлит, - Я не могу остаться с тобой, и не проси меня об этом больше, я не могу.... и прошу тебя, будь моим другом, прошу, не надо большего!
Генриетта не выдерживает, чувствуя, как горячие слёзы вот-вот хлынут наружу, как голос окончательно сорвется в плач, и потому она пятится, затем и вовсе сбегает из бара, трансгрессируя едва ли не у его порога.
Она задыхается, хватает ртом воздух, пугаясь себя и такой истерики внутри. Земля уходит из-под ног, весь мир грозится ринуться в бездну. Почему всё должно быть настолько сложно? Лучше бы она его никогда не встречала, не знала бы его совсем! Лучше бы не знала, какой он.. замечательный и лучше бы не чувствовала, как от него замирает её собственное сердце. Генриетта с силой затыкает свой рот и тихо, безмолвно стонет. Только что она разбила его сердце и это оказалось больнее во сто крат, если бы разбилось её собственное.
Девушка бредет к своему дому по узкой дорожке, пакеты бессмысленным грузом болтаются в её руках. Еще не открыв дверь, она успевает услышать недовольные возгласы леди Фонтейн - Доран что-то говорит ей, а она вновь и вновь протестует, взвинчиваясь как бензопила. Генриетта закатывает глаза, у неё просто нет сил разбираться еще и с этим.
- Вот она! Вы посмотрите на неё! Я её по всей площади искала, а она... где ты была, милочка? - Маргарет пышет гневом, отец же смотрит с интересом, подмечая, насколько его дочь чем-то расстроена. Генриетта же тяжело вздыхает: - Прошу прощения, я просто решила пройтись... - Пройтись?! И оставить меня одну?! Ты только о себе и думаешь! Я ведь стараюсь, всю себя вкладываю, а ты....
Генриетта замирает у лестницы, медленно оборачивается к женщине, пылая праведным гневом, что так внезапно поднялся в её груди: - Я?! Эгоистка?! Да я только и делаю, что слушаю вас! - девушка вскинула руки с пакетами, отбрасывая их в стороны, - Я соглашаюсь на платье, которое выбрали за меня вы, на туфли, которые купили мне вы по своему вкусу, да даже нижнее белье выбирали вы, а не я! Я всю свою жизнь подчиняю вашему решению, леди Фонтейн! Уж кому говорить про эгоизм?! - Генриетта бежит по лестнице вверх, быстро скрывается в своей комнате и затыкает уши так. чтобы не слушать визгливого голоса Маргарет, что теперь высказывала всё Дорану за её поведение. Её душу рвет на части, она плачет навзрыд, больше не стесняясь делать это громко, свободно. Ей до жути, до дрожи не хватало Маркуса. Его руки, его взгляда, но.... всё кончено. Теперь между ними всё кончено.

Она пустым взглядом скользила вдоль стен, неожиданно четко подмечая на них малейшие дефекты. Вот кусочек обоев отклеился и оставил за собой тень на шве, вот кое-где - царапина, а еще - след от карандаша, а еще... Генриетта со звериным стоном сжала голову в тисках-ладонях, комом осела на пол и замерла. Эта комната - ее тюрьма, эта жизнь - карцер, одиночная камера, Азкабан, да что угодно, любое слово подставь, что значило бы абсолютную, непроглядню тьму - это всё ее жизнь. С самого детства она была проклята, при всей кажущейся идеальности. Она знала, каково быть брошенной. Она знала, каково это - любить в одного, посылая чувства в один конец. Она знала, как болит слева в груди, когда видишь других людей, у которых всё иначе, не так, как у нее. Генриетта помнила привкус крови на губах, когда кусала себя за внутреннюю поверхность щеки, чтобы не разреветься при отце, который и постарел на добрый десяток лет вперед, и посерел, будто застиранная простынь. Генриетта помнила, как повзрослела за один вечер, когда поняла, что мама не вернется ни к ней, ни к своему мужу. Они с отцом остались одни, она - осталась одна, хотя бы потому что Доран никогда не был ей особо близок. Она научилась с этим жить, научилась принимать это как данность, со всеми ее мериалами, а потом и вовсе вывела для себя закон - любовь штука ненужная, раз приносит столько горя. Уже позже, когда она встретила Теодора, она едва не изменила себе, но в последний момент осталась верна: Тео нравился ей, ей было с ним приятно проводить время, нравилось, что он старше ее, богаче, весомее в обществе. Можно было расслабиться, точно зная, что она с ним в безопасности. Одли никогда не чувствовала себя лишенной, потерянной, ее чистая неспособность любить была видна только ей, снаружи она казалась иной, такой, какой хотел видеть ее Фонтейн. Но...
... Маркус поменял правила игры.
И как же ей было сейчас больно. Словно вся боль, что она когда-то ловко и смело захлопнула в себе, посадила под замок, вырвалась наружу. Ее душа кровоточила, пульсировала в агонии, а Генриетта никак не могла этого остановить. Она всё еще видела перед собой взгляд Маркуса, убитый, обезличенный, серый; она чувствовала на себе его тепло, вкус его губ и запах его духов. Все эти моменты были высечены на ней шрамами, и сейчас они вновь расходились ранами, изливая из себя кровь. Генриетта сидела на полу, слезы застилали взгляд, но она видела эти гребанные обои в цветочек, эти неровные швы, эти царапины, ссадины... Зачем она поступила так с Маркусом? Ведь хотела же остаться, сказать ему о своих чувствах, еще давно, в тот самый раз, когда... Но он сам подвел черту утром. Сам оттолкнул ее, сам определил их границы. Что поменялось? Почему вдруг сейчас он воспылал к ней чувствами, а она должна вновь погибать в его руках?! Невероятная, огромная тоска внутри будто сжалась, как черная дыра, и распалась на злость. Поток слез иссяк, Генриетта в последний раз всхлипнула и утерла щеки ладонью. Нет, Скаррс ясно дал понять, что у них ничего не выйдет. Он сам произнес это, она даже опомниться не успела, как с кго губ слетело заветное "надо это прекратить". Что ж, видимо, он передумал. Он передумал, а что ей остается? Принять его правила, вновь доверится, а что если он снова передумает? Одли поднялась на ноги и подошла к окну. Внутри всё начало клокотать и вибрировать, будто заведенный пружинный механизм. Она изо всех сил стиснула себя за плечо, сжала челюсти и зажмурилась - Маркус сам ушел, первый, сам, первый, первый, сам... Она твердила себе это сотню, миллион раз, знала, что врет, знала, что пытается тупо убедить себя, чтобы не было так больно, чтобы не хотелось умереть, и твердила это, твердила, вслух, мысленно, шепотом, горячечным бредом. Она не любит его, не любит, нет, совсем не любит. И когда она заснула ближе к ночи, так и не раздевшись, не открыв ни разу дверь отцу на его уже тревожный стук, на самом краешке сна, у бессознательного порога, одна единственная мысль ярко-алым перечеркнула все старания.
Я люблю тебя, Маркус Скаррс.

Утром легче не стало. Но утром, обеспокоенный рассказом матери, пришел Теодор, и Генриетте пришлось прикинуться больной. Притворяться она умела, что и говорить, поэтому, даже не удосужившись вылезти из постели, она с порога сказала, что не хочет его заразить, поэтому ему лучше прийти позже. Завтра. А лучше послезавтра. Никогда - едва не сорвалось с ее губ, но она вовремя прикусила язык. Как бы там ни было Теодор был ее женихом, ключом к безбедной жизни, обеспеченному будущему. Он был надежен, как скала, с идеальной репутацией, просто умница, золото, а не мужчина. И лежа вот так целый день, глядя в потолок, Генри вновь принималась убеждать себя в том, что ей очень повезло с ним. Идеал, и именно ей он достался. Она знала, что у него когда-то была невеста, выбранная его матерью, но по каким-то причинам помолвка так и не состоялась. Генриетта не спрашивала, ей попросту было это неинтересно, да и впрямь, какая разница, если в итоге его женой станет она, правда? Всё остальное мелочи.
Одли потребовалось пару дней, чтобы сбросить себя до заводских настроек и вернуться к Теодору с новыми силами, мыслями. Она вновь стала для него примерной невестой, больше не ссорилась с кго матерью, принимая любой ее каприз как инструкцию к действию. Генри было все равно, каким будет ее платье, туфли, где они в итоге поженятся. Всё потеряло яркость, цвет, утратило вкус и запах. Жизнь продолжалась, но шла будто по инерции, по старой памяти, туда куда вроде как должна была идти. Генриетта Одли улыбалась одними губами, принимала ласку и на автомате отвечала на нее нежностью, она очень старалась, видит Мерлин, вложить в нее то, что когда-то она вкладывала в чувство к Маркусу, но... Тео не был им. Целуя его, она знала, что это не он. Она слышала его голос и вновь понимала, что это - не Маркус. Она раз за разом одергивала себя, ведь Тео - лучше, Тео - рядом, но вот она засыпала на его плече, и память, настырная сука, подсовывала воспоминания о совсем другом теле, другой руке, что бережно обнимала ее, сохраняя тепло. Так прошел почти месяц. Генри безумно тосковала по бару, порой возвращаясь туда в своих снах, она видела эти стены, касалась их и чувствовала их почти живую вибрацию. Она плакала там, прижимаясь щекой к темной краске, той самой, что когда-то выбрала сама, и просила простить. За что? Почему? На утро она почти не помнила этого, чувствовала лишь пустоту внутри, которую быстро, наспех заполняла бытовыми хлопотами, подготовкой к свадьбе, да чем угодно, лишь бы не мыслями о Скаррсе.
-Солнышко, мы опоздаем, если ты не поторопишься! - Тео стоял перед большим зеркалом в прихожей и в третий раз перевязывал свой галстук. Он давно уже говорил о том, что в этот день они с Генри должны пойти на открытие ресторана, но Одли рб этом благополучно забывала, поэтому сейчас она экстренно соображала, что надеть и как выглядеть, дабы это было уместно и Теодор не понял, что это сбытие напрочь выпало из ее головы.
-Еще пару минут! - крикнула Генри, кусая себя за ноготок на большом пальце. В итоге плюнув, она достала первое попавшееся платье, на ее взгляд достаточно красивое, расчесала волосы, подкрасила губы и, действительно, через пару минут уже спускалась по лестнице к Теодору.
-Ты чудесно выглядишь, - промурлыкал он на ее ушко, прижался губами к плечу и выдохнул: - Уведут же! Возьмут и уведут такую красотку, - он тихо рассмеялся, - Может, не пойдем никуда? Останемся дома, откроем бутылочку вина и посмотрим какой-нибудь фильм?
Генриетта рассмеялась в унисон с ним и покачала головой: - Ну нет, милый, ты так рвался на это открытие, будто тебе там медом намазано, я собиралась, специально платье купила, а теперь - не хочу, не пойду? - она мягко отстранилась из его объятий, подошла к столику, взяла флакончик духов и сделала три пшика облачком вокруг, - И никто меня не уведёт, я же тебе не безропотная овечка. Пойдем, а то и правда опоздаем.

О том, что на этом мероприятии будет еще и его мать, Генри узнала, когда , собственно, ее там и увидела. Не сказать, что Генри была расстроена этим фактом, откровенно говоря, ей было плевать, ведь ей в принципе было плевать с некоторых пор на всё в ее жизни, почти все, но такая податливость со стороны Теодора напрягала и пугала одновременно. После свадьбы она тоже будет с ними двадцать четыре на семь? Впрочем... Плевать? Плевать.
Маргарет была чем-то недовольна. Это выражалось в поджатых до тонкой полоски губах, в нервном движении руки с вложенным в нее старомодным веером. Наверняка ей не нравилось ее платье, этот ресторан, этот день... Генриетта привыкла быть постоянно у нее на крючке, одобрительно кивать на все ее идеи по поводу свадьбы. Так и сейчас , она шептала ей на ухо последние сплетни, что влияли на список приглашенных, правда, каким образом, Генри так и не поняла, а потому не сразу уловила, что воздух вокруг нее неведомым образом изменился. Девушка вскинула глаза как раз в тот момент, когда леди Фонтейн обернулась на вошедших, однако, Генри было уже не до этого.
-Маркус? - оторопело прошептала она, в миг забывая, как дышать. Боже, это был он. Настоящий, не плод ее воображения, не тень из сна, а абсолютно реальный, такой... Желанный, что крупная дрожь мурашками прокатывается по телу. - П-привет, - она кое-как выдавливает из себя улыбку, отводит взгляд, наконец, понимая, что он не один. Эвер. Да неужели. Ей хочется рассмеяться, хлопнуть себя по лбу. Что ж, это было слишком предсказуемо, Маркус. Слишком, даже неинтересно. Генриетта усмехается, видя, как вольготно девушка ощущает себя в этой среде, как слишком легко произносит "мой Маркус". Интересно, эта фраза предназначалась кому? Ей? Или внезапно побагровевшему Теодору? Который, как оказалось, был знаком с Эверетт, и который узнал Скаррса.
-Маркус, - он протягивает ладонь для приветствия, сухо скользит взглядом по кго одежде будто в голове подводит счет, - Что ж, Эвер, не ожидал, не ожидал.. - он плавно переводит взгляд от Маркуса к ней и выражение его лица неуловимо меняется. Генри смотрит прямиком на него, поэтому видит, для всех остальных его улыбка так и осталась холодной, учтивой, однако Одли читает сквозь нее тень какого-то прошлого, что связывала ее жениха и Фарлоу. Генриетта опускает глаза вниз, не зная, куда себя деть. Боже, пускай они уйдут, думает она про себя, понимая, что Тео не догадается увести ее отсюда первой. Он уже полностью нырнул в беседу с Эвер, туда же подключилась и его мать, а Генриетта так и осталась стоять истуканом перед Маркусом Скаррсом, чужим спутником, чужим парнем. - Прости, я.. - она неловко указывает пальчиком в сторону коридора, - Я... В общем, пойду, - она помнит, что там уборные, какие-то иные помещения, и ей бы сбежать хотя бы туда, чтобы просто не чувствовать на себе его взгляда, не ощущать его присутствие. Вся ее система обороны рухнула, едва он посмотрел на нее. Его голос всё еще звучит в ее голове отголосками снов, несбыточных мечт, наивных фантазий. Наверное, так даже лучше, что он с Эвер. Наверное, так будет проще привыкнуть к мысли, что они теперь врозь, совсем и навсегда. Ревность противным комом сжала горло, Генриетта поморщилась, понимая, что не имеет права на такие чувства, и все равно никуда не может от них убежать. Как и от своей любви, будь она неладна.

Дыши, чёрт возьми, Генри, просто дыши.
Ей кажется, что она стоит на месте, как будто в том самом сне, где ты пытаешься скрыться от погони, но вместо этого скользишь ногами по воздуху без единого намека на перемещение. Воздух становится вязким, тяжелым, наполненным сладкими, даже приторными запахами чужих духов, чужими взглядами, чужими вздохами. Это невыносимо, быть рядом без возможности прикоснуться, знать, что сначала отреклись от тебя, потом - отреклась ты сама, но всё равно хотеть, желать, мечтать только об одном - быть рядом. Навсегда. Вопреки всему. Видеть его каждый день, каждую минуту, каждый час, просыпаться от его нежных поцелуев, засыпать под тяжестью его руки на своём теле. Боги, как же она скучала, как же тосковала по тем благословенным временам в том поселении, когда всё именно так и происходило, пусть запретно, пусть нечестно, но даже этот короткий миг, украденный у судьбы, делал её счастливой. Но всё это закончилось, у неё больше не осталось ничего. Ни сил, ни терпения. Маркус забрал с собой всё, а теперь забирал и дыхание.
Дыши, просто дыши. Вдох, выдох, вдох...
Генриетта шла спокойно, практически плыла среди чужих силуэтов, избегая посторонних прикосновений, острых локтей, но всё внутри неё буквально полыхало огнем. Она чувствовала его взгляд на своей спине, и от него хотелось убежать, отмахнуться, загородиться - что угодно, лишь бы эта нежность вперемешку с болью не скользила по мягкой коже, до мурашек, до озноба. Маркус, прошу, остановись, думала Генриетта, когда до желанного убежища оставалось всего пара шагов. Прошу, пожалуйста, только не ходи за мной.
Дверь за её спиной с тихим шелестом прикрылась, музыка и гомон голосов утихли, оставаясь за порогом. Темное пространство, большое зеркало создавали в этом помещении волшебную, мистическую атмосферу. Границы стирались, пол оставался полом лишь потому, что на нём стояли предметы интерьера, и если бы это было не так, он бы вполне мог стать потолком - настолько зыбким в отражении зеркала смотрелось всё в этой комнате. Генриетта робко подошла к длинному ряду раковин, положила сумочку рядом с собой и взглянула на себя. Жалкое зрелище. Её глаза, отражая почти чёрное мраморное сияние, стали глубокого шоколадного оттенка, в котором зрачок растворялся, как ломтик того самого лакомства в горячем молоке. Тонкая линия на шее пульсировала, отдаваясь шумом в голове, монотонным гулом, среди которого, как тени, призраки, блуждали мысли. Маркус Скаррс занимал каждый угол её сознания, наивно было полагать, что за почти месяц она сможет хоть как-то пережить, свыкнуться с его потерей. Теперь ей казалось, что она никогда не сможет принять его отсутствие в её жизни. Будь он хоть друг, хоть враг, хоть партнер или просто сосед - кто угодно, лишь бы иметь возможность в любой период времени поговорить с ним, спросить, как дела, посмотреть в его глаза и утонуть, раз за разом, в этом небесно-голубом омуте, в котором и тонуть то было не страшно, скорее желанно. Одли включила воду и подставила под неё свои руки. Если бы Генри только могла, она бы нырнула под воду вся, с головой, лишь бы скинуть с себя этот внезапно охвативший её жар. Маркус был здесь, совсем рядом, но не с ней. С Эвер. Девушка не выдержала, горько усмехнулась - докатилась. Ревнует. Но в её ли положении травить себя этим чувством? Разум подначивал, подсовывал картинки того, с каким упоением Скаррс целовал её, с таким же наверняка теперь целует Эверетт. И его ладони теперь скользят не по её плечам, не её имя крутится на его губах в момент абсолютного счастья. Это было предсказуемо, логично, но легче от этого понимания не становилось.
Пустота снаружи быстро проросла в пустоту внутри. Генриетта завороженно смотрела на струйку воды, смотрела, как легкими переливами она скользит по пальцам и исчезает на дне раковины. Как бы и ей самой хотелось исчезнуть из этого мира, в котором всё было так сложно, больно, до неприличия безумно. Она любила не того, за кого выходила замуж, а с кем хотела быть до самого последнего вздоха была вынуждена отпустить. Её губы сжались в тонкую, почти бесцветную линию, на глаза вновь навернулись непрошенные слёзы. - Соберись,  - прошептала она самой себе и тут же вздрогнула, резко выпрямляясь. За её спиной стоял Маркус. Её тело моментально напряглось, взгляд, цепкий, растерянный смотрел прямиком в его глаза, что в отражении зеркала были устремлены на неё же. Генри сделала легкое движение ладонью, перекрывая кран, и ломано, коротко выдохнула. Здесь они были одни и, Мерлин всемогущий, как же соблазнительно звучал эхом его голос, как скользил по её коже, по её душе, обнаженной перед ним в это мгновение. Он был прав, чертовски, бесспорно прав. Она сбежала, как самая настоящая трусиха, что так и не смогла справиться со своей любовью, которой не было больше места. Будет ли так всегда? Она не знала, но знала точно, что пока в её груди так больно, так мучительно пусто без него, она будет бежать от него. У неё был жених, запланированная на многие годы вперед жизнь. И был Маркус, сейчас, позади неё, вновь непозволительно близко, и только зеркало могло воспроизвести картинку, сошедшую из её снов, где они были вместе. Одли прикрывает глаза - тепло его тела расходится по её спине, заползает под платье, скользит вниз, собираясь сладким комом где-то внизу живота. Она обречена реагировать на него именно так - иначе просто немыслимо, невозможно. С её приоткрытых губ срывается тихий, горячий выдох, по коже хороводом расходятся мурашки. Я скучаю - его голосом, его дрожью рассказывается то, о чём она сама думала. Я тоже скучаю, - думает она, но не выдает себя. Я так сильно скучаю по нам.
Генриетта медленно оборачивается к мужчине. Пространства между ними не так уж и много, протяни руку - и вот она вновь сможет коснуться его скулы, мягко очертив её большим пальцем. За её спиной - холодный мрамор, она прижимается к нему бедрами. - Маркус, - севший голос, шепот, которого она практически не слышит. Она облизывает пересохшие губы, на которых кратковременной тенью отображается кривая улыбка. - Ты прав. Я ... я больше так не поступлю с тобой, прости.
Прости меня за всё, что я сделала с тобой. Генриетта во все свои большие глаза смотрит на мужчину, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть, напряжение, как тело перестает отвечать на все предупредительные сигналы разума. Она так явственно чувствует кончики его пальцев на своём плече, что мгновениями ранее поправили лямку, что ей хочется накрыть их своей ладонью. Нет, она не забыла, каково это - быть его. Принадлежать каждой клеточкой своей ипостаси только ему. Одли делает шаг. Останавливается в паре сантиметров. - Ты с Эвер, - фраза летит быстрее, чем девушка успевает её затолкать в себя обратно. Генри тут же морщится, понимая, что сказала это абсолютно зря, не её это дело, не её право осуждать или ... ревновать. - Ты... любишь её?  - наверняка она стала его отдушиной, утешением. Плечом, на котором тоже можно оставить влажный след от поцелуя, телом, которое можно прижать к себе, наслаждаясь его податливостью. Не её телом, не её плечом. - Боги, прости... не отвечай. Я сама не понимаю, почему... почему спрашиваю это, - едва заметно дрожащая девичья ладонь забирается в её густые, длинные волосы, отбрасывает их за плечо. Взгляд с его глаз опускается ниже, к губам, задерживается на них, совсем на мгновение, на долю секунды, но и этого хватает, чтобы... - Маркус, - его имя шепотом обрывается в отчаянном, сладостном поцелуе. Генриетта льнет к нему, цепляется тонкими пальцами за плечи, будто боясь, что он оттолкнет её прочь. Бешеный ритм сердца находит своё отражение в её рваном дыхании, в трепете грудной клетки, в требовательном, жадном, жарком поцелуе, что сладкой болью растёкся по губам. Она не смогла выстоять, она и не сможет.

Я тебя люблю.
Её тело горит в пожаре страсти. Её разум трещит от разрывающихся внутри него снарядов, и каждый из них - мысль, простая до безобразия, но такая противная: "что ты делаешь, Генри?!", "оставь его", "остановись". Нет, сейчас она просто не может этого сделать, она не в состоянии побороть в себе ту испепеляющую волну желания, волну чувства, что пока не оформилось в ней, но уже во всю грело. И на самой верхней ноте её песни, там, где Генриетта была готова отказаться от всей своей привычной жизни, плюнуть и растереть на тех, что остался там, за этими дверями, она вздрагивает, слыша это три слова. Я тебя люблю. Генриетта отстраняется, но не на много - руки Маркуса обнимают сильно, крепко, будто боясь отпустить, потерять. Снова. И если бы не они, видит Мерлин, Генриетта исполнила этот его страх в полной мере, убежав и больше никогда не попадая ему на глаза. Любовь её страшила, она отпугивала и заставляла её сердце биться так быстро, так неистово, что становилось больно. Она не хотела любви ровно настолько, насколько желала её, когда была совсем маленькой. В те времена она еще верила в это чувство, став чуть постарше - нет. В её умной голове отложилась одна единственная мысль по этому поводу: люди сначала признаются в любви, а потом предают, уходят, забывают. Как забыла её мать, как променяла её и Дорана на какого-то художника, а потом на музыканта, а потом... да драккл её разберет, на кого. Генри сейчас даже не знала, где она, да и узнать особо не стремилась. Вместе с безразличием пришло прощение, но страх любви остался. Именно поэтому в ней, словно в приступе раздвоения личности, жили и боролись чувства, одно из которых всё время тянуло руки к Маркусу в надежде найти в нём свой храм, другое же этими самыми руками отталкивало, потому что... теперь ясно, почему. Маркус произносит это вновь, и его слова обретают физический вес, который давит на грудь Одли. Она вновь не забывает, как дышать, её тело замирает в его руках, горячим лбом прижимаясь к его. - Маркус, - шепчет она, сглатывая сухой ком в горле. Ждёт ли он ответа? Кажется, нет. Видимо, он просто решил избавиться от ноши, как броситься с головой в омут, не зная ни дна, ни берегов. Он просто разбежался и оторвался от земли, а Генриетте теперь с этим жить. Но как?! Она не может сбежать от него, она не сможет скрыться, она не сумеет его забыть, и этот вечер показал, что она никогда не сможет от него отказаться. Вот он стоят рядом с ней, его тело, гревшее её когда-то в незнакомом, страшном, темном лесу, греет до сих пор, оно желанно, оно прекрасно, его хочется чувствовать, касаться... И её ладони повторяют путь, пропитавший её мысли, от плечей, по спине, к пояснице, затем обратно, пока нежная кожа ладоней не начинает покалывать от напряжения, от бесконечного желания снять с него это рубашку, слиться с ним воедино.
Но ей страшно. Теодор тоже признавался ей в любви, но от его слов не сводило судорогой живот, не становились ватными ноги. Его слова были просто звуком, что слетал с его губ с завидной регулярностью. Порой ей казалось, что он не вкладывал в это признание ровным счетом ничего, а в самой Генриетте видел только собственный путь развития - когда твоим тестем вот-вот станет глава ДОМП, это будоражит кровь, не так ли? Но Генриетте было плевать на это - ей не была нужна любовь. Ей была нужна гарантия спокойствия. Было бы это осуществимо в руках Маркуса? Генри не знала и... наверное, не узнает этого никогда. Совсем скоро свадьба, и обманывать Теодора, что станет её мужем, она не хотела.
Его поцелуи доводили до полной потери связи с реальностью. Одли забывала где она, кто она, самым важным в эти сладкие мгновения было не это - Маркус. Он вновь говорит ей о любви, Генриетта слышит это, как и то, что буквально через пару секунд снаружи раздается голос Эвер. Генри, тяжело переводя дух, опускает голову на мужскую грудь, прикрывает глаза, слушая, как бешено колотится его сердце. Они оба сошли с ума. Безумцы, что рискнули играть с судьбой. Им не победить в этой схватке, всё уже решено за них. Может, было бы неплохо, если Эверетт вскрыла дверь и зашла внутрь, увидела бы их, рассказала Теодору? По крайней мере всё закончилось бы, для неё, для Маркуса, для всех. Скандалом, пускай так, но не ею учиненным. Генри устала, видит Мерлин, устала бегать от себя самой, ей просто хотелось, чтобы за неё кто-то перекроил её жизнь либо оставил бы в покое. - Хорошо, - шепчет она тихо, опуская руки, легким движением поправляет волосы, в промелькнувшем отражении себя в зеркале подмечает, что макияж на месте. Ничто в ней больше не выдает волнения, возбуждения, тоски. Она - как всегда безупречна.

Забавно, что они все оказались за одним столиком. Вернувшись на своё место, между Теодором и его матерью, Генри неаккуратно встречается взглядом с Эвер - та пожимает губы, будто бы уже заранее зная, что за тайну теперь скрывает уборная этого ресторана.
- Всё в порядке? - Теодор склоняется к её плечику, прижимается губами, - тебя долго не было.
- Прости, - Генри беззаботно улыбается, даже кладет ладонь поверх его ладони, лежавшей на столе, - я больше так не буду. Всё хорошо.
Когда приносят уже второе блюдо, за стол возвращается Маркус. Генри старается не смотреть на него, зная, что по правую руку от него - настоящая взведенная пружина, но всё равно чувствует его настроение, что непонятным образом находит свой отклик и в её душе. Они с ним связаны, как он связан с Бальдром. И это очень плохо.
Постепенно разговор приобретает неожиданные обороты. Генриетта молчит, безмолвно переводя взгляд с Тео на Маркуса и обратно. Она видит, как Фонтейн злится и даже этого не скрывает, только вот с чего бы? Его чистоплюйство не дает ему свыкнуться с мыслью, что даже в Лютном живут люди? Нормальные люди с нормальными жизнями? Если честно, Генриетта когда-то была такой же. Она просто не знала об этой изнанке Лондона, ей никто не потрудился рассказать. Но чем чаще она там бывала, тем ярче понимала, что там не хуже, чем на остальных улицах. По крайней мере, обокрасть тебя могут и на парадной лестнице Гринготтса.
- Милый, - Генри слегка наклонилась к будущему мужу, улыбнулась ему, пытаясь поймать его взгляд, - Мне кажется, не стоит забывать, что благодаря Маркусу я сейчас здесь. Он помог мне вернуться домой, спас меня.
- А благодаря кому ты оказалась в Исландии, а? - Тео с усмешкой оборачивается к девушке. Право слово, Генри видит его таким впервые в жизни. Он холоден, надменен, жесток. Это неприятным холодком скользит по её сердцу, отчего меж бровок закладывается неглубокая морщинка - Одли хмурится, ей абсолютно не нравится поведение Тео.
- Это была случайность, я же говорила. Я не собираюсь оправдываться вновь, - Генриетта бросает беглый взгляд на Маркуса, тянется к бокалу с красным вином, делает небольшой глоток, - Даже у моего отца нет мысли в чём-то обвинить Маркуса, зато ты..
- Милочка, - подает голос леди Фонтейн, что уже успела расправиться с поданным блюдом и сложить в пустую тарелку гору смятых салфеток, - Твой отец - глава ДОМП, ты думаешь, ему есть хоть какое-то дело до парнишки из Лютного? Воришки, которому не повезло.
Генриетта напряженно выдыхает, пытаясь побороть в себе желание вспылить, но это так сложно, когда вокруг тебя собрались такие тупорылые идиоты, что не видят дальше своего носа! - Мой отец когда-то тоже был парнишкой, пускай не из Лютного, но он был обычным парнем, аврором, который мечтал дорасти до чего-то более значимого. Он мечтал, он шел к своей мечте, так почему же нам сейчас нельзя просто порадоваться за Маркуса? Он мечтал открыть свой бар, он открыл его, он вырос, и я...
- А я радуюсь, Генри! - губы Теодора расплываются в совершенно омерзительной улыбке, - Я абсолютно счастлив за него ведь он провел целых два месяца с моей женой, которая почему-то очень хорошо разбирается в его мечтах, - он всплескивает руками, перед этим бросив приборы на тарелку. Звон металла о фарфор привлек внимание посетителей за соседним столиком. А еще стал окончательной точкой в этом вечере.
- Будущей женой, Тео. Будущей, - Генриетта поднимается с места, - Я думаю, что на этой ноте наш разговор окончен.
Генриетта аккуратно кладет ткань салфетки рядом со своей тарелкой, печально улыбается Маркусу, на сей раз не стесняясь задержать на нём взгляд. "Прости" - шепчут её губы, что затем произносят чуть громче: - Была рада встрече, Эвер.
Тео, играя желваками, смотрит прямо перед собой, в его руках - бокал виски, но стоило Генриетте отодвинуть свой стул и сделать пару шагов к выходу, как он взрывается: - Генри! Подожди! - девушка оборачивается на его окрик, но не останавливается. Ей хочется домой, подальше от этого места, от этих людей. Один - играет на её чувствах, другой их вовсе не замечает. К черту всё и всех.
Леди Фонтейн, что осталась одна, тяжело вздыхает. Где-то там, в толпе, у самого выхода, мелькнул затылок сына, что почему-то мертвой хваткой вцепился в эту девчонку, совершенно недостойную его. Когда-то она точно так же думала об Эверетт. Но теперь сомневалась, правильно ли она сделала, посоветовав сыну отказаться от свадьбы с ней?
- Совершенно не понимаю, что мой сынок в ней нашел, - с неэлегантным кряхтением, женщина поднимается со стула, - Эвер, душа моя, зайди ко мне завтра в гости, уважь старушку, милая, - Маргарет больше не видит Маркуса. Он - никто в её глазах. В её прекрасном мире не существовало Лютного.

Генриетта была опустошена этим вечером. Сначала Маркус выбивает землю из-под её ног своим признанием, потом Тео - своей жестокостью с ним. Скаррс не заслуживал этого. как и её хладнокровного молчания, но она совсем ничего не могла с собой поделать. Она даже представить не могла, сможет ли когда-нибудь сказать эти слова кому-нибудь. Я люблю тебя. Я тебя люблю. Люблю. Я. Генри со стоном сжала голову у висков и остановилась. Она так быстро шла из этого гребанного ресторана, что даже дороги не разобрала - где вот она сейчас? Впрочем, это оказалось совсем неважным. Позади раздался очередной крик Теодора - оказывается, он всю дорогу кричал ей, чтобы та остановилась.
- Генри! - он остановился в паре шагов от неё. Девушка обернулась, - что?! Что ты хочешь от меня сейчас? - её тон был спокойным, но то, с какой нервозностью она всплеснула руками, говорило о многом. Лучше не обостряй, просто отпусти.
- Ну. право слово. глупость какая-то ссориться из-за Скаррса, - Теодор усмехается, - Ну спас он тебя, ну и что с того? Может, он старушку через дорогу переведет еще, котенка с дерева снимет - мне плевать, понимаешь? Он преступник, в прошлом или настоящем. но он останется для меня таковым. Он дважды был на скамье подсудимых и я уверен, что окажется там вновь.
Генриетта молча сопела, не желая мириться с его словами. Ей должно быть всё равно, как и Тео, но... нет, ей не плевать на него. Она искренне пыталась защитить его в беседе с Фонтейном, забываясь, что своим поведением ставит под вопрос её безразличное отношение к этому мужчине. Так не реагируют на выпады в сторону тех, на которых плевать. И пускай она ничего не сказала ему в ответ, пускай она и не могла этого сказать, но это совсем не означало, что он ей безразличен. В маркусе каким-то чудесном образом осталась часть её души, которую она отдала тогда, в самый первый раз, когда её губы коснулись его губ. Она пропала в нём. растворилась, и как бы она теперь не пыталась всё вернуть обратно, у неё ничего не получалось, её тянуло к нему магнитом и этого было не отменить.
- Давай завтра поговорим? - в итоге произносит она, и это звучит даже примирительно, ласково. Она не специально привносит эти нотки в свой тон, она просто устала от скандалов и выяснений отношений, что, к кому и куда.. - Ладно?
Одли подходит к мужчине чуть ближе, касается его щеки. - Прости за испорченный вечер, - и это тоже вполне искренне. Он не виноват, что она его не любит, что ей в общем-то плевать на него. Не любить - самое верное и самое безопасное решение в её жизни. Именно поэтому Скаррс останется один на один со своим признанием. Любовь - роскошь, которую не купишь за деньги и Генри даже пытаться не будет х оть как-то её в себе расшифровать. Что-то там внутри всё еще теплится, бьются об ребра, но это пройдёт. Через неделю, месяц, год - забудется прекрасным сном. Ведь у неё будет муж. другая фамилия и другая жизнь.

Её утро начинается не с кофе и даже с не с чая. Министерская сова назойливо шуршит когтями по подоконнику в желании привлечь внимание -  в её клюве письмо, со всеми атрибутами взрослой, затейливой жизни: печатями и подписями. Генри не сразу понимает, что к чему, всё еще сонная бредет к окну, проклиная всё и всех - сегодня выходной и она хотела отоспаться. Почти всю ночь она проворочалась с боку на бок, прокручивая в голове события вечера, они противным скользким осадком остались на дне её сердца и не давали заснуть. Поэтому сейчас Генриетта была разбита, раздражена, а когда, наконец, взяла письмо и почитала его содержимое. еще и безумно зла. Какой идиот это придумал? Ну нет, этого просто не может быть - отобрать лицензию на алкоголь у бара. У БАРА! Кто бы не стал прародителем этой идеи, пусть посторонится - Генри сегодня была в самом своём скверном настроении, а это уже само по себе заявка на ничего хорошего.
Быстро собравшись и облачившись в строгое, но в районе декольте кокетливое платье, Генриетта отправилась в Министерство. Бесконечные разговоры, взгляды, что намекали на какое-то решение "сверху", выбешивали получше Маргарет Фонтейн. Она вообще могла нервно покурить в сторонке в сравнении с этими бюрократами. В итоге Генриетта кое-как добилась встречи с представителями отдела, которые и выдают подобные разрешения, но только через пару часов и с условием, что с собой у неё будут все документы на бар. А они были в баре. А Генриетта не хотела быть в баре, потому что в баре наверняка был Маркус. Для решения этой головки Генри потребовалось минут пятнадцать - она уговаривала себя, что ничего страшного не случится, тем более они - партнеры, а их бизнес рискует вот-вот прогореть так и не начавшись. В общем, Генриетта, стиснув зубы, появилась на пороге Бальдра, толкнула перед собой дверь и застала Эвер в объятиях Маркуса. Снова. Она где-то уже это видела, но чувства не поменялись - Генри стало неприятно, она поспешно отвела взгляд, сложив руки на груди, будто защищаясь. Надо же, мимолетно подумала она, вчера признавался в любви, а сегодня уже так нежно прижимается к Эвер.
- Прошу прощения, что помешала, - достаточно бесцветно начала она, - Я так понимаю, уже прочитали утреннюю почту? - Генри всё же оборачивается к сладкой парочке, подходит к барной стойке и садится на высокий стул. В узком платье это делать неудобно, но она элегантно справляется. - В общем, это полный бред. Я только что из Министерства, и никто так и не смог мне ответить, какого драккла у нас смогли отобрать только недавно выданную лицензию. Через полтора часа у меня встреча, мне нужны документы на бар. я постараюсь это как-то... - она постучала пальцами по деревянной столешнице, - исправить, - и отвела взгляд в сторону. Да, она пришла только за документами и ничего более. Пусть Эвер так не напрягается в её присутствии, а Маркус - не хмурится, она просто, честное слово, просто так сейчас сгорает от ревности, обиды и горечи за то, что кое-чьи слова оказались пустыми. Всё же не зря она не поверила, раз даже сейчас ей так мучительно больно, что же было бы, если бы она восприняла его слова всерьез.