Застегивая выглаженную с иголочки белую рубашку на последнюю пуговицу, накидывая на шею петлю чернильного галстука, который тут же подтянулся аккуратным узлом, и просовывая кисти в рукава черного пиджака, Фрэнк стоял перед высоким зеркалом в собственной спальне и собирал себя на, пожалуй, одно из самых неприятных событий светского круга – на похороны. Он уже не раз был на подобных мероприятиях – люди умирали, это было неизбежно, однако всякий раз подобный опыт горьким послевкусием болтался на языке, тупой болью отзываясь в недрах грудной клетки.

Причин потерь, особенно тогда, когда воздух в стране ощутимо вибрировал, было не мало. Но в то время, когда люди погибали от болезней, от направленных их сторону чар или ввиду старости (что для магов хоть и было редкостью, но случалось), Агнес Розье, на чьи похороны были приглашены в этот летний день Лонгботтомы, просто уснула и не проснулась. Ходил грязный слушок, что супруга дядюшки – матушкиного брата – выпила целый флакон яда до того, как написала прощальную записку и отошла ко сну, но правдивы были эти данные или нет, шатен не знал. А то, в чем Фрэнсис наверняка не был уверен – он не анализировал и не рассматривал, предпочитая отталкиваться от фактов, а не от всякого рода неподтвержденных, сомнительных сведений.

- Ты готов? – дверь в спальню молодого человека была гостеприимно распахнута и на пороге комнаты появился Сайрус, четко-отлаженным движением поправляющий лацкан своего строгого угольного пиджака. Черный – цвет скорби, сдержанный и сухой. Он универсален и чопорен, подходит для любого события, начиная с дня рождения и заканчивая похоронами; для любой работы – от преподавательской деятельности и до службы в Аврорате. Но как сильно отличался тот черный, что сопровождал стажера ДОМ в Министерстве и тот, в который он был облачен сейчас, готовясь отправить на чужие похороны – буквально «небо» и «земля».

- Так точно, сэр! – автоматически отчеканил Фрэнк, выпрямляя спину и тут же расслабился, заметив в отражении зеркала отцовскую широкую улыбку. – То есть да, отец, я готов, - бывший гриффиндорец обернулся, дернув уголками губ. Он еще не научился в полной мере отделять работу от жизни, переключаться по щелчку пальцев между обыденностью и извечной министерской субординацией. Он достигнет этого уровня владения собой чуть позже: через два, три, пять месяцев, или через год. А пока, встречаясь с главой рода в столовой за завтраком, отвечая на ряд его вопросов во время семейного ужина или, что чаще, заводя диалог с отцом в стенах штаб-квартиры, шатен невольно превращал обычное общение с Сайрусом в ряд четких, строгих, выверенных до дюйма предложений. Старший аврор подыгрывал, а Фрэнк на практике учился замечать то, как он себя ведет, исправляя на полуслове или полу жесте. Но основная сложность была в том, что шкура «аврора», в которую облачался старший Лонгботтом, была куда лучше и понятнее стажёру ДОМП, чем шкура «отца», знакомая с детства. – Матушка собралась?

- Да, можем отправляться.

Покидая спальню вслед за отцом и спускаясь на первый этаж особняка, Фрэнсис вышел на крыльцо дома, думая о том, что черный, в общем-то, довольно универсальный цвет. Помимо того, что он скрывал изъяны, он без сомнений бросался в глаза на фоне пестрого разнообразия сезонов года, отделяя себя от них четко и безапелляционно. Лучи яркого июльского солнца танцевали на изумрудной листве окружившего особняк леса свой смеющийся танец. В девять утра воздух был душным и сухим, а в след за тем, как хлопок совместной аппарации отправил Лонгботтомов на юг Англии, к воротам поместья Розье, в нос ударила соленая морская свежесть, но сам воздух прохладнее не стал.

Позволив отцу и матушке скрасить светской беседой времяпровождение старшего Розье, шатен решил немного прогуляться по первому этаже поместья, старательно избегая ту гостиную, из который вырывались звуки плача и неправдоподобных страданий. Как и всегда в высшим чистокровном обществе, искренность была растяжимым понятием, но, соблюдая формальную тактичность и сдержанность, Фрэнк не позволял своим мыслям и выводам уйти куда-то дальше его собственной головы.

В зале прощаний было довольно тихо, в отличие от остальных кусочков дома. Младший Лонгботтом не спешил сюда идти, но, заметив знакомую фигуру долговязого юноши, свернул в дверную арку, медленно приближаясь к камину, у которого разместился перламутрово-жемчужный, точно иллюстрация из старинной магловской сказки, гроб. Услышав шаги, Эван обернулся, встречаясь взглядом со старшим двоюродным братом.

- Она не выглядит мертвой, потому что твой отец заплатил за это, вот и все, - шатен приблизился к гробу, поравнявшись с младшим кузеном. Взгляд его скользнул по Агнес – та действительно выглядела не более, чем спящей. Но вся эта восковая, «бальзамическая» красота была обманом, как и сладкий запах цветов, витающий в воздухе. – Думаю, ему не хочется верить, что она мертва, не хочется этого видеть, - молодой человек плохо знал супругу дяди и судить о том, чего старшему Розье хотелось, а чего – нет, было довольно опрометчивым решением. Однако в одном они с Эваном были солидарны: высший свет пестрил лицемерами, вот только все старательно делали вид, что это нормально. – Иногда самообман – это все, что остается. Не все умеют «похоронить и забыть». Многие носят с собой потери годами.

Любая смерть – трагедия, независимо от того, чьи струны души она трогает, а чьи не задевает даже в мыслях. Однако, базовые соболезнования, заученные до запятой в интонации, Эвану были не нужны. И Фрэнк промолчал, не отводя взгляд от спокойного лица мертвой женщины, так отличающегося от всех тех лиц, которые ему ранее уже приходилось видеть в стенах больничного морга или на местах притуплений, куда его – стажёра – вопреки регламенту брал с собой Муди.

- Ну, знаешь, волосы - не жизнь, их можно и перекрасить… - зачем-то добавил шатен, слегка пожимая плечами.

Фрэнк слушал молча, не перебивая, но и не сводя спокойного, немного печального взгляда с Агнес, «мирно спящей» в красивом гробу. В груди юноши не было горя или глубокой тоски, лишь вынужденная скорбь и сочувствие - базовые нормы этикеты внутри того общества, в рамках которого он был воспитан. И лишь когда Эван договорил и в зале воцарилась [тишина], нарушаемая лишь глухими рыданиями из соседней гостиной, шатен поднял глаза на кузена. Не имело смысла спорить с ним о сущности дяди. Старший Розье мало общался с племянниками, но создавал впечатление человека из гранита и стали, с деньгами, в которых он не знал нужды. Он водрузил на свои плечи бразды управления родом, когда мамин отец ушел из жизни, а теперь и вовсе взялся за самостоятельное воспитание двоих сыновей. Лонгботтому младшему не в чем было его обвинять, не за что судить, а значит и соглашаться с Эваном было незачем.

- Да, но возможно, нам это и не надо понимать, - тихо отозвался Фрэнсис. Тема самообмана была сложной для дискуссии, там напрочь отсутствовал логика, передавшая бразды правления нестабильным эмоциям. Люди прятались от горькой правды в иллюзиях, стараясь сохранить то малое, что еще могли - внешнюю оболочку, фасад, красивую обертку. И не важно, что за этой декорацией была пустота. - Быть может, твой отец платит за этот «фасад» не для себя. Не думал об этом? Или не только для себя. Подобная иллюзия нужна в первую очередь тем, кому не на что опереться. Чтобы пережить этот день, - скользнув глазами по безупречному лицу в гробу, поднял взгляд на кузена, легко пожимая плечами. Смерть была потерей, как ты нее не посмотри. Потерей человека; потерей смысла; потерей себя. И каждый, в меру характера, справлялся с этим по-своему. - Люди заставляют себя верить в приукрашенное это, - кивнул на усопшую, - не чтобы страдать, как ты говоришь, а чтобы отсрочить чувство страдания. Нет, они само собой рыдают, давая эмоциям выход, но не для того, чтобы усугубить боль внутри себя, а чтобы выпустить ее, - шатен уже видел чужую смерть и ему казался, что он ее понимает. Не принимает близко к себе, не пропускает через себя и не растворяется в ней, а просто понимает - воображает ту пустота, что поглощает страдающих, и слышит ее потусторонние вопли. Не всем это было дано. Однако, умение ставить себя на место других и смотреть на ситуацию со всех возможных позиций - один из базовых навыков, которым учат стажёров в Аврорате. А Фрэнк знал, что учился он хорошо. - С тобой все так, Эван. Тебе не обязательно это понимать, - обычная констатация факта. - Иногда легче принять ритуал, чем сражаться с ним. Особенно сегодня.

Заметив, как губы Эвана после фразы о брюнетках сложились в холодной, совершенно недетской усмешке, Фрэнк не ответил ничего. Вместо этого он проследил глазами за взглядом кузена, обращенного на медленно заполняющую зал родню. Люди рассаживались по своим места и будущий аврор последовал их примеру, занимая место рядом с родителями во втором ряду. Выбор цвета волос, на котором брат сделал акцент, так и остался парню непонятен - странная тема для спора. Как будто в пигментном цвете шевелюры заключается вся суть человека.

Церемония прошла сдержанно и тихо. Желающих выйти к гробу и сказать пару слов от себя, про Агнес, так и не нашлось. Все взрослые женщины и мужчины сидели на мягкий, винтажных стульях и чего-то ждали. Возможно - обеда, обещанного после погребения, возможно - слов бывшего супруга усопшей. Но старший Розье, как и большинство присутствующих в зале гостей, от комментариев воздержался. И лишь в конце процедуры прощания, когда необходимое время молчания было соблюдено и волшебники начали медленно пониматься со стульев, планируя покинуть поместье и двинуться к склепу, тишину зала порвало собой крик, [эхом] прокатившийся под сводами зала.

- Это все из-за них! Вы убили мою сестру!! - в ее дрожащем голосе и заплаканных глаза было так много истерической боли, что Фрэнку, признаться, стало немного не по себе; немного неловко. Он не вздрогнул, нет, даже не нахмурился, лишь сжал губы и расправил напрягшиеся мышцы спины. Взгляд шатена мгновенное оценил обстановку: рыдающая женщина, рвущаяся к вдовцу, родственники, пытающиеся ее удержать и успокоить, каменные профили Френка и Эвана, испуганный Феликс.

Лонгботтом-младший видел, как кузен заслонил собой младшего брата. Жест был почти инстинктивным, [защитным]. И в этом движении молодой человек заметил крохотную трещину в той безэмоциональной броне, которой блондин прикрывался в их раннем разговоре. Это было не вселенское равнодушие - избирательное. Феликс был братом, своим. Своих - да, защитит. Чужих - выбросит за борт. В этом была разница между ними, тонкой нитью ползущая с самого раннего, общего детства: в расстановке приоритетов и разделении мир на две метафорических «стороны». Как будущий аврор, Фрэнсису не мог позволить себе подобного поведения. Его цель была защита всех, без исключения. В то время как Эван, стоящий рядом с отцом, с ледяных, жгучим презрением буравил сестру Агнес и всех приустающих своим светлым взглядом. В его глазах они были не больше и не меньше насекомых.

Когда же даму успокоили, гости наконец-то вышли из поместье и процессия двинулась под [золотыми] лучами солнца к склепу. Вся дорога прошла в натянутом, траурном молчании, а когда каменная усыпальница приняла в свое объятия очередного «жителя», Фрэнк лишь коротко вздохнул. День еще не достиг своего апогея, светское мероприятие еще не было официально завершено и распущено, а он уже немного выдохся от всей этой показухи, скандалов и напряженных взглядов, витающих в воздухе.

Стоя рядом с кузеном у склепа и следя за тем, как двери его медленно закрываются, запечатанные магией распорядителя, шатену услышал реплику Эвана, брошенную вскользь: про бальзамирование и его бесполезностью. Прямо сейчас, на этом самом месте и в это самое время, парень не мог с ним не согласиться - вся эта тщательно выстроенная иллюзия казалась особенно жестокой и бессмысленной, когда гроб навеки скрылся за каменной дверью - спрятанный в [вакууме] тишины и темноты. Однако, подобная [хрупкая] иллюзия была необходима, чтобы мир не рассыпался в прах; чтобы люди не ослепли, пораженный голой, рваной правдой, выедающей глаза; чтобы был смягчающий буфер, тормозящий истерики; чтобы, вопреки суровому циклу жизни, имеющему не только начало, но и скоропостижный конец, сохранилась та добрая [память], которая согреет душу.

Провожая глазами Феликса, выдавшего ругательство в адрес брата, Фрэнк тихо усмехнулся. Если с блондином они еще хоть как-то взаимодействовали, учитывая небольшую разницу в возраста и общие детские годы, но младший кузен был для будущего аврора чем-то непонятным и малознакомым, базирующемся на уровне сухих приветствий и прощаний.

- Затянулся, - коротко отозвался Лонгботтом, а затем выпрямился, делая шаг вперед - в сторону поместья. Солнце било в макушку, подогревая темные волосы, а черный траурный пиджак стал ощутимо горячим. Двигаясь медленно, продолжил мысль: - Кто-то может считать весь этот ритуал пустым. Кто-то - необходимостью. Правы оба. Право на свое мнение имеет каждый, - не существовало в этом сером мире одной - единой и нерушимой истины. Фрэнк это понимал, но понимал ли Эван? Хотя, едва переступив школьный порог, Фрэнсис, кажется, тоже делил все на чёрное и белое - по наитию, из детской привычки. Ведь так было проще: разбить на две половины, приписывая каждой из них удобный шаблон. - Но, позволь спросить про сестру Агнес. Это разово? Или она всегда была склонна к истерикам? - вопрос был не из праздного любопытства. Крик «вы убили мою сестру» до сих пор висел в воздухе тяжелым, обвинительным грузом. Будучи стажёром в Аврорате, Лонгботтом научился отделять эмоции от фактов, но будучи членом семьи, не мог просто взять - и отмахнуться от этого инцидента. Особенно тогда, когда столь резкие слова были брошены в лицо его дяде и брату. А те, в свою очередь, просто взяли - и промолчали, подкидывая почву для сомнительных размышлений. - Нас, помимо прочего, - подразумевая ДОМП, - учат, что молчание можно по-разному трактовать. Особенно когда звучат такие, конкретные обвинения, - слегка склонил голову, поглядывая на брата. - Это просто любопытство, с профессиональной точки зрения.