Герой, ну да, как же. Генриетта смеется, умело скрывая под этой легкой маской раздражение, возведенное до абсолюта. Нет, она злилась не на Маркуса, и даже не на Эвер, о которой она и думать забыла, как только вышла из бара и вернулась в Министерство. Она ужасно, просто до одури злилась на себя и Теодора. Как он мог так поступить с Маркусом? Он ведь спас его будущую жену, что так нежно, так сильно любил, если верить всем его словам. Он пожимал его руку, улыбался ему в глаза, благодарил за то, что он сделал, а сам в итоге буквально воткнул нож в спину. Одли могла простить многое, потому что на это многое ей было натурально плевать, но не предательство. Эта авантюра с лицензией была именно предательством, исподтишка, за спиной, в сговоре. Генри едва ли знала, что у него есть друзья в этом отделе, да и не удивилась бы, узнав, что ранее Тео совсем не общался с Элиотом, вспомнив о нём лишь тогда, когда его услуги понадобились. Какая же она наивная... наверняка Нортман не утаит от своего новоиспеченного друга, что его девушка интересовалась Бальдром, впрягалась за него, да и на некоторых бумагах числится совладельцем. Вероятнее всего вечером, когда Генри вернется домой, её будет ждать гневная тирада Теодора, осуждающий взгляд отца, ну или... или можно просто туда не возвращаться. Переехать в другой город, другую страну, начать новую жизнь. Одли сделала щедрый глоток виски и усмехнулась - на что только не пойдёшь, чтобы не участвовать в этом фарсе. Это - её жизнь, её выбор. Она захотела стать партнером Маркуса по этому бизнесу, она стала. И плевать, кто и что подумает, она девочка взрослая, сама может решить.
- Нет, - она качает головой на его резонный вопрос. Врет и не краснеет, но говорить о прямом участии в этом деле Теодора совсем не хотелось. Её присутствие в его жизни наверняка и так приносит ему проблем, так еще и вмешательство её жениха стало бы окончательным гвоздем в крышку гроба их общения. Хоть какого-то, но общения. Генриетта подперла голову кулачком и посмотрела на Скаррса. Воображение внезапно вновь подсунуло ей картинку, где он обнимает Эвер - стало неприятно. Что бы она не говорила, что бы она не делала, ей пора было признать, что она его ревновала к ней. Когда они играли в семью в Валмарионе, Генри.. привыкла? Возможно. По крайней мере она совсем не ощущала какого-то дискомфорта от этой фикции. Маркус был... замечательным, таким, каким бы она хотела, чтобы он был. И с ним она была совсем другой, даже сейчас, сидя в этом баре на расстоянии вытянутой руки, она чувствовала, как внутри всё замирает от одного лишь взгляда, от звука его голоса, что бархатистым раскатом грома пробирает до самой души. Она не чувствовала подобного ни разу в своей жизни, тем более - с Теодором. Когда-то с ним было надежно и спокойно, даже весело порой, но его последние поступки, его изменившееся поведение, недоверие, с которым он смотрит на неё, когда разговор так или иначе касается темы Маркуса, всё это выводило её из себя и она уже переставала понимать, зачем продолжает играть в свадьбу, зачем вообще всё еще думает на эту тему. Бежать, как можно быстрее и дальше, от Теодора, от Маркуса, что своей любовью выбивал из-под неё клочки земли. Всё стало слишком сложно, а её жизнь и так едва ли можно было назвать элементарной. Гораздо проще было тогда, когда она была прежней - нелюбимой и нелюбящей, свободной, пустой. Чёрная дыра в её сердце ныла, пыталась зарасти сейчас, и это было сродни пытке. Зачем она только тогда его поцеловала? Зачем позволила этому случиться затем опять и опять? Зачем пришла в его квартиру, зачем, зачем, зачем... так много вопросов и ни одного ответа.
- Ты свободен сейчас? - спрашивает она вдруг, когда тишина между ними затянулась достаточно, чтобы стать неудобной, - У меня есть идея и... я бы хотела, чтобы ты пошел со мной, - Генри легко улыбнулась, потянулась к бутылке и прямой наводкой сунула её в свою небольшую сумочку. Право слово, тот, кто придумал заклинание незримого расширения, был гением. Святой человек. То, как Теодор отнёсся к её практически единственному желанию насчёт места проведения торжества, невероятно обижало. Она, будто заключенный, обреченный на смертную казнь, имела право хотя бы на это, на маленькую просьбу, ведь в Садах было так красиво, так воистину сказочно. Они бы стали идеальным антуражем для всего этого мракобесия, что запечатлелось бы в её сердце как "самый счастливый день в жизни". Ведь день собственной свадьбы именно так принято называть, да? Но раз никто её не поддержал, она, еще в добавок вспомнив желание Маркуса когда-нибудь увидеть этот парк, решила разделить эту красоту с тем, кто её реально может оценить.
Генри поднялась со своего места, обошла стойку и протянула Маркусу руку. - Мы не на долго, обещаю, - её улыбка вновь была безупречной. Скаррс мог и отказать, но она видела в его глазах, что он уже всё решил насчёт неё. Они друзья. Все его слова, сказанные в ресторане, отменяются. Она всё испортила своим молчанием, так пусть всё остается хотя бы так.

Вспышка трансгрессии с тихим шелестом отразилась от белоснежных сводов беседки.  Сады Леонардсли были абсолютно маггловским местом, поэтому она заранее исследовала здешние красоты, чтобы выбрать наиболее удаленный уголок для такого волшебного вмешательства. Летняя погода невероятным образом изменила ландшафт - вокруг всё буквально утопало в цветах, зелени, в пении птиц и журчанием какого-то ручейка поодаль. -  Сады Леонардсли, - с улыбкой произнесла Генри, наконец, выпуская ладонь Маркуса из своей. - Помнишь, я рассказывала тебе о них? Ты сказал, что хотел бы их увидеть.. надеюсь, не передумал.
Одли вышла из беседки первой и раскинула руки в стороны, позволяя аромату пышущих жизнью роз окутать её с ног до головы, словно покрывалом, и заползти в лёгкие, чтобы уже там, изнутри, подарить покой. Их окружал сад камней, и Генриетта искренне не понимала, почему именно камней, ведь их самих тут было практически не видно из-за пышную кустов цветов, кустарников, из-за широких стволов вековых деревьев. Голосов людей не было слышно и могло показаться, что они здесь одни на многие километры вокруг. - Пойдём, там чуть дальше будет озеро, - девушка обернулась на мужчину и кивнула ему в сторону аккуратной тропинки.

Казалось, она знала эту местность как свои пять пальцев, но всё равно каждый раз для неё здесь был словно первым. Природа была изменчивой, цвета вокруг напрямую зависели и от времени года, и от высоты солнца, и от плотности облаков в небе. Сегодня им обоим очень повезло - весеннее солнце светило ярко, давая возможность в полной мере оценить красоту вокруг. Генриетта часто приходила сюда, сбегала от жизни, от её темпа.  Ей нравилось много ходить, "приземляться", устаканивая мысли в голове или думая о чём-то приятном. Например, о Маркусе. Эти цветы, мимо которых они сейчас шли, были первыми, кто её увидел такой, изменившейся, повзрослевшей. Эти цветы слышали много, от её почти жалобных речей, до гневных тирад. Эти цветы видели, как нелегко ей давалась любовь Маркуса, и, может, они знали чуть больше про неё, чем она сама про себя знала, потому что каждый её вздох, каждое воспоминание об этом мужчине сопровождалось игрой ветра в нежных листах пионов, роз, колокольчиков. Они видели, что Генриетта внутри своей души, совсем глубоко, не хотела становиться женой Теодора, а теперь, когда Генриетта показал им Маркуса, они были уверены в этом. Не он ей судьба, а тот, кто сейчас идет совсем близко к её плечу, чей голос они слышат, чей смех впитывают как солнечный свет. Кто-то ей когда-то говорил, что не смотря на то что сад расположен в маггловском районе, да и считался среди всех волшебников - маггловским, к его созданию совершенно точно приложил руку тот, кто смыслил в магии, иначе как объяснить такую красоту? Чистыми, необременёнными волшебством руками совершенно невозможно сотворить такое сказочное место.
Генриетта слушала неспешный рассказ Маркуса, и его слова преображались в образы в её голове. Она смеялась над тем, как описывал Маркус цыгана, и его завитые усы постепенно превращались в её воображении в огромные, покрытые золотом усищи. Каково будет её разочарование, когда Генри познакомиться с Паскалем воочию. Злость в её крови уступала месту спокойствию, раздражение - безмятежности. Маркус умел делать это с ней: одно его прикосновение, одно слово, и всё внутри Генриетты замирало в сладостном предвкушении. Он спасал её не раз и не два, жизнь, душу - да неважно, что. Скаррс был её универсальной пилюлей от всего на свете и, глядя на него сейчас, искоса, практически незаметно для него самого, она не могла поверить, что когда-нибудь всего этого в её жизни не станет. Не будет этих разговоров, шуток, неловких пауз, заполненных тишиной и мыслями об одинаковых вещах. Она никогда не сможет вновь переступить черту, что чётко разграничивала их, разделяла. А ведь так хотелось сейчас взять его за руку и очутиться в его объятиях, попробовать, каковы на вкус его губы, изменят ли цвет его глаза под этим ясным, ярким небом, если Генри приблизиться так, чтобы найти на их дне своё отражение. Эти мысли заставляли её нервничать, разум понимал, что они лишние, неуместные, нечестные и такие эгоистичные! Он - не игрушка. А она только и делала что игралась с ним, то отталкивая, то притягивая вновь. Но Одли ничегошеньки не могла с собой поделать, душа тянулась к нему, а разум отторгал, напоминая о данные когда-то обещаниях Теодору. Она выходит за него замуж. Совсем скоро. И забывать об этом не стоило.
За всеми мыслями, за степенными разговорами, Генриетта не замечает, как каблуком попадает между камней. - О-ой, - вскрикивает она, теряя равновесие. Девушка уже готова упасть, но сильные руки Скаррса подхватывают её. Чёрт, он слишком близко. Его глаза с тревогой оглядывают её лицо, а она вновь замирает на его губах, ощущая, как сердце делает кульбит. - Да, прости, всё хорошо, - шепчет она с улыбкой, убирая от лица пряди темных волос и пряча их за ушком, - Не самая удобная обувь для прогулок.
Генриетта смотрит, как мужчина наклоняется, как касается её щиколотки, и след от его ладони практически ощутим, она словно ожог на коже, но не болезненный, а наоборот - приятный. Она кладет руки на его спину, понимая абсурдность ситуации - как бы они не пытались сохранять дистанцию, постоянно случается то, что сближает их вновь. - Золушка? - Генри хохочет, медленно опуская ногу в туфельку, - В той сказке было немного не так, но да, подошла. Странно было бы ожидать другого.

У самой кромки воды было прохладнее, но дышалось легче. Генриетта с благодарностью во взгляде принимает его пиджак, тут же просовывая в рукава руки. Она утопает в нём, сначала потому, что он слишком большой, а затем потому что он насквозь пропитан его запахом. Генри опускает голову к лацкану, прикрывает глаза, всего на мгновение, но ей и этого хватает, чтобы представит, что это объятия не легкой черной ткани, а это сам Маркус прикасается к её телу, загораживая собой весь окружающий мир. - Какие красивые, - Генриетта смотрит на лебедей, выплывших к ним из зарослей камыша. Да, она слышала об этой трагичной стороне их жизни. Трагичной и одновременно с этим - прекрасной. Любить только одного, жить ради него, умирать, когда умирает он. Существовало ли такое среди людей? Можно ли было любить кого-то так, чтобы исчезать вслед за ним, добровольно с полным пониманием утраты. Одли обернулась к Маркусу. - А может, не живодеры? Может, он и правда так был привязан к ней, что утратив её, утратил смысл жить дальше, - её слова звучали тихо, и она сама не верила, что рассуждает об этом так легко. В ней никогда не было этой лирики, этого романтизма. Она не верила в любовь, в чувства, но... Маркус, Мерлин его подери, сам навевал эти настроения, и в её душе будто что-то трескалось, почти рушилось, того и гляди - вот-вот упадет вниз. Она отходит к скамье, усаживается, закинув ногу на ногу и достает бутылку виски. Сделав первый глоток, протягивает её Маркусу. - Этот парк показала мне мама. Мне было четыре, но я очень хорошо помню, как мы ходили по этим тропинкам. Была осень, самая настоящая, золотая, с листопадами и туманами, - её губы тронула легкая улыбка. Она ни с  кем не обсуждала эту тему. Ни с кем не разговаривала о ней, даже Тео почти ничего не знал. - Через год она ушла, оставив меня с отцом. Мне было пять, но детство как-то резко закончилось. Ты жил в приюте, а я в доме, но порой мне кажется, что ... - девушка выдавила из себя короткий, немного нервный смешок, переняла у Скаррса бутылку и вновь пригубила, - в общем, лучше бы я жила в приюте. По крайней мере не была бы так одинока. И знала бы чуть больше про лебедей, - Генриетта поворачивает к Маркусу голову, - Её зовут Ливия. Или звали - я не даже не знаю, жива ли она, а если да, то где. Я раньше обижалась на неё, потом ужасно злилась, потом отпустила. Её жизнь, её решения... она была не обязана любить меня, если не хотела. В глубине души я надеюсь, что она прожила эту жизнь так, как планировала. Иначе... иначе зачем тогда всё это.

Чувствуя прикосновение его пальцев к своему лицу, Генриетта послушно поворачивает к нему голову, приоткрывает губы, будто хочет что-то сказать, но молчит, боясь его перебить. Его слова были искренними, она видела это по его улыбке, слышала в лёгких колебаниях его нежного голоса. Маркус был прав, но это всё равно ничего не меняло. Долгое время она думала, что прошлое не имеет над ней власти, но всё изменилось, она изменилась, и теперь она видит, что поступок матери навсегда отложился в её памяти не зарастающим шаром. Он был словно заусенец на пальце, о котором ты благополучно забываешь, но при каждом неосторожном движении задеваешь, срывая до крови. Ливия определила её жизнь на многие года вперед, определила её выбор, её желания и мечты. А вернее, их отсутствие. Зачем о чём-то мечтать, если жизнь может измениться так резко и так непоправимо? Генриетта смотрела в глаза Маркуса, в его бездонные, бескрайние глаза, и её тело уже сдавалось ему, поднимая белый флаг. Его поддержка, его нежность, всё в нём подкупало настолько, что девушке стоило больших усилий не податься к нему, не прильнуть к его плечу, к его шее, губам...
Тебя невозможно не любить
и Генри вздрагивает, понимая, что это то, что ей никто и никогда не говорил. Невозможно не любить... Возможно, даже очень. Любят, наверное, за что-то, а в ней слишком много всяких "но". Она упряма, взбалмошна периодами, капризна и несговорчива. Она выходит замуж - и это, пожалуй, основной её недостаток. Одли медленно отворачивается от Маркуса и смотрит на лебедей. Судя по всему с Маркусом тоже что-то произошло - он слишком резко оборвал свои слова, разорвал контакт и встал со скамьи. Девушка посмотрела в его спину, с лёгкой улыбкой провожая его к кромке воды. Что он задумал? Одли невольно поерзала на скамье и слегка наклонилась вперед, опираясь локтями в колени. Когда маневр Скаррса был по достоинству оценен птицей, Генри взорвалась звонким смехом. - Такой себе из тебя орнитолог, - Генриетта поднялась с места и подошла к нему, - Дай посмотрю, - она перехватила его раненную в нечестном бою ладонь, провела пальцем по красному следу, аккуратно, бережно, и опустила руку, однако выпускать её из своей не стала. - Жить будешь. Ну или твои дни сочтены и совсем скоро в полночь ты тоже превратишься в лебедя.

Этот забавный момент стал для неё переключателем: непрошенные и невыплаканные слёзы так и не сорвались с её глаз, скверное настроение, вызванное и воспоминаниями, и поведением Теодора выровнялось, поднимаясь до уровня "терпимо". - Пойдём? Покажу тебе еще кое-что, - Генри с улыбкой потянула Маркуса сначала в сторону скамьи, чтобы забрать сумочку и бутылку, а затем к дорожке, что уходила дальше, вглубь теней от высоких деревьев. Она шла молча, её губы всё еще сохраняли оттенок улыбки, перед глазами так или иначе всплывали воспоминания о неудавшимся эксперименте Маркуса. Его руку отпускать не хотелось, тепло от неё расходилось по венам, достигая самого сердца. Ей было хорошо сейчас, вот в эту минуту, когда они шли по безмятежному весеннему саду, одни на сотню метров, плечом к плечу, и будто не было больше в этом мире ничего важнее, чем эти шаги по гравийной дорожке, этого прикосновения, этой тишины между ними.  Когда через пару минут они дошли до развилки, Генриетта остановилась, посмотрела направо и налево. - Ты не думал, что будешь делать дальше? - внезапно спросила она, встала перед Маркусом, - Я имею в виду... какие планы на жизнь? Твоя мечта осуществилась, ты открыл бар, как и хотел, но... что будет дальше?
Она не знала, почему спрашивала это, и что хотела услышать в качестве ответа. Генри не знала, но чувствовала, что хочет быть там, в его "дальше", в его будущем, пускай размытом пока что, неопределенном. Брак с Теодором мог бы всё разрушить, но она постаралась бы сохранить связь с Маркусом, хотя бы изредка видеться, может, писать письма... звучит наивно, даже смешно - они взрослые люди и дружбы, как и любви, на расстоянии не бывает. И, что самое скверное, она не могла даже представить, что когда-нибудь наступит тот самый момент, когда она больше не сможет стоять с ним вот так, болтать обо всём на свете и смотреть в его глаза, что запали в её душу и захватили там власть. Глупая, глупая дура, что не ответила ему тогда, в ресторане, что промолчала. А теперь поздно. Страшно и поздно, ведь если он оттолкнет, то Генри никогда больше не сможет кому-либо открыться.

Она с улыбкой встречает его ответ. Видит, как легко он придумывает себе новую жизнь, и звучит она просто идеально - открыть бар, еще один, купить дом, собаку. Генриетта тоже любила собак, да и кошек, вообще зверей - любила, но никогда не заводила их у себя. Боялась - привыкнешь, но ведь звериный век короток, они умрут, оставляя тебя вновь одну с пустотой в сердце. Поэтому Генриетта лишь хотела, желала без возможности когда-нибудь всё это исполнить. Она на мгновение отводит глаза в сторону, давая себе передышку, ведь улыбка на её губах - поддельная, легкий взгляд, ровное дыхание - всё это фальшь, за которой стоит разочарование. Она хотела бы услышать не это. Не громадье планов, в которых её нет. Не рассуждение о барах и домах, в которых она никогда не побывает. Её больше не будет в его жизни, да еще уже практически нет там. Всё, что для неё уготовано - вот такое прикосновение ладонями, улыбка и ощущение его дыхание на своём лице, когда он наклоняется чуть ниже. Да, он внёс хаос и сумбур, и Генри порой с улыбкой вспоминала, как к этому сначала отнеслась. Ну просто железная леди, до краев полная негодования. А их первая ночь на маяке? На одном продавленном диване. И наступившее за этой ночью утро, где она обнаружила себя в его объятиях. Может, она поняла уже что-то тогда? Открыв глаза и увидев это безмятежное лицо напротив, она поняла, что её жизнь, прежняя жизнь, такая спокойная и предопределенная, стала ей вдруг мала? Не по росту, не по размеру, не по сердцу её больше. И потом время лилось сквозь их пальцы и доказывало её самое первое предположение - её место не здесь, не в элитном райончике Лондона, не в красивом кабинете министерша, не под боком у одного из самых успешных судей Визенгамота. Её место тут, на обдуваемых всеми ветрами перемен перекрёстках, на дорогах, что все, так или иначе, ведут к нему, к Маркусу. Сколько раз она пыталась оборвать связь, прикинуться дурочкой, непонимающей и колючей, но вот она держит его за руку, слушает, как он строит жизнь, без нее, вопреки ей, и ей... больно. Что-то внутри с хрустом ломается, падает вниз со звонким гулом разбитого стекла. Но что он мог ответить? Он сделал всё правильно, да, правильно, ведь он столько раз делал к ней шаг, и столько же раз она отступала. Ах, если бы он только знал, что эта смелая, упрямая девочка - трусиха. Ах, если бы он только знал, насколько ей страшно отказываться от стабильного, от спокойного, и нырять в этот омут голубых глаз с головой. Что если и Скаррс уйдёт от нее? Бросит, как бросила мать, откажется, разлю... разлюбит. Ведь она его разлюбить не сможет - годы показали, и этот сегодняшний разговор под ивой тоже, что Генри всё еще тоскует по матери, всё еще ждёт её обратно, как бы не старалась убедить себя и всех окружающих в обратном. Она любила её. Она любила Маркуса. С самого первого взгляда и до сегодняшнего дня - любила. Но никогда в этом не признается.
Его рука покидает её ладонь - сразу становится прохладно и девушка сжимает пальцы в кулак. Его прощание выглядит поспешным, скомканным. Она почти не улыбается, не смеется там, где смеялся он, даже не моргает, когда получает по кончику носа лёгкий щелчок. Она просто смотрит, как он уходит, понимая, что он прав. Пусть уходит. Лучше сейчас, чем когда-нибудь потом, когда бы она ему открылась и призналась. Пусть бежит от неё, пусть живёт свою прекрасную жизнь, а она вернется к той, что разложена по полочкам. Вроде бы говорят, что это даже неплохо. Одли ведет плечами с удивлением обнаруживая на них его пиджак. Она поправляет его на себе, застегивает на пуговицы и тоже исчезает, уже не заботясь о том, что их заметят. Не заметят, они были тут одни.
Дома она запирается в своей комнате, не включает свет - плотно запахнутые шторы не пропускают дневные лучи ив  комнате царит сумрак. Подойдя к постели, она сначала скидывает туфли, затем отбрасывает сумочку. Легкое движение руками и пиджак уже разложен на подушке на её постели, повторяя силуэты вымышленного персонажа. Генриетта ложится рядом на бок, подпирая ладошкой щеку. Она лежит так долго, смотря туда, где должно было быть его лицо, а затем кладет руку поверх чёрной ткани и прикрывает глаза. Его запах совсем рядом, у самого лица, дарит воспоминания, наваждения и легкое ощущение его присутствия здесь. Маркус был прав, у неё свадьба через месяц. Но ничто ей не запрещает осознавать и то, что эта свадьба будет самой главной ошибкой в её жизни, на которую она пойдёт совершенно добровольно.

Сначала странная встреча с Генриеттой в кабинете Эллиота, затем взгляды друга, такие, знаете, чуть-чуть искоса, как будто он что-то знает, но не скажет, а потом эта дрянная игра... Тео не любил гольф, но любил заводить полезные связи, однако ему не нравилось представать перед незнакомыми важными людьми в плохом свете, поэтому он обычно никогда не проигрывал. Сегодня же он не забил ни одного мячика в лунку. А всё из-за Генри и её непредсказуемого поведения. Что она делала у Нортмана? И эта папка в её руках... Эллиот занимался коммерцией, разрешениями на открытия и прочей ерундой, неужели она решила прикупить себе магазин? Да ну, бред. Где Генри и где продажи. Теодор даже повеселился от мысли, что Генриетта могла бы открыть лавку, например, с овощами. Или книгами. Или платьями на любой вкус и цвет. Ну нет, она не такая. Роза, выросшая в теплице, вот она кто. Любительница спокойной и плавной жизни, она даже на приёмы особо не ходила, Тео был вынужден отдуваться перед гостями за двоих. Что ж, ладно, у него еще будет время поинтересоваться этим вопросом, спросив его лично у неё - у Эллиота было бесполезно спрашивать, все его дела были закреплены печатью о неразглашении, так что осталось дождаться вечера. С этими мыслями он зашел в дом матери, с этими же мыслями по инерции прошел в гостиную и остановился.
- Я думал, у тебя будут гости и деловой разговор, - он окинул взглядом ярко и богато накрытый стол на три персоны.
- Всё так, милый, гостья придёт с минуты на минуту, - Маргарет была чрезвычайно чем-то довольна, а еще она надела своё любимое алое платье "вырви глаз", чем подогрела сомнения в душе Теодора. Он не стал садится за стол, прошел к креслу у камина, положил папки на колени и нервно постучал по ним пальцами. Время шло неумолимо, каждая прошедшая минута заставляла его кровь вскипать - где-то там была его Генри и куча незаданных вопросов, а ведь он больше всего на свете не любил не понимать чего-то. И тайны тоже не любил. А тайна определенно имела место быть. Он глянул на часы, и как только минутная стрелка отбила отметку двенадцать из прихожей послышались чьи-то шаги. Он обернулся и... - Эвер? - он был удивлен не меньше. Встав с кресла с этой несчастной папкой, он посмотрел на мать. - Что это всё значит?
- О, милый, миссис Фаст не пришла и я подумала, что было бы неплохо пригласить леди Фарлоу на ужин, мы так давно с ней не виделись..
Теодор скрипнул зубами. Хотел спросить, а по чьей вине они не виделись, но промолчал, понимая, что разжигать скандал - не самая лучшая идея сейчас. Тео машинально поправил пиджак, прошел к столу и сел за него. - Что ж, ты права, мама, мы действительно слишком давно не виделись, - соприкоснувшись с Эвер взглядом, Фонтейн почувствовал, как по коже прошлась мурашками дрожь. Когда-то давно он очень её любил. А потом столкнуться с таким нелепым, но непреодолимым препятствием, что ни его любовь, ни сила духа не смогли его побороть. Мама. Мама знала лучше его, что ему было нужно. Именно с её руки он стал судьей. Именно из-за неё бросил Эвер перед венчанием. Именно она познакомила его с Генри и... о, Мерлин, о Генриетте лучше сейчас не думать. Едва ли ей понравится новость о том, что этот вечер он провел со своей бывшей невестой.
Теодор разлил вино по бокалам, с легкой непосредственностью положил себе в тарелку мяса, овощей и принялся есть. Всё это проходило в звенящей тишине, нарушать которую он не хотел. Он не понимал, зачем мать всё это делает.
- Милая, положить тебе овощей? Ты выглядишь такой уставшей, тебе определенно нужны витамины, - нарочито заботливый тон матери, вызвал у Теодора приступ усмешки. Он отложил приборы, потянулся к бокалу. - Да, леди Фарлоу, ваша работа отнимает у вас слишком много сил, - с неожиданной иронией подметил он и с улыбкой сделал глоток вина. - Так что налегайте на овощи, миссис Фонтейн не любит, когда что-то делают вопреки её пожеланиям, да, мама?

Он помнил её другой. Не такой колючей, не такой едкой. Память вообще удивительная штука, по крайней мере его память. Все говорят, что плохое быстро стирается, время оставляет лишь хорошее, светлое, что даже самые темные события за сроком давности выглядит слегка припорошенными, серыми, будто пепел. Наверное, в этом было зерно разумного - сжигая мосты прошлого ты так или иначе оставишь за собой антрацитовую пустыню. Тео был склонен верить в это: после расставания с Фарлоу у него до сих пор на зубах скрипели частицы угля. Когда-то он поднес факел к самому дорогому, самому стоящему, чтобы было в его жизни, без тени сожалений или мук совести. Просто сжег, просто смотрел, как горит, от огня даже прикурить успел. Он до сих пор удивлялся, как ему хватило духа, глядя в её глаза, отвергнуть её любовь. А ведь она была, это чувство, что теплым солнечным лучом сквозило по всей его жизни. Он помнил Эвер другой. Ласковой, веселой, быстрой - он часто не мог за ней угнаться, тормозил на поворотах, чтобы не опрокинуться, а она неслась на сверхзвуковой, абсолютно забывая о безопасности и разумности. Это-то ему в ней и нравилось. Они были разными, там, где была она, было веселье, шум, настоящий праздник. Там, где был он, была тишина, спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Теодор без намёка на жадность делился с ней этим, подставлял плечо, да и как он мог поступить иначе? Эверетт была такой... хрупкой, несмотря на всю её внешнюю пробивную силу. Его маленькая певчая птичка, его огонёк в ночи, его... душа. Если бы только можно было выбрать своё воплощение потом, после смерти, он стал бы её воздухом, светом, той субстанцией, что могла бы касаться её кожи, бесстыдно забираясь под одежду, скользить по изгибам, пухлым губам, даря наслаждение и покой. Эвер была для него всем, а потом вдруг стала ничем. И сейчас, глядя на неё такую, раздраженную, пылающую, уставшую, он не мог понять - что заставило его изменить их историю? Почему он так легко отказался от неё?
Ответ, конечно, был, но и он не мог внести ясности. Маргарет знала лучше него, что ему было нужно. А он верил, безропотно, покорно, слишком мягко. Она казалась ему созидателем, теперь же - разрушителем, но он всё равно молча терпел всё, что только могло родиться в её безумной голове. Он терпел, зато Эвер не смогла. Теодор отставил бокал и с удивлением глянул на девушку. Невольно он прыснул коротким смешком. Эверетт успела как следует напиться, что удивительно, но об этом он подумает чуть позже. Кажется, назревает скандал, и он не собирался встревать - пускай выскажет всё то, на что не хватало духа Теодору. Сколько же раз он порывался выплеснуть на мать все свои обиды и ярость, но стоило ему открыть рот, как слова растворялись в тишине, голова оказывалась пуста от этих ярких чувств. Долгое время он думал, что просто не умеет злиться ни на кого в принципе, но жизнь показала - умеет, да еще как. Однако, с мамой этот фокус каждый раз не проходил.
Её колкое замечание его не ранило. Он чётко видел по её глазам, что в ней говорит красное вино и всё еще не пережитая обида. Пусть изливается ядом, если ей так будет легче, всё равно уже ничего не исправить. Если бы она сказала, что ненавидит его, Фонтейн не удивился бы. Он был достоин этого чувства, как и любой другой, кто бросает свою невесту накануне их свадьбы. Но Эвер уже несло, она не собиралась останавливаться - Теодор даже откинулся на стуле, сложив руки на груди, чтобы по достоинству оценить то дерьмо, которое выльется на его мать, но.. Как я люблю вашего сына Она сказала именно это. Не любила, не в прошедшем времени, а люблю. Тео был не готов это услышать. Вернее, наверное, это было то единственное, что он и хотел от неё услышать, но лишь в своих мыслях, снах, что стыдливо сбегали от него по утру. Он скучал по ней. В те минуты одиночества, он безумно скучал, понимая, что поступает плохо по отношению уже к другой девушке, Генриетте, понимая, что Эвер больше нет места в его жизни, в его сердце, но он совершенно не мог справиться с собой. Он не видел её год, но почти каждую ночь встречал во снах. И когда она появилась наяву, с этим Маркусом, в нём будто что-то разорвалось. Взрыв, грохот - и вот он уже пылает ревностью. Что самое забавное, к ним обоим - и к Эвер, и к Генри. Они обе были связаны с этим отребьем из Лютного, и хоть Генриетта и утверждала, что между ними ничего не было, он был склонен верить своим глазам. А Эверетт... знала ли она обо всём этом? А если знала, то зачем поступила с ним так жестоко? Привела этого человека, назвала его "своим". Мой Маркус - он до сих пор помнил эту фразу и морщился от неё, будто от запаха несвежего молока. Когда-то Тео был её. И должен был таким оставаться.
Мужчина напряженно выпрямился и глянул на мать. Та сгорала от недоумения, от возмущения, что кто-то посмел в её доме её же и критиковать. Тео поднимается со стула следом за Фарлоу, подмечая, как зыбко она стоит на ногах. И его интуиция его не подвела - в тот самый момент, когда Эвер теряет сознание, он, сбивая своим телом стулья и пару тарелок со стола, за секунду оказывается возле неё. - Мама! - раздраженно шипит он на неё, когда та начинает суетиться, - Ей нужен воздух, отойди, - Тео пытается отгородить её от Маргарет, но та беспринципно отпихивает его в сторону и точным движением выливает какое-то зелье в её приоткрытый рот. - Что это? Яд? Мама! - он был готов поверить и в это. Наверное, миссис Фонтейн вполне имела к этому и талант, и предрасположенность. - Ты слишком плохо думаешь о своей матери, сын! Это просто пробуждающее зелье. С тех пор как я начала мучиться от давления, почти всегда его с собой ношу.
Ладно, ему это было уже не интересно. Он поднял Эвер на руки и под неугомонные вопросы матери понес к себе. На половине пути Эвер решила очнуться, молодец какая, и ткнулась носом в его шею. Тео лишь сжал челюсти так, что заболели скулы. Тело отозвалось на это прикосновение незамедлительно, слишком открыто и слишком бесстыдно. Но Эвер была такой.. соблазнительной, даже сейчас, в раздрае, пьяная, сломленная собственным гневом. Податливое хрупкое тело было для него почти невесомым, и таким желанным, что все фантазии в его голове словно ожили. Нет, думал он упорно, нет, нет, нет, ей просто нужен покой, покой и еще раз покой... Зайдя в свою комнату, он аккуратно положил Фарлоу на свою кровать, а сам сел рядом. - Ну вот что мне с тобой делать, - шепчет он с лёгкой улыбкой, искоса наблюдая, как она приподнимается и касается любом его плеча. Пьянящий запах, исходивший от её волос, навеял натуральную тоску. Тео поспешил отвернуться, но было уже поздно. Она уже была внутри его души и копалась там голыми руками. - Тебе не за что извиняться, ты был права, - на выдохе произнес он тихо, слегка отодвинулся и повернулся к ней. Он пальцами коснулся её подбородка и приподнял её личико на уровень своего. - Ты в каждом своём слове была права, Эвер. Поверь, я не знал, что мать устроит для нас... ловушку, - он неловко улыбнулся и сглотнул. Всё, на что он сейчас смотрел, были её губы. - Но, скажи мне... ты правда всё еще любишь меня? Ответь, это важно для меня.

Она молчит. Слишком долго, слишком больно. Внешне Теодор спокоен, его взгляд, прямой, цепкий, скользит от губ к её глазам, что уже прятались за поволокой слёз. От них не становилось легче, по крайней мере ему. Хотелось коснуться губами этих мокрых дорожек на её щеках, прошептать "не плачь". Не плачь, Эвер, всё уже сделано, а что еще нет - свершится. Без нас, без нашего участия, вопреки всему и нашему мнению тоже. В нём появилась какая-то обреченность, фатализм. Он и сам не помнил, когда всё это началось, но однажды, проснувшись утром, он понял, что ему всё равно. В груди больше не тлел огонь, сердце билось слишком ровно, того и гляди - замрет и больше никогда не заведется. Его спокойствие было равно равнодушию, слишком сильному, чтобы можно было его проигнорировать. И Тео не стал его скрывать, явив миру свою новую личину. Порой это помогало, особенно в работе, когда шок от преступления грозился затмить совой голос рассудка. Ему всегда было сложно оставаться беспристрастным, холодным, но с ним что-то произошло, узнать бы - что, и это стало его новой реальностью.
Эвер молчит. Цепляется за его запястья, как за спасательный круг, пальцами, царапает кожу. Теодор чувствует это болезненное касание, но руки не отводит, знает, что стоит её отпустить и она сбежит. Пока что она здесь, она пришла сама, пускай и не зная всей подоплёки встречи, как и он, но она - рядом, ощутимая, теплая, нежная, разломанная на множество частей. Он был бы рад её собрать обратно, если бы не был той самой причиной её разрушения. Фонтейн причинил ей слишком много бед, оставил слишком много шрамов на сердце, и если она думала всё это время, что ему всё равно, то глубоко ошибалась. Ему было не всё равно - каждую ночь, каждый вечер, когда что-то вдруг ему о ней напоминало, он тонул. И тогда ему приходилось отгораживаться от мира, от Генри, да от всех, чтобы пережить этот опыт в полном одиночестве. Никто не должен был знать о его слабости по имени Эверетт, никто не должен был видеть, как дрожат его руки, когда он открывал шкатулку с единственными сохранившимися от неё вещами: кулон, который он сам ей подарил на годовщину знакомства, письмо со времен Хогвартса и забавный значок, что она купила ему в Хогсмите, когда Тео не смог туда пойти из-за простуды. Даже его мать не знала, что своей рукой разрушила не только жизнь Эвер, но и жизнь его сына. Она полагала, что найдя достойную замену, Генриетту, он сможет быть счастливым. Не смог, не смотря на то что Генри - хороший человек, ласковый, добрый, веселый, но... он никогда не любил её так, как любил Эвер. До сих пор любит и не сможет никогда разлюбить.
Неаккуратное движение и браслет на его запястье разлетается, звеня бусинками по полу. Теодор отнимет руку от её лица, и если бы он не был так сосредоточен на ожидании её слов, то непременно заметил бы, что вместе с тонкой нитью, объединявшей чёрные, вулканические, бусины, в нём рвётся что-то и внутри. С треском, со звоном, с отдачей. В груди замирает сердце, пропускает удар, в одно мгновение становится сложно дышать, но потом - отпускает. А вот мужчина уже тянется к Фарлоу, мягким движением касаясь её руки. - Ничего, сядь, - его голос тихий, мягкий, но звучит так, что еще немного и он взорвется. Эвер любила его мучить, но то была игра юности, местами пикантная, местами желанная. Сейчас же ему было не до шуток. Он хотел услышать её ответ на один конкретно заданный вопрос. Зачем? Почему? Да он и сам не знал, но чувствовал, что ему это - нужно, жизненно необходимо. Да или нет. Люблю или ненавижу. Тео еще не решил, какого ответа боялся больше. Ненависть бы разбила его сердце окончательно, хоть и была бы логичной. Любовь же... наверное, что-то изменила бы. По крайней мере он бы знал, зачем страдать, почему так больно до сих пор. Он наблюдает, как с её изящных ног падают туфли, медленно, как в замедленном кадре, поднимает взгляд выше, к её лицу и, о Мерлин, она отвечает. Эверетт говорит, а ему моментально хочется оглохнуть. Нет, Боги, пожалуйста, что вы наделали... Он с тихим стоном прижимает ладонь к своему лбу, проводит по глазам, по щекам, губам, будто пытаясь стереть этот день с себя. Он не готов был это знать. Да, сам спросил, но только сейчас понял, что не готов. Его ждала Генри, свадьба, будущее, расписанное и понятное, а теперь - что?! Он знал теперь, что в мире есть хотя бы одна душа, которая несчастна по его вине. Дорогая, родная, любимая душа, с которой он провел всё своё детство, юность, с которой хотел провести остаток своих дней. Только с ней его жизнь имела хоть какой-то смысл. И эта мысль сейчас не причиняет ему мук совести, услышав от Эвер "люблю" всё моментально становится неважным, второстепенным: невеста, свадьба, мать. Теперь она задает вопрос, ждёт на него ответа, а Тео... он сжимает голову ладонями, пальцами взлохмачивая аккуратно уложенные волосы, наклоняется вперед. Ему хватает пяти секунд, замершего дыхания, чтобы решиться: - К чёрту всё, - рычит он, резко оборачиваясь к заплаканной, сломленной девушке, порывисто обнимает её и целует так, что губам становится больно. К чёрту, к дракклу в пекло, - крутится в его голове, когда горячие, сильные ладони сжимают её плечи и тянут назад, на кровать, чтобы спустя секунду Теодор имел возможность прижать её к покрывалу уже своим телом. К черту, ведь он так скучал, так мечтал об этом моменте, что порой ему казалось, что он становится одержимым. - Эвер, - шепчет он сквозь смазанные, хаотичные поцелуи, скользившие по её лицу, шее, - Не уходи, только не уходи, останься со мной.

Вся жизнь остановилась, замирая на пороге этой комнаты. Там, за дверью, она всё еще циркулировала, как кровь по венам, время пунктирной линией текло вперед, неумолимо, быстро и лишь для Теодора оно превратилось в пульсирующую точку. Он забывал своё прошлое, прошедший год, как страшный сон - нереальный, фантазийный, жуткий. Целый год без нее, глупый год. Сейчас, когда её податливое тело извивалось в его руках, прося еще больше ласки, когда её губы шептали его имя, он и поверить не мог, что оставил её. Он был с ней со школы, провел всю свою юность в мягком касании её рук, и свадьба казалась такой логичной, такой правильной. Они ведь одно целое, всё остальное формальности, больше необходимые обществе, чем им самим. Запах кожи Эвер почти не изменился, всё такой же сладкий, терпкий, с лёгкой травянистой горечью - точно такой же он ощущал, когда впервые поцеловал её. Девчонка пыталась взбрыкнуть, она всегда была такой, но растаяла. А потом таяла еще много, много раз, потому что Тео понял, что пропал, что больше не сможет остановиться, что не сможет выпустить её из своих объятий. Он бредил ею, видел её во снах, старался провести с ней каждую минуту своего времени здесь, наяву. И её общество не казалось чем-то неуместным, мешающим - Эверетт была его другом, партнером, любовницей, плечом, на которое он мог уложить свою голову и, прикрыв глаза, почувствовать - он дома.

Говорят, время лечит. Но время убивает в тебе остатки разумного, наслаивая лишь всё плохое, что навязчивым наваждением крутилось у тебя в голове. Теодор ощущал себя будто в коконе, без неё, без её улыбки, глаз. Он тосковал. И даже Генриетта не могла разрушить эту крышку его гроба, хотя... теперь ему кажется, что она даже не пыталась. Она точно так же, как и он, с обреченностью приговоренного к смерти, восприняла их союз и свадьбу. Улыбалась, делала вид, что рада, а внутри - пустота. За что они боролись? Зачем вообще всё это делали? Бедная Генри, бедный он сам. Но ничего, быть может, есть еще шанс всё исправить? Например, сейчас - не отпускать её до утра, а потом уже утром подумать над этим, но не в этот миг, когда тело нашептывает тебе совсем другое настроение.

Теодор на мгновение отпрянул от неё, позволяя подняться. Его рубашка смятым парусом на половину была выдернута из брюк, и он одним движением закончил работу Эвер, выпустил её, на ходу успевая расстегнуть пару пуговиц. Фарлоу была прекрасна. Она всегда была красивой, с этой рыжей копной волос, пухлыми губами и огромными, на пол лица, глазами. Но теперь она и впрямь превратилась в лебедя, статная, стройная, стойкая. Он завороженно наблюдал за её движениями, за лёгким касанием пальцами волос, за наклоном головы. Тео медленно поднялся следом, сглотнул. Молния поддалась легко и плавно. - Какая ты красивая, - шепчет он раскрасневшимися губами, прикрывая глаза на то мгновение, за которое она успевает опереться спиной на его грудь. Платье скользит вниз, а его руки тянутся к её телу, прижимают, требовательно, сильно, быть может, властно, но он ничего не мог с собой поделать.  Её признание становится спусковым крючком - Теодор накрывает её губы своими, перехватывает её ладошки и кладет их себе на грудь. Ведь она раздета, а он - нет. Но ему тесно в этой рубашке, в брюках, в этой комнате, его распирает от нестерпимого голода, желания. И когда с тихим шелестом его рубашка оказывается у их ног, когда раздается металлический лязг пряжки его ремня и звон молнии, Теодор горячо стонет в губы Эверетт, делает шаг в сторону так, чтобы теперь она стояла спиной к постели. - Как я скучал, - шепчет он, его голос - шорох, его голос - шелест листьев, потому что возбуждение сжимает его горло, лёгкие, не давая сделать свободный вдох. Он медленно опускается перед ней на колени, сопровождая это движение поцелуями, рассыпанными по её телу. Сначала шея, тонкая, изящная ключица, её грудь, скрытая тонкой границей кружев. Теодор опускался ниже, теперь уже покрывая поцелуями живот, ведя кончиком языка от солнечного сплетения, всё ниже и ниже, до призрачной полоски её белья. Мужчина аккуратно толкает её от себя, на кровать, и когда она оказывается уложенной на лопатки, кончиками пальцев поддевает кружево, стаскивает его вниз. Он наслаждался ею, запахом, вкусом, образом, её стонами, прерывистым дыханием. Губы Теодора мягко коснулись её колена, язык повторил поцелуй и медленно, мучительно плавно заскользил по внутренней стороне бедра вверх, туда, где было так зазывно жарко. Фонтейн помнил каждый изгиб этого любимого тела, каждую точку, дотронься которой, и вызовешь шквал удовольствия. И он по памяти повторял свой путь, заново открывал Эвер для себя, ласками, поцелуями, бесстыдными прикосновениями. И в тот момент, когда он понял, что ждать просто уже не может, он навис над ней, одним слитным, медленным движением погружаясь во влажное, горячее, пульсирующее ответным желанием. Из груди вырвался стон, затем еще один и еще - Тео был ненасытным, но аккуратным. В бреду он шептал ей о том, как скучал, как желал, как видел во снах. Он целовал её упоительно, сжимал в своих руках до боли, и не мог остановиться. Наслаждение накрыло его так, что под веками вспыхнули белым искры. Громкий стон, и Тео, тяжело дыша, подминает Эвер под собой, касается поцелуем лба, покрытого испариной. - Моя девочка, - шепчет он, - только моя.

Его сердце бешено стучит об ребра. Тео облизывает губы, прикрывает глаза и... улыбается. Теперь всё так, как должно было быть. Безумный аттракцион остановился, всех попросили выйти из своих кабинок. У него кружится голова от осознания, что он целый год провел, будто не в себе. С собой не в ладу. НЕ с теми, не той. Морок накрыл его когда-то, но сейчас, под искренностью, под нежность Эверетт сошел на нет. Что с ним было? Он понятия не имел, да и не задумывался теперь. Какая разница? Главное, теперь всё хорошо.
Он покрепче прижал к себе девушку, но та, ведомая своими собственными мыслями приподнялась. Фонтейн повернул к ней голову -  в комнате было темно, свет луны падал на её лицо, сглаживая черты, добавляя блеска глазам. Эвер была совершенством, произведением искусства, и она наконец-то видел её лицо так, как видел раньше его в других. Она чудилась ему в Генри, чудилась прошедшей мимо по коридорам Министерства. Сколько раз он видел её во сне, не сосчитать.А теперь она рядом, такая живая, родная... любимая. Он понимает, что она просит от него, но сказать это после года разлуки стало сложным. В нём всё еще плещется водяными бликами какое0то странное чувство, но с каждой секундой оно гаснет эхом в том, что раньше он говорил ей без стыда, без смущений, много, много раз.
- Я люблю тебя, Эверетт Фарлоу, - он произносит это медленно, по слогам, наслаждаясь тем, как это, наконец, звучит его голосом. - Я люблю тебя. Миллион раз - люблю, - он приподнимает голову и касается её губ, шепчет в них: - Никто и никогда не заменит тебя. Прости меня, это... была чудовищная ошибка. Моя жизнь без тебя невозможна, полноценная, счастливая жизнь. Я завтра же отменю все договоренности. Боги, Эвер, как я счастлив сейчас.
И он не кривит душой, признавая это. Он действительно счастлив, на его душе в кои то веки - покой и тишина. Буря угасла, остался лишь штиль. И вот-вот из-за горизонта выйдет солнце.

Генриетта долго лежала на постели, смотря в одну точку - на лацкан пиджака. Запах его духов проникал в её сознание искрами, больно колол, вспарывал мысли. Она должна была выйти замуж за Теодора, должна. Но не хотела. Она всегда делала только то, что должна, но не потому что её заставляли, а потому, что не знала, что ей действительно нужно. Теперь же она знала - Маркус. Любой, со всеми его недостатками и достоинствами, коих было во много раз больше, с прошлым, что темной пеленой маячило за его спиной, с настоящим, в котором было всё так сложно, с будущим, которое было призрачным. Дом, собака... Генриетта печально улыбнулась. И ни одного места для неё. У него будет всё, о чём он так мечтал, но не будет её. Какая ирония. Девушка сжала черную ткань и потянула на себя, поближе к лицу, к носу, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Если его не будет рядом, то у неё останутся воспоминания. Маяк, лес, его объятия и вокруг - страшная реальность, с диким зверями и такими же, обезумившими людьми. Но он всегда был с ней, оберегал, хранил, дарил тепло. Забавно, что сначала он показался ей каким-то неотёсанным чурбаном. Шпаной. Выскочил из-за угла, сбил её, утащил в какой-то портал. Он всё испортил и всё починил в ней одновременно. Он разрушил её жизнь и показал, как нужно было бы её построить. Но он не сможет, она останется на своих руинах, добровольно отказываясь от его плана. Он столько раз предлагал, бился головой в эту глухую стену, носящую имя Генриетта Одли, что и не сосчитать. Ей было ужасно стыдно за то, что она молчала на его признания, что она игнорировала его взгляды. И умирала каждый раз, когда умирал от этого он сам. Она ведь хотела бы сказать ему что-то, что действительно было бы важным, стало бы - важным. Она не умела любить, но хотела научиться. По крайней мере у неё перед глазами был живой пример - Маркус Скаррс.
Одли сладко потянулась, вытягивая ноги, свободной рукой нашарила одеяло и натянула на себя. Если подключить воображение, то можно представить, что Маркус рядом. Что бы она ему сказала? Да ничего, наверное. Она бы поцеловала его, обняла, попросила бы никуда и никогда не уходить. С ним - жизнь, с ним - покой, счастье. Она знала, что могла бы быть счастливой, даже в той квартирке в Лютном. Подумаешь, маленькая. Зато из каждого угла можно увидеть Маркуса. Зато там пахнет - им, почти так же, как сейчас пахнет его пиджак, понемногу, с каждой секундой теряя аромат. Жалко, придётся его вернуть. Или всё же нет? Генри аккуратно погладила плотную ткань и улыбнулась. Нет, не вернет. Оставит себе и будет хранить, ка кнапоминание о том, что в этой жизни возможно всё. Можно выйти из каминного портала, который не работал, в баре, который потом окажется пределом мечтаний Скаррса, можно потом его встретить в этом же квартале, едва не умереть от заклинаний, потом - от охлаждения. Можно спать с ним на продавленном диване и просыпаться в обнимку, можно блукать по лесам и наткнуться на целую секту. Можно всё. А еще можно - любить его. Всецело, отчаянно, так сильно, что ни один пиджак не сможет заменить его реального, живого тепла. Генриетта прикусила губу и сдавленно выдохнула. Плакать не имело никакого смысла, но, может так стало бы легче? Одинокая слезинка скатилась по щеке на подушку и там же и растаяла. А сама Генриетта не заметила, как провалилась в тяжелый сон.
Ей снился Маркус. Он был в её комнате, лежал там, где лежал когда-то его пиджак. Улыбаясь, он гладил её по волосам, по плечику, оставляя там мурашки. Генри молчала. Пыталась что-то сказать, мычала, но губы словно срослись между собой, не позволяя рту открыться. Ей оставалось лишь отчаянно, с мольбой в глазах смотреть на него, на его лицо, которое тает в свете фонаря за окном, и сожалеть о том, что он, так и ничего не поняв, уходит. В какой-то момент, в самый последний перед тем, как исчезнуть, он наклоняется к ней и целует. Поцелуй кажется ей таким реальным, сладким, что она, даже не задумываясь, отвечает на него, и лишь потом до неё доходит...
- Маркус?! - от неожиданности она распахивает глаза, отталкивает его, подскакивая на постели. Её сердце колотится в испуге, она вообще ничего не понимает. Обнимала пиджак, а вместо него... хотя нет, не вместо - вот он, пиджак, лежит под ним. - Господи, Маркус, как... как ты вошел? Что ты тут делаешь? - она поправляет волосы, поудобнее усаживаясь на постели и смотрит на мужчину так, будто он только что нарушил закон. А он нарушил. И она не понимает - почему. Господи, и он видел свой пиджак в её объятиях. Она тихо стонет, прикрывая ладошкой глаза. Так, ладно, ничего страшного. Пусть думает о ней, что хочет, но сейчас - это её шанс расставить все точки на И. Только пусть объяснится первым.

Страх - вот что она чувствует. Не удивление, не восторг, а страх, что так плотно засел в её душу её с давних времен, что она себя уже без него не представляет. Генри смотрит на Маркуса, видит, даже в этом скудном свете- видит, как её реакция его огорчила. А что он хотел? Не каждый день засыпаешь в пустом доме, а просыпаешься уже не одна. НЕ каждый день твои сна просачиваются в реальность, обретают тело, запах, вкус, тепло. Она медленно поднесла пальцы к губам и дотронулась их - буквально секунду назад он целовал её, а теперь на этом месте остался лишь маленький влажный след. Генри не хотела, чтобы он приходил. Им больно, пусть и он думает иначе. Да, хотелось воскликнуть ей, мне тоже, тоже больно каждый раз, когда ты уходишь. Ведь ты уходишь, не я. Я знаю, что приближаюсь. знаю. что притягиваю тебя магнитом, но и ты - тоже. Моё сердце - радар и он настроено только на твою волну, Маркус. Так было. так есть и так будет.

Слишком тяжело понимать порой, где у него заканчиваются шутки и начинается правда. Вроде тон спокойный, а слова - бред тяжелобольного. Воришка? Пиджак? Генриетта хмурится, притягивает к себе ноги и обнимает их, укладывая подбородок на колени. Что ж. она задала ему вопросы. теперь ждёт ответы. И если придётся ждать долго, она проявит терпеливость, всегда умела, правда, с ним это умение дало осечку. Как только он поднимается, Генриетта невольно оглядывается на дверь. Неужели и теперь уйдет? Так ничего и не сказав. Ей нужно было услышать всё еще раз. Одли не знала, что сможет дать ему в ответ, но пусть просто скажет, ведь это не сложно? Признаться, когда любишь. И Генриетта замерла, даже. кажется, перестала дышать, как только голос Маркуса погрузил её комнату в терпкие, с горечью слова. Каждое - било её в грудь, царапало кожу. Она прикусила губу с такой силой, что через немного почувствовала привкус крови во рту, но это ничего, это - не страшно, главное, не плакать, не распадаться на части из жалости, любви, страха... очередного страха.

- Попрощаться? - тихо переспрашивает она и не удерживает горячую слезинку, что скатилась из внутреннего уголка к губам, - Как... как это? - она поспешно стерла слезу, но на её место тут же вступила другая, а за ней еще и еще. Что ж он так душу из неё тянет?! Прощаться он решил. А как же она?! - Маркус, - она выдыхает, качая головой, - Маркус... - повторяет она тихо, поднимаясь на коленях на постели, подползая к краю, к тому, что был ближе к нему, - Мне страшно, слышишь? Мне страшно любить, потому что любовь - не вечна, люди, которых ты любишь, рано или поздно уходят, оставляя после себя лишь пустоту. Пожалуйста, пойми, что я... - она замолкает, чувствуя подкативший приступ рыданий, и чтобы его сдержать, она со всей силы сжимает пальцами покрывало и тянет  в стороны, - Я... не люблю Тео, никогда не любила. Я потому его и выбрала, что с ним безопасно и спокойно, ведь там, где нет любви, нет боли и разочарований, но сейчас я понимаю, что... не-хо-чу быть с ним. Я не хочу тратить свою жизнь на то, что мне безразлично. Я... Господи, Маркус, - оборона рушится, Генриетта поспешно спускается с кровати, за секунду оказывается возле мужчину и льнет к нему, прижимаясь щекой к его напряженной спине. - Я хочу дом с тобой, собаку или кота, да кого угодно, у меня никогда не было домашнего питомца, даже хомяка не было, потому что я бы полюбила его. а он бы умер, - короткий смешок сквозь слёзы, - Просто пообещай мне, что никуда не денешься. не исчезнешь, не бросишь меня. Что моя любовь к тебе не останется... оборванной. Мне так страшно, Маркус, до жути, до оторопи, но я хочу быть только с тобой. Примешь ли ты меня? - Генриетта всхлипнула, зажмурилась и уткнулась носом в ложбинку его позвоночника. Руки сомкнулись на его животе, пальцы сжали ткань футболки в немой мольбе - "не уходи."

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-18 21:42:50)

Теодору кажется, что он и не спал вовсе, просто в какой-то момент прикрыл глаза, открыл - уже утро. Он так хотел насладиться каждой минутой рядом с Эверетт, что отгонял от себя Морфея чем только возможно, а в итоге всё равно сдался и вручил ему свой белый флаг. День был слишком насыщенным, полным открытий и Тео пока что совсем не знал, как со всем этим добром жить. Свадьбу теперь точно нужно будет отменить - Фонтейн вообще не понимал, как смог пойти на поводу у матери и согласиться со всем этим. Как он мог бросить Эвер? Он лежал сейчас с ней в одной постели, мог нежно касаться её кожи, бережно убирать с ее лица волнистые, растрепанные пряди - словно не было года разлуки! Всё так, как было, да даже ярче, острее. Только вот он разбил её сердце, сделал больно, сначала своим решением, затем - непоколебимостью его принятия и следования. В нём и мысли не возникало, что без Эверетт, без его милой, нежной девочки, и жизнь - не жизнь. Без неё иначе билось сердце, солнце было тускнее. Всё было не так и не то, и... Теодор сделал глубокий вдох и выдох. Ничего, у него есть шанс всё исправит и он не упустит его.
Тепло её тела манило к себе - Фонтейн не выпускал её из рук даже во сне, а потому когда она проснулась, заворочалась совсем рядом с ним, проснулся за ней следом. - Доброе утро, - его губы растянулись в улыбке, он потянулся к ней и коснулся мягких волос щекой. Щекотно и приятно одновременно. - Нет, недавно, - покрываясь мурашками от её прикосновения, Тео тихо застонал и рассмеялся. - Вы опять соблазняете меня, леди Фарлоу? Вам не хватило ночи? - его тихий смех медленно, но верно сошел на нет, стоило ему увидеть тревогу в её глазах. О, он прекрасно понимал Эвер и разделял её чувства. Только насчёт матери не переживал, ему, на удивление, было плевать на её реакцию. Вот так, за один вечер, он каким-то образом сумел избавиться от её влияния, даже самому интересно, как. Гораздо сложнее дело обстояло с Генри. Она не была плохим человеком, она ему даже нравилась, и бросить её за месяц до свадьбы. можно сказать, перед алтарем - это значит подставить её, испортить репутацию. И её отец ему этого точно не простит. Тео сел на постели и усмехнулся, подтянув к себе ноги и уложив на колени предплечья. - Не отравит и не закопает, - Тео с нежностью смотрит в эти её встревоженные глаза. - Она пригласила тебя не просто так. Видимо, встретив тебя на открытии того ресторана, поняла, что была не права. Или её задушила жаба - отдавать такую прекрасную невесту в руки этого неотесанного парня, - он имел в виду Скаррса, и хотел даже выразиться куда круче и жестче, но потом вспомнил, как о нём отзывалась сама Эверетт, и понял, что он ей дорог. Это было неприятно, как минимум,но думать о том. что она наверняка с ним спала, означало испортить себе настроение окончательно. Теодор никогда не был ревнивцем, но тут было всё настолько очевидно, что даже спрашивать не нужно было. - Знаешь, я пойду сейчас с ней поговорю. - он решительно откинул одеяло, встал с постели и принялся одеваться. На замечания Эвер о том, что сейчас это может быть неуместно, он лишь отмахивался. - Послушай, неуместно было её когда-то слушать и поступать так, как она хочет. Я люблю тебя, Эвер, - он сел обратно на постель, в расстегнутых брюках, в рубашке нараспашку, взял её руки в свои и поднес к губам. - И сейчас я так счастлив, что готов пойти против всего мира, если он встанет у меня на пути, - он рассмеялся, потянулся к девушке, повалил её и подмял под собой.  Его сборы на очную ставку с Маргарет растянулись еще на целый час, за который сама Маргарет, ничего не слыша, но уже понимая, что творилось в комнате сына, не находила себе места. Вчера она была зла, уже сегодня - нет. Она понимала, что Эвер - лучшая кандидатура для её сына, но её вольный образ жизни, несговорчивый, слишком уже горделивый, характер, сумели поставить миссис Фонтейн против неё. И тогда, видя, как сын её любит, ей самой ничего не оставалось делать, как нацепить на него тот чертов браслет, который подчинял волю. Маргарет сначала радовалась - всё шло так, как хотелось именно ей. Она даже новую невесту подыскала ему, Генриетту Одли, дочь Дорана Одли, того самого... но и она ей быстро разонравилась. Видимо, миссис Фонтейн потеряла нюх, раз во второй раз её выбор даёт осечку. Генри оказалась своенравной, слишком холодной и закрытой. И недавние события подтвердили её опасения: она не любила её сына, а что может быть хуже такой жены?! Именно поэтому она точно решила свести Эвер и Тео обратно.
Звуки шагов по лестнице, торопливые, громкие - Маргарет обернулась, заламывая руки.
- Тео, я..
- Молчи, мама, дай сказать, - истончающий абсолютное счастье, радостный, свежий, даже как будто помолодевший Теодор выставил руку перед собой, как бы предупреждая споры матери, - Я люблю Эвер. Свадьбы не будет, ясно? Сейчас я отправлюсь к Генриетте и всё ей скажу. А ты, будь добра, будь... добра, - он усмехнулся из-за каламбура, - В общем, не обижай Эверетт, ясно? Если узнаю о подобном, то ты меня больше не увидишь. - эта угроза прозвучала так легко и буднично, что его мать даже не сразу уловила смысл фразы. А когда уловила, сына рядом уже не было.

Генриетта, наверное, сто раз за эту ночь призналась Маркусу в любви. Она постепенно восполняла пробелы между ними, отвечала на то, что оставалось без ответа слишком долго. Маркус был невероятно нежен и ласков, и ей так не хотелось, чтобы утро наступало, что она уснула у него на груди лишь под самое утро, когда солнечные лучи уже пробрались через тонкую полоску горизонта и обдали небо ярко-розовой палитрой. Ей не снилось ничего, что даже удивительно, но спалось так сладко и крепко, что она не сразу услышала голоса внизу. - Вот чёрт, - сонно пробубнила девушка, кое-как усаживаясь на постели. Лежать на груди Маркуса, перекинув через него руку было гораздо приятнее, чем разгребать грядущие последствия от подобного поступка. Сначала она подумала, что её зовет отец. Потом прислушалась, нет. - Тео? - Генри, честно сказать, удивилась. - Ладно, оно и к лучшему, - улыбнулась Оддли и откинула одеяло. - Никуда не уходи, я скоро, ладно? Только скажу ему, что свадьбы не будет и вернусь.
Накинув на голое тело халат-кимоно темно-коричневого цвета, Генриетта всё же не удержалась, с опорой на постель колено и ладонью наклонилась над Скаррсом и поцеловала его. - Я люблю тебя, - вновь прозвучало это признание её шепотом у самых губ. Девушка коснулась его кончика носа своим и скрылась за дверями комнаты.
Идя по лестнице, она репетировала речь, но она всё равно выходила не очень. Самым верным решением было сказать тупо правду, как есть, без приукрашиваний и фантазии. Теодор был чем-то взволнован, нарезал круги по гостиной, а когда увидел Генри, как-то странно разулыбался. - Твой отец не дома?
- Нет, - покачала она головой. складывая руки на груди, - А что такое?
- Да так... хотел поговорить с ним, - Теодор почесал затылок, вдохнул и на выдохе выпалил: - Я не люблю тебя.
Повисал пауза. Генри вскинула бровкой, как-то странно оглядела бывшего будущего мужа. - Так...
- И свадьбы не будет. Я люблю другую. Прости, Генри. Правда. Ты... ты замечательная, - он рванул к ней, коснулся её плеча, потрепал, будто перед ним стояла на его бывшая, а закадычный друг. Генри молчала. Он шутит? Прикалывается? Не может же быть всё так отлично!
- Знаешь, Тео... - она аккуратно сняла его руку с себя, хмыкнула, - Я тоже тебя не люблю. И тоже хотела отменить свадьбу. Так что... поздравляю тебя, - Генри протянула ему ладонь для рукопожатия, - Маргарет знает?
- О да, - Тео рассмеялся, пожал руку девушки, - Но я не успел собрать все комментарии, сразу же к тебе поспешил. Черт, Генри, у меня словно камень с души свалился...
- Верю, - она улыбнулась, вполне, кстати, искренне. - Ладно, мне пора. Отцу я сама скажу, не волнуйся. Он поймёт, я уверена.
Уже около комнаты Генриетта позволила себе радостную улыбку. Судьба наконец-то перестала издеваться над ними и преподнесла настоящий подарок.
- Ты не поверишь, - с порога начала Генри и, оставляя дверь открытой, прошла в комнату, упала на кровать, - Свадьбы не будет и Тео этому даже рад.Ты можешь себе это представить?
Она - нет. Внутри всё дрожало от страха и радости одновременно. Как отреагирует на всё это отец? Да плевать, наверное. Она взрослая девочка и хочет любить и быть любимой, разве это преступление.

Тео окрылен. Тео счастлив. Какая удача, Мерлин всемогущий! А ведь он столько успел себе уже напридумать, и аргументы подобрал, и слова извинений... Как же он переживал, что своим решением разобьёт её сердце, пускай и такое холодное, скромное, спокойное, но сердце. Так или иначе Генриетта была ему дорога, и он совсем не хотел ставить её в неудобное положение ни перед отцом, ни перед всем магическим сообществом, в которое она была всё таки вхожа. Теодор понимал, что отмена свадьбы за месяц до её свершения - это, как минимум, почва для неприятных слухов. Наверняка ему достанутся сами мерзкие из них, да и пускай! С должности его не снимут, а если и снимут, то он найдёт, чем себя занять. Главное было другое - Эвер. Она будет рядом, наконец-то они будут вместе. Этот год был настоящим мучением, и как же странно, что проживая его он этого не замечал. Тоска серой поволокой окутала каждый из его дней, но находясь внутри он был словно заморожен, ничего не чувствовал, а просто верил - ему нужна Генриетта. Зачем? Если он не любил её. И подходя к дому матери Фонтейн твёрдо решил в этом разобраться, ведь теперь ему некуда было торопиться, все главные слова были сказаны, все важные дела - сделаны.
Еще в прихожей он услышал дуэт голосов. Нахмурился, неужели его мать решила и сюда влезть, не дожидаясь его появления? Бедная Эверетт, она ведь так переживала о предстоящем разговоре с миссис Фонтейн, а он совсем не предал этому значения. В конечном счете, действительно, что она могла сделать против неё? Отравить? Смешно! Когда твой сын судья Визегамота, едва ли такое деяние останется в тени. Тео снимает пиджак, перекидывает его через руку, медленно входит в гостиную и застает обрывок фразу Фарлоу.
- Сами мне расскажете - что? - его улыбка, вот она, всё еще играет на его губах. Он легко подходит к Эвер, наклоняется к её макушке, оставляя поцелуй, тонущий в аромате её волос. Он сделал так специально, чтобы показать матери - его решение твердо и обсуждению не подлежеит, поэтому что бы она сейчас не сказала, это не повлияет на дальнейшее развитие событий. - Так что ты мне хотела сказать? - мужчина вешает пиджак на спинку стула, опирается на неё, немного испытующе глядя на Маргарет. Чёрт, а ведь он сразу и не заметил, что она плакала. Его взгляд постепенно чернеет, губы напряженно вытягиваются в линию. Мать молчит, да сколько же можно?
- Я... - наконец, её губы распахиваются, она растерянно, немного раздраженно и напугано одновременно переводит свой взгляд с Эвер на Тео и обратно. Его начинает это бесить, будто сейчас на него свалится какая-то такая ужасная тайна, что погребет под собой весь мир.
- Ну что за министерские тайны, мама? Говори уже. И, я надеюсь, ты же понимаешь, что твои слова не изменят моего решения? Свадьбы не будет, я обговорил это с Генриеттой, она, кажется, даже рада была такому исходу, - он оборачивается на Эвер, - Да что с вами такое?!
- Где твой браслет? - внезапный вопрос. Теодор вновь смотрит на мать, потом растерянно - на своё запястье, - А, порвался вчера случайно. Я соберу бусины и починю, не переживай.
- Не надо! - Маргарет поднимает из-за стола так резко, что стул позади неё падает. Тео выпрямляется. Кажется, всё самое плохое, о чём он думал, пока ждал хоть какого-нибудь ответа от неё, вполне реально. Выражение его лица теперь - знак для неё, он больше не намерен шутить и вести праздные беседы. Если она не скажет сейчас, то он, не гнушаясь, просто вольет сыворотку правды в её виски и заставит выпить.
- Он... он был зачарован, - потупив взгляд вниз, тихо произнесла Маргарет. -  Что? - он не поверил своим ушам, - Он был зачарован! - уже громче повторила она.
Повисло молчание. Его ладонь, что всё еще покоилась на спинке стула, сжала её так, что пиджак под его пальцами пошел рябью.
- Я не совсем понимаю, на что он был зачарован? Это артефакт, мама?
- Да, артефакт. Прости меня, сынок, прости! Я... я так переживала за тебя, за твою жизнь, судьбу, карьеру, что решилась на этот шаг! Я... - она поспешно обошла стол, и это стало её ошибкой. Теодор попятился, будто от прокаженной. Кажется, в его голове сложилось два и два.
- Ты... ты заставила меня бросить Эвер? - голос сел из-за урагана внутри, что подпирал ему глотку. - Скажи, что нет. Пока не поздно, скажи.
- Я... подарила тебе браслет, подчиняющий волю. Несмотря на твои чувства к Эвер, ты не мог противоречить моим просьбам. Мне так жаль, о, мне та кжаль, прости... - слова миссис Фонтейн утонули в новом отчаянном плаче. Теодор смотрел на неё, на её истерику, не веря в услышанное. Его губы искривились в приступе ярости, мир померк.
- Да как ты могла... Как ты могла?! - он хватает стул и швыряет его в сторону. Тео дышит тяжело, шумно, порой из груди вырывается утробный рык.  - Ты... ты просто превзошла себя, МАМА, - усмешка, - Идеальная схема для восстановления порядка, МАМА? Ведь только ты знаешь, как лучше для меня, да, МАМА?!
Он пятится, забывая, что рядом Эвер. Он забывает вообще обо всем, в голове пульсирует лишь одна мысль - прочь. И он, разворачиваясь, размашистым шагом идёт к лестнице, вбегает на второй этаж, в свою комнату, и уже там, закрыв дверь, кричит, не зная, как еще излить всю свою злость, боль, ненависть к этой женщине, что едва не разрушила то, что так хотела спасти.