Я убил её.
Простая фраза, три слова, а сколько боли. Она просачивается сквозь каждую букву кровью Евы, ручейками стекающей по чёрным камням. Казалось, в тот момент весь мир умолк, ветер замер, перестав дуть одновременно со всех сторон. Лест не дышал и почти ничего не видел кроме её бледного обескровленного лица. Высокие склу, покрытые ссадинами, большие глаза. скрытые сейчас сомкнутыми веками. Густые ресницы, линия бровей... где-то говорилось, чтобы избежать панической атаки надо заставлять себя сосредотачиваться на мелочах, подмечать что-то такое специально, чтобы обмануть мозг лишней рабой и вывести его из аварийного режима. Селестен же был на пороге безумия, и он инстинктивно цеплялся взглядом за каждую черточку на её лице, за то, как спутались её волосы, как слиплись пряди у виска из-за темной крови. Он пытался оттереть их - безрезультатно, лишь еще сильнее размазал. Он пытался поправить её волосы, что из-за влаги приняли на себя завиток, но дрожащие руки ничего не позволяли сделать нормально. Его тело не слушалось, его словно било током, тем самым, которым он совсем недавно бил Дорана. Его трясло от единственной свербящей мысли в его голове - я убил её. Эхом вторил и смех Дорана - ты убил её, убил, ты... Лест хотел воскликнуть "ЗАТКНИСЬ", но он не мог, горло сжалось судорогой. Что-то горячее внезапно скатилось по щекам, и Лест не обратил на это никакого внимания, он всё смотрел и смотрел на Еву, на прозрачные капли на её худых щеках - откуда только они взялись, - на расслабленные, чуть приоткрытые губы. Господи, он только недавно их целовал, и больше никогда-никогда этого не сделает... Мир исчезал вслед за жизнью Евы. Солнце меркло, вода замерзала, погружая все свои недра в небытие. Лест качнулся влево, вправо, как маятник, потом вновь влево и вправо, грудно стон сорвался с губ. Он кричал сначала тихо и низко. затем всё громче и громче, пока сам не оглох. Бесконечная песнь боли, ужаса, страха, одна нота и красной линией - три слова в ней. Я УБИЛ ЕЁ.
- Хэй, Лест, ты опять кричишь, - Оливер потрепал брата по плечу в попытке разбудить. Лест подскочил на крови под аккомпанемент скрипучих пружин. Вокруг было темно, ночь. Фосфорицирующие стрелки часов на столе, да тусклый ночник у кровати Лива - вот единственные источники освещения. На самом деле, это было настоящей удачей, на которую Одли даже не рассчитывал. Оставив Еву в Мунго и заручившись словом принимающего колдомедика о том, что Ева будет жить, Лест исчез. Он целых пять минут думал, что убил её, и этого оказалось достаточно, чтобы принять решение стереть себя из её возрожденной жизни навсегда. Он опасен не меньше, чем Доран, только тот совсем слетел с катушек. а Лест еще держится. Разница невелика, на самом деле, это было делом времени - Селестен знал это. И не хотел больше причинять боль Ландау. н не хотел, чтобы она видела его таким, звероподобным, жестоким, тупым, не слышащим никого и ничего кроме собственной жажды крови. Странно, но он прекрасно помнил те ощущения, что накрыли его в тот миг, когда он увидел раненную Еву на утесе. Сознание как будто бы отключилось, но Селестен продолжал наблюдать за собой со стороны. Тело тоже ему больше не подчинялось и он словно был заперт в тюрьме без права выйти. Ему было холодно, страшно, а еще очень больно - он видел, как нечто в нём без жалости и без морали отшвырнуло девушку на камни, и его истошный крик внутри, наверное, только он и смог пробудить самого себя.
- Прости, - просипел Лест и спустил ноги на деревянный пол. Здесь было холодно, поэтому все спали кто в чём. Свитера, теплые штаны, даже куртки... Здесь - это на станции в Кэррике, где такие же энтузиасты, как и его брат Оливер, в полной изоляции от всего остального мира изучали огромных буревестников. Один огромный дом, больше похожий на сарай, куча подсобных домишек, маггловский джип, что работал на честном слове и заклинании "мобиле", и никого вокруг на несколько миль. Три смотрителя, Селестен и буревестники. А еще холод, морось и темнота, которых Лест даже не чувствовал из-за литров огненной воды в нём. Лест был тут уже три дня, и протекали они одинаково: он просыпался, пил, засыпал, снова просыпался, пил, засыпал. Только алкоголь хоть на мгновение отключал в нём источник ноющей боли, ставил на паузу диафильмы, в которых Ева истекала кровью на его руках, а Доран, истончая яд, плевался своим хохотом ему в лицо. Правда, потом всё вновь в нём оживало: сны не давали ему покоя, возвращая в тот день, из которого он так отчаянно пытался убежать.
- Ты куда? - заплаканная, запыхавшаяся Френ стояла в приемном покое Мунго и искала Джона. Патрик и Маркус уже поступили, вот Ева с Лестом тоже, а вот Доу нигде не было. Лест застал её случайно, просто потому что аппарировать из палаты нельзя - здесь работали лишь каминные порталы, а ему было всё равно как и когда, лишь бы побыстрее и подальше. Чем дольше он оставался рядом с Евой, даже не видя её, но зная, что вот она, через пару метров, тем сложнее ему было уходить. А уходить было нужно, просто катастрофически нужно. Жить вдалеке от неё, зная, что она в порядке, не так уж больно. если задуматься.
- Я ухожу, - бесцветным, севшим голосом ответил Лест и отвел глаза. - Побудешь с ней, когда она очнется? Пожалуйста, - его голос надломился, ему пришлось откашляться и искоса глянуть на Френсис. Та с сомнением нахмурилась, явно в желании запротестовать, но Лест сейчас не был похож на человека, способного шутить шутки или идти на попятную. Она кивнула и дотронулась до его руки. Она горела огнем. Никак жар? - Так... куда ты?
- К Оливеру. Нет, - поспешно добавил Одли, - он не связывался со мной уже пару лет, у меня есть только последний адрес, с которого он отправлял письмо. Мне нужно... побыть одному, Френ. Я... в общем, поклянись, что не станете меня искать.
Ей пришлось исполнить его просьбу, потому что иначе бы он от неё не отстал.  Его безумный взгляд постоянно блуждал от одного предмета к другому, не способный сконцентрироваться на чём-то одном. Лест не был похож на себя, а скорее напоминал... умалишенного с верхних этажей этой лечебницы. Именно поэтому Френ не стала ни перечить ему, ни пытаться остановить - взрослый мальчик. раз он сказал, что ему нужно уйти, значит. нужно уйти. Еву только жалко - она смотрелась такой счастливой, когда Селестен при всех попросил её руки...

- Лест, ну так просто невозможно, - той же ночью они с Оливером стояли на ступеньках дома, кутались в одеяло и курили самокрутки. Лестена била крупная дрожь и уже не от пережитого стресса, а от похмелья и холода. Под его глазами - черные тени, щеки заросли бородой, а густой запах перегара и немытого тела заполонил всё пространство вокруг него. - Нет, я всё понимаю, и не гоню тебя, но... чёрт, Лест. Ты либо переставай бухать и возьми себя в руки, либо я тебя пристрою в другое место. Заебал. Я на станции на холмах два  дня без сна, прихожу сюда на сутки чтобы выспаться, но не могу, потому что ты либо кричишь во сне, либо орёшь, словив белку.
Оливера почти не тронула новость о смерти отца и матери. Кстати, Леста смерть отца тоже не тронула, но на то были свои причины. Ему было лишь ужасно жаль Генри. Не она должна была это сделать, не на её плечи должна была лечь ответственность за это. Хрупкая, нежная, маленькая сестренка. Спасла в итоге всех, кроме себя. А Оливер просто слишком долго прожил вне общества, вне семьи, чтобы связи с ними просто высохли и отвалились как рудиментарные отростки. Даром что не забыл вообще, что у него есть брат.
- Я тебя понял, - Лест затянулся в последний раз и щелчком из пальцев отправил окурок в темноту, - Я тогда пойду.
- Н, куда ты пойдёшь то, ты и мест здешних не знаешь, да и вообще... - Оливер явно сожалел, что принял у себя его, а теперь сожалел, что вынужден, получается, выгонять собственного брата не пойми куда. - Слушай, тут в километре есть поселение небольшое, Арднахейн, рыбацкая деревушка, четыре дома и пять человек. Давай туда? Там старик один живёт, рыбак, Келлах его зовут, как раз помощника ищет... он нам рыбу каждую субботу привозит на телеге, жаловался. Хорошо? - он взял брата за плечи и заглянул в глаза. Они были одного роста, но если Селестен был широкоплечим и статным, то Оливер был худым и сутулым, словно сливающимся со здешними соснами и елями.
- Хорошо, - согласно кивает Лест. Ему всё равно. Лишь бы убежать и забыть дорогу обратно. Он аккуратно высвобождает свои плечи от рук младшего брата и оборачивается на дверь. Здесь не было электричества, здесь почти не пользовались магией. Свечи были расставлены по столам и полкам - единственный источник света в затянувшейся ночи. Лест смотрел на дрожащее пламя, оранжевое, желтое и думал, что он - воск, что стекал по телу свечки вниз, застывал в неправильной форме капли и умирал, нелепо, быстротечно. Бестолково. Раньше Селестен знал, зачем живет. Теперь же спрашивал себя, почему живёт всё еще.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-21 19:35:45)

- А с ним всё нормально? - Келлах смотрел на широкую спину Селестена, что стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы и раскуривая сигарету одними губами. Здесь было красиво и едва он вышел из алкогольного угара, смог это по достоинству оценить. Всё серое, безликое, но такое... масштабное. Если небо, то низкое, тяжелое, если ветер - то до костей. Он так быстро сбегал от видений о том роковом утёсе, что в итоге пришел к почти такому же антуражу, только камни тут были почти белыми, а не черными, да и волны поспокойнее, здесь была всё-таки бухта. Лестен затянулся и выпустил носом дым. За эти дни, проведенные на станции, он так и не смог забыть обо всём, что с ним произошло. Реальность возвращалась к нему кошмарами, раскалывающейся от приступа боли головой, сухостью во рту и тремором в руках. Два дня назад выпивка закончилась и Лест, не зная, куда себя деть, и вовсе перестал спать. Сейчас он был похож на болотного духа или лешего из какой-нибудь не самой доброй сказки, потому вопрос Келлаха не вызвал в Оливере ничего, кроме волны понимания.
- Нормально, - Лив хмурился, вглядываясь совсем не в Селестена, а куда-то в горизонт. - Тучи идут, снова снегом накроет.
- Не, - старик отмахнулся, - Не будет снега, точно тебе говорю Ветер повоет и всё, как обычно. Так это... что мне с ним делать то?
- С кем? - Оливер не сразу понял, про что они говорят, - А, с братом моим? Да ничего, - он качнулся на пятках и почесал подбородок грязными узловатыми тонкими пальцами, - Пить ему не давай, работой загрузи, да и всё. Он нормальный тип, раньше... полицейским служил. Потом там у него кое-чего случилось, немного умом тронулся, - и, видя, удивленный, испуганный взгляд Келлаха, поспешил добавить: - Он не буйный, скорее даже наоборот, ты чего! Стал бы я тебе такую свинью подкладывать... ему просто нужно всё это переварить, пережить, понимаешь?
Оливер и не рассчитывал на радушный прием старика - сунул руку в карман стёганной жилетки, вытянул несколько купюр, сложенный пополам. - Месяц и я его заберу, окей?
- Я вам что, вытрезвитель что ли... - пробурчал Келл, но сквозь его кустистую бороду Оливер чётко разглядел улыбку. Старик был хорошим человеком, скромным, тихим, вредным самую малость, как раз в той степени, которая даже полезна каждому. Да и деньги любил, что говорить, в поселке особо ведь работы не было, кроме рыбалки да мастерской по починке лодок. Местные ездили на подработки в ближайшие крупные города, и Оливер не понимал, почему бы им вовсе не переехать, если там настоящая жопа с деньгами. Про Келлаха был разговор особый - он жил морем, он грезил им, да и куда старику в большой город? Приноровился местным рыбу поставлять, лодки чинить, да и молодец.
- Как его хоть зовут? А то он молчит, да молчит... немой? Хотя какой немой, он же, ты говоришь, полицейским был..
- Селестен его зовут, - Оливер сплюнул себе под ноги и фыркнул, - Просто дай ему работу и не лезь с расспросами, ладно? - его уже это начинало раздражать. Слишком много пляски вокруг лишь одной фигуры его братца. Пришел сюда, выпил все их запасы, пару тарелок разбил, всех тут перебудил, напугал своими криками... от птенцов буревестников и то проблем меньше, чем от этого тридцативосьмилетнего лба. Оливер был совсем не дурак, понимал, что рано или поздно к нему еще и Ева наведается, и хоть Лест бил себя пяткой в грудь, уверяя, что всем запретил распространяться о том, куда он делся, кто-то да проболтается. Та же Генри - слишком добрая душа. Боги, думал Оливер, какая же глупость, вот так бегать от самого себя. Что это может изменить? Ну тронулся ты умом, ну ложись в Мунго, изолируйся в палате с мягкими стенами, залей в себя литр умиротворяющего зелья, сделай хоть что-нибудь, вместо того чтобы бегать, страшась собственной тени. Конечно, ничего из этого Лив не озвучивал брату - не его дело, по сути. Он помог, чем смог, пристроил вот к старику на службу, на этом всё. И наконец-то он нормально поспит - подумав об этом, Оливер даже закатил блаженно глаза.

Селестен и правда молчал. В тишине ему было легче, плотно сжатые скулы будто бы выступали в роли замков, что сдерживали внутренний шторм и не позволяли ему вылиться наружу. Ему было плохо, муторно - внутри разрасталось чёрное пятно, клякса, и он чувствовал, как её темные щупальца обвивают каждую клеточку его тела. Еще немного и он перестанет видеть этот мир привычным, еще чуть-чуть и небо в его глазах окрасится чернильно-черным и для него, для Селестена Одли, всё будет закончено. Вдали от дома, от Евы сохраняться этот зыбкий баланс было проще, хоть и больнее. Сколько раз ему чудились её глаза - не сосчитать. Порой он ловил себя на мысли, что чувствует запах её духов, совсем рядом, будто она секунду назад была здесь. Иногда он слышал своё имя её голосом, она звала его, умоляла вернуться, и тогда Селестен просыпался, покрытый холодной испариной. Бесконечные круги ада при детальном рассмотрении оказались спиралями, уходящими далеко вниз, и Лест катился по ним, катился...
Арднахейн оказался не таким уж маленьким поселком, как о нём отзывался Оливер. Вполне себе живой организм, с чудными деревянными домиками, выкрашенными в красный, с небольшими огородиками, будто отвоеванными у скалистых склонов. Церквушка, магазинчик, что-то типа бара - Келлах вёз Селестена на повозке и комментировал всё, до чего мог дотянуться его глаз. Жители встречали Келла, улыбались ему и с подозрением косились на незнакомца - Лест не винил их за жесткий взгляд, понимал, как выглядит со стороны.
- Вот тут я живу, - он остановил повозку недалеко от берега, Лест, что успел замерзнуть, пока ехал, сжаться в один болезненный комок, кое-как слез на землю и прищурившись огляделся. Небольшой домик, веревки-паутинки, на которых сушились брюки, рыболовные сети развешаны по кривому забору,  и никого. ТИ-ШИ-НА. Лест прикрывает глаза, подставляя лицо холодным лучам солнца и ощущает, наконец, ту самую желанную тишину, по которой он так скучал. Внутри всё будто поставили на паузу, нет больше клокочущих звуков придушенной ярости, нет больше черноты, что с хлюпаньем поглощала один атом его тела за другим. Селестен делает глубокий вдох и выдох - он может это, боги, наконец-то может позволить себе дышать полной грудью, не боясь слететь с катушек вновь при неосторожном движении.
- Хорошо тут, - глухо отзывается он. Келлах вздрагивает с корзиной в руках, что пытался вытащить из телеги. - Хорошо, -  чуть помедлив отвечает он и медленно идет к дому. Селестен бредет за ним. Хорошо.

Его дни перестали быть бессмысленными. Не имея с собой вещей, он стал обладателем нескольких рубах и брюк из арсенала Келлаха. Как оказалось, он умеет чинить лодки. По крайней мере старик ничего ему не сказал, увидев, как тот, закатав рукава, лихо орудует молотком. Когда на третий день закончились поломанные лодки, которые стояли здесь больше месяца в ожидании ремонта, Келл забрал Леста с собой в море. В море ему понравилось еще больше. Так он и жил, просыпаясь на рассвете, забивая свои часы какими-то делами, по вечерам сидя со стариком в кресле на кривой веранде с сигаретой в руке и молча глядя за горизонт. Развлечений здесь особо не было, как и электричества, но это никак не смущало Одли - он, наконец, спал без снов, не мучался мыслями и лишь порой, на самом крае небытия, вновь видел её глаза, огонь её волос больше не разбавлялся карминно-красным отблеском крови. В его видениях Ева была жива и не рвала душу своим зовом. Она просто была рядом, пока Селестен окончательно не проваливался в сон.
Суббота. Келлах предлагал ему поехать с ним, но Лест предпочел остаться. Он сразу понял, почему ему так резко полегчало - здесь не было магии, и его безумию не от чего было подпитываться, потому оно уснуло. Не ушло не совсем, нет, Лестен чувствовал где-то на задворках своей души несоразмерную тяжесть, но сколько бы он не пытался себя спровоцировать, он оставался спокойным. Если бы он вернулся к Оливеру, всё бы в нём вновь всколыхнулось, и кто знает, справился бы он с безумие вновь или пал бы его жертвой окончательно. Днём он вышел наверх к поселку - миссис Морриган просила починить забор, Тетти из забавного домика, расписанного цветами, жаловалась на скрипучие ступеньки. Селестен стал частью Арднахейн так быстро, что и сам не заметил этого. Из угрюмого незнакомца он превратился в мастера на все руки, правда, такого же молчаливого и нелюдимого, но разве это ли важно, когда у человека золотые руки? Он смущался от благодарностей, от искорок в глазах молодых девчонок, что гляди на него с нескрываемой симпатией. Постепенно он начинал забывать всю свою прошлую жизнь, и лишь одно в нём горело вечным огнем - Ева. В каждой милой девчонке он видел её, совсем юную, яркую, быструю - Боже, как же он скучал по ней. Он бы, наверное, отдал свою жизнь, чтобы еще хоть раз, когда-нибудь, прикоснуться к её щеке, прильнуть к её губам, обнять, наполняя легкие её запахом. Но они так далеко друг от друга, что вероятность их встречи равна нулю. Да и... он ведь её бросил. Опять. Такое не прощается.
Вечер здесь наступает слишком резко. Вот было светло, а теперь - бац - небо окрашивается в тёмно-синий с вкраплениями почти чёрных снеговых туч. В домике Селестен не стал зажигать огня, растянулся на продавленном диване и прикрыл глаза, прислушиваясь к шелесту моря. Совсем скоро он начал различать среди этого шума и какой-то другой.. звук шагов? Селестен приподнялся, выглянул в окно, думая, что это Келлах, но... всё внутри него замерло, когда глаза чётко различили в сумерках силуэт Ландау. Нет, подумал он, этого просто не может быть. Как... как она нашла его? Лест попятился от окна вглубь комнаты, в надежде спрятаться в темноте, раствориться в ней, обнулиться. Сердце стучало так бешено, так быстро, ему стало нестерпимо жарко. Ева. Его Ева. Пришла. Он не может, он не... он просто не сможет вновь подвергнуть её опасности, неужели она не понимает? Мужчина сжал кулаки и тихо выругался. Дура, настырная, упрямая. Добилась всё таки своего. А ему что теперь делать?! Неужели она не понимает, что своим появлением только щедро посыпает его незатянувшиеся раны солью?! Прогнать. Убедить оставить его. Да, только так он спасет её.
Лестен тянет за курткой на вешалке, сжимает её в ладони, другой же толкает дверь. Он знает, что сейчас будет. Она заплачет. Просит вернуться, как просила миллион раз в его снах. А он, стиснув зубы, отправит её домой. Всё, нет больше других вариантов. Половицы под ногами скрепят, оповещаю девушку о том, что она больше не одна. Он слушает её внимательно, сверля спокойным, жестким взглядом её спину, но когда она поворачивается к нему лицом, когда он различает в темноте блеск её глаз, всё внутри него с треском рушится, и ему остается молиться всем богам, чтобы она не увидела этого в выражении его лица. Он молча расправляет куртку и накидывает её на плечи девушки. Она была не права, он бы ничего не спросил у неё. И так всё ясно, в том числе и как она его нашла.
- Сегодня уже поздно, - он говорил тихо, не пытаясь перекричать волны за спиной Евы, - Завтра утром я отвезу тебя обратно к Оливеру. А пока - проходи, здесь холодно, - он отходит чуть в сторону, пропуская Ландау в дом. Ему хватит сил продержаться всего один вечер и не разрушиться окончательно, не дать себя склонить на её сторону. Он ведь не переживет, если с ней вновь что-то случится по его вине. Лучше уж так, порознь, разделенные вечностью.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-22 15:13:43)

Ева. Где-то в глубине души он ждал её прихода. Ждал и боялся его, как огня, потому что знал - стоит ему увидеть её вот так, не во сне, а наяву, ощутимо, тактильно, стоит ему уловить запах её волос, услышать её голос - он сдастся. Он хорошо помнил свои клятвы и обещания - не убегу, не брошу, не обману. И Лест нарушил их все, просто сбежав из больницы и оставив её на попечение колдомедиков. Предатель - маячило у него в голове остроконечной мыслью, предатель - тяжело ложился на сердце груз вины перед ней. Предатель - в дополнение ко всему прочему, о чём говорил Доран. Монстр, чудовище, сумасшедший, убийца, предатель - это всё он, это всё о нём. Сколько якорей ему нужно собрать, чтобы окончательно упасть на дно и не смочь подняться? Сколько шагов прочь от Евы ему нужно сделать, чтобы разорвать эту связь между ними? Казалось, обогни ты весь земной шар пару раз, всё равно будешь с нею связан. Он каждый день мыслями возвращался к ней, каждую ночь видел её рядом с собой, но в отличие от снов там, на станции, снов тяжелых и мучительных, эти сны были светлыми и легкими, будто доброе воспоминание о событиях из прошлой жизнь. Его жизнь действительно разделилась на ту, в которой была она, и на ту, в которой её быть не должно. До и после, старый Селестен - умер там же, на утёсе, новый же - жалкая тень, вынужденная влачить своё существование здесь, на земле, в ожидании очередного круга ада.
Он смотрит на девушку, так несуразно вписывающуюся в антураж рыбацкого дома, смотрит и, сохраняя внешнее спокойствие, мысленно, голыми руками, раздвигает свою грудную клетку, ломая ребра, разрывая мышцы и легкие, достает сердце и бросает его к её ногам. Вот что ты со мной делаешь, Ева, сказал бы он ей, стоя с распахнутой грудью, душой, будто с той самой курткой, вывернутой наизнанку. Вот как ты мучаешь меня, сказал бы он, слыша, как вырванное сердце продолжает стучать. Ты - моя смерть, как и я - твоя. Нам нельзя быть вместе, иначе выживет лишь тот, кто сможет убить другого. А убивать тебя я не хочу, я всё еще помню, как горяча твоя кровь на моих руках, каким хрупким кажется твоё тело на голых чёрных камнях, среди которых ты - единственное светлое, в прямом и переносном смысле слова, пятно. Я всё еще помню свои ощущения от одной лишь только мысли, что ты мертва и в этом виноват я. Я всё еще помню, с какой слепой ненавистью я отшвыривал тебя прочь, в эту секунду об этом даже не сожалея. Я не забуду этого никогда, как и ты не забудешь, потому что тонкий шрам, пересекающий твою бровь, будет тебе об этом напоминать. Глядя на меня, ты будешь видеть того, кто сделал это с тобой. Я не хочу, Ева, так жить. Я не хочу, Ева, чтобы и ты так жила. И он бы сказал ей это всё, но вместо этого выбрал тишину. Зыбкую, полную её метаний и его кажущегося спокойствия. Казалось бы, возьми да вспыхни, возроди в себе ураган из чувств и осколочков от них, выплесни его наружу, погружая Еву в него с головой. Раньше бы Селестен так и сделал, раньше это получалось у него с пугающей лёгкостью. Но всё, что было сейчас в нём - тоска и острая необходимость убрать Ландау из поля его зрения. Он ведь любил её так сильно, так отчаянно и самоотверженно, что эта любовь жила в нём, текла по венам, была воздухом в легких, импульсами в голове. Его любовь к ней была неотделима от него самого, и разлюбить Еву значило бы умереть. Но Лест упорно молчит, замерев на пороге дома, словно статуя, словно чучело на огородах у местных жителей. Да даже в чучеле было наверняка больше жизни, чем в нём сейчас.
На её вопрос о чае он лишь слегка взмахивает рукой, указывая направление. Она не уедет, говорит. Уедет, Лест в этом не сомневался. Просто её нужно убедить уехать, заставить. Показать, что она ему больше не нужна, это значило бы соврать, но что он мог поделать? Пусть будет думать о нём всё самое плохое, но зато будет живой. Он убеждает себя, что сможет, уже собирается открыть рот, чтобы сказать ей, что не любит, что передумал, что он не вернется, но Ева вновь переворачивает его мир с ног на голову - подходит слишком близко, недопустимо, и прижимается к нему так, будто ищет защиты. Он даже не представляет, откуда в нём взялось столько сил и упорства, чтобы не сделать ответное движение к ней и не обнять эти острые плечи без страха об них порезаться. Он сжимает кулаки, скулы, до боли, до белых пятен под сомкнутыми веками, вот что в нём сейчас - война, часть его рвётся к ней, часть - убегает в ужасе, опрометью, кубарем. Его рвёт на части, на куски, ему больно, он, кажется, даже перестаёт дышать. Секунда, две, три - Лест считает, чтобы отвлечься, сбивается, когда слышит, что ей плохо без него. Но с ним-то, с ним ей будет только хуже! Неужели она этого понять не в силах? Секунда, две, три, десять - Ева отходит от него, а он боится опустить на неё глаза, увидеть в чертах её лица разочарование и боль. Правльно, девочка моя, беги, делай чай, делай, что хочешь, но уходи, быстрее, ну же! Лест тяжело выдыхает, когда она скрывается на кухне, трёт, покрытые щетиной, щеки ладонями, хмурится. Она ведь не оставит его в покое да?
Селестен следует за ней, наблюдает, как она хозяйничает на чужой кухне, суетится, видимо, скрывая за этим волнение. Ева всегда боялась показаться слабой и только с ним могла себе это позволить. А теперь и перед ним держит оборону, как настоящий солдат. Только солдат убивают без жалости, потому что профессия у них такая, а вот с Евой так просто невозможно.
- Ева, я не буду чай, - он подходит к ней ближе, решительно, хоть и мягко, хватает её за плечо и медленно разворачивает к себе. - Ты должна уйти, слышишь? Ты не понимаешь, почему я сбежал? Тебе память отшибло? - мужчина наклоняется над ней, заглядывает в её глаза, чтобы увидеть там, наконец, все свои страхи - её боль, её отторжение, её разочарование в нём. - Я едва не убил тебя. Я не контролирую себя, понимаешь? Отец был прав, я монстр, убийца, одержимый смертью. Я ведь даже не сожалел, когда отталкивал тебя... - его голос звенит в тишине и темноте этого маленького дома, - Так кого ты хочешь вернуть? Кого, я тебя спрашиваю?! Только здесь, вдали от всего мира, от тебя, я не ощущаю этот голод, не чувствую в себе клекот ярости и злобы.
Селестен провел ладонями вниз, по её плечам, предплечью, ухватил пальцами за запястье, на мгновение улавливая пульс, слишком быстрый, сильный. И когда её ладони оказались в его, он сжал их, поднес к губам, но вместо поцелуя, просто прошептал: - Оставь меня. Забудь. Того Селестена, которого ты любила, больше нет. Я - не он, я - бомба замедленного действия, фитиль которой уже подожгли. Прошу тебя, я...
Он не договаривает, морщится с тихим стоном - за его спиной, в гостиной открывается входная дверь. Келлах. Он пятится задом, открывая дверь пятой точкой, потому что руки его заняты корзинами с едой. - О, помирились, как я вижу, - он улыбается сквозь густую бороду, кряхтит, едва проходя через дверной проем кухни, с грохотом ставит корзины на обеденный стол. - А я тут, это, еды всякой принёс, ягоды, фрукты, - он откидывает льняное полотно с одной из корзин, самой большой, перечисляет: - Молоко, но козье только, пьешь? Сыр, творог...
Селестен отпускает руки Евы, оборачивается на старика, не без удивления с явным оттенком непонимания наблюдая за ним. В конечном счете, его стремления понятны, у него здесь гости не часто бывают. Тем более девушки. Тем более такие красивые. - Ты её привез? - спрашивает Лест, отступая от Ландау, на что старик лишь слегка оборачивается и кивает: -  Я, а кто ж еще.
- Завтра увези ее обратно.
- Я тебе не такси, - огрызается Келлах, явно не понимая своего нового соседа. Он с тяжелым вздохом накрывает корзинку обратно, оборачивается к парню.
- Хорошо, сам отвезу, - кивает Лест легко, выходит в гостиную, срывает с крючка куртку, срывая и сам крючок со стены, а затем выходит прочь, на улицу, в густые сумерки, наполненные холодом, влагой и солью.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-23 12:15:09)

Ветер бьёт его в лицо, наотмашь с оттяжкой. Если бы только он знал, как Селестен хотел бы сейчас ввязаться в драку, точно так же, как и он, набить кому-нибудь морду, стесать кулаки, получить самому. Забыть в боли, забыть в ярости, ведь порой она спасала его от мыслей. Когда перед глазами лишь алая пелена, ты ни о чём не думаешь, кроме как о том, что этот цвет прочно ассоциируется у тебя с кровью. Лест нырнул бы в этот омут вновь, понимая, насколько сложно будет потом вылезать, он бы всё равно рискнул - Ева разворошила еще не зажившие раны, своим взглядом выстрелила в него практически в упор. Разве о многом он просил? Просто уехать, забыть его, как страшный сон, не думать об их будущем, простить за обман и предательство. Он бы жил здесь, зная, что за много сотен километров от этого места живёт Ева, больше не его Ева, он бы верил, что она счастлива, что у неё замечательная судьба, жизнь, полная радости и любви. Боги, почему он стал её наказанием? Почему всё стало настолько сложно?
Лест шел, не разбирая дороги. Носком ботинка расшвыривая мелкие камушки на прибрежной линии, он шагала размашисто, быстро, совсем скоро оказался у кромки воды. Холодно, чёрт, как же холодно. Мужчина сунул руки в карманы, приподнял плечи, чтобы ветер не забирался под ворот куртки и прикрыл глаза. Несмотря на все неудобства этого места, оно ему нравилось. Да и какие это неудобства? Здесь не было магии и это стало ключевым аргументом за это, чтобы здесь остаться. Он был готов и вовсе отказаться от неё, если именно она провоцировала его безумство, делая из человека монстра. Он был готов прожить здесь весь свой остаток жизни, пропахнуть рыбой и деревом, не увидеть больше никого из своих родных, чтобы просто больше не чувствовать ту судорогу, которой скручивало его тело и душу в момент ярости. И пусть останутся неисполненными его планы, не сбудутся его мечты - сейчас он желал лишь тишины и покоя.
Одли слегка обернулся, услышав позади себя шорох шагов, и горестно выдохнул. Ландау. Она оставит его когда-нибудь или продолжит играть в адвоката? Так он виновен по всем фронтам, что еще её от него надо?! Он переводит холодный взгляд на ледяную, бурлящую воду, мысленно готовясь к новому этапу обороны. Лест же знал, на что способна Ева, и раз она добралась сюда, то просто так и не уйдёт. Её слова почти гасли на фоне шелеста волн, но он хорошо из различал, каждое падало на его грудь очередным камушком. Порознь они почти не имели веса, но чем больше их становилось, тем тяжелее было Лесту. Когда Ева встала перед ним, когда его глаза невольно коснулись её лица, эта пирамида в его душе достигла критической отметки. Он замер, перестал дышать, просто смотрел и слушал: про детей, про дом, про её любовь и прощение. В глазах щипало то ли от ветра, то ли от внутренней горечи, и он вновь молчал, зная, что ничто из того, что он мог бы ей сказать, не подействовало бы на неё. Ева не уедет. И не поверит, если он скажет, что не любит её. Он и сам себе не поверил бы. Я только о тебе и думаю, - отвечает он ей в своих мыслях и опускает глаза на свои ботинки. Он только и думал, что о ней, когда сбегал, когда просил его не искать. Она бы помучилась, пострадала, да забыла бы. Но жива и здоровая.
Селестен кивает ей, - Я приду, - его голос звучит тихо, с хрипотцой от затянувшейся тишины внутри. Келлах и ужин - вещи если не совместимые, то весьма спорные. Старик еще мог приготовить завтрак - яичница из трёх яиц, кусок хлеба, жаренные сосиски и банка консервированных бобов. Обед, если они были дома, был примерно таким же. А вот ужин - это просто рыба в любом её виде. И когда у Кела появился Селестен, часть кулинарных этюдов были с легкой руки делегированы именно на его плечи. Лест тоже не отличался талантом подобного толка, однако внёс некоторое разнообразие, чем несказанно обрадовал одинокого старика. А тут, поглядите-ка, ужин собрался готовить - Селестен не удержался от лёгкой усмешки. - Что ж, - сказал он сам себе, - Пойдём посмотрим, что же там за гастрономические произведения искусства.
Лест медленно разворачивается от моря, мысленно с ним прощаясь, и бредет к дому, не поднимая головы. Когда до калитки оставалось пару метров, он, услышав скрип входной двери, поднимает взгляд на веранду. - Ева? - в его настроении моментально что-то меняется, в душе - трещит по швам. Он одним махом перепрыгивает через забор и переходит на бег. Сердце начинает бешено биться об ребра, в голове - бесконечная пульсация из паники, страха, нежности. - Что случилось? Что с тобой? - он опускается перед ней на корточки, забирает её ладони себе, зажимая между своими, горячими. Лестен с тревогой вглядывается в её лицо, и будто не было ни его слов, ни её, будто вообще ничего между ними не случалось - он забывает о том, что бросил её, что сделал ей больно. Страх за неё сжимается в одну чёрную точку, концентрируя на себе всё его внимание в этот момент. - Пожалуйста, Ева, скажи, - Одли, вдруг опомнившись, отпускает её руки, стягивает с себя куртку и накидывает её на хрупкое тело, стараясь прикрыть ею как можно больше. Только сейчас он понимает, что Ландау слишком бледная, губы синие, глубоко запавшие глаза - уставшие, а на лбу и вовсе выступила испарина. Ему это всё жутко не нравится, он корит себя, грызет за то, что не заметил этого раньше, а ведь должен был. Он вновь подумал только о себе и вот к чему это привело.

Напряжение звенит в нём натянутой струной. Лест ощущает, как сквозь его тело течет время, оседая на душе тяжелым илом. Молчание, в котором он так долго сохранял свой покой, теперь порядком раздражало. Он задал вопросы, на которые хотел получить ответы, потому что ему было крайне важно знать, что с ней -  всё в порядке. Иначе вся его стратегия рушится, иначе всё теряет смысл. Ей плохо рядом с ним и ей плохо без него, и разве он готов рискнуть, зная это? Готов ли он отказать ей вновь, оставить в одиночестве. Он бежал не от неё, в первую очередь, а от себя, забывая, что частичка его души всё равно отстается с ней.

Она врёт, когда произносит, что всё хорошо, Селестен чувствует. Да и он не слепой, видит, как она бледна, слаба, как трясутся её руки, какие темные тени залегли под её глазами. Неужели всё это - из-за него? Сердце сжимается от боли и нежности, да так сильно, что хочется залезть руками в грудь, достать его и сделать хоть что-нибудь, чтобы так сильно не щемило. Руки Леста покрепче перехватывают её ладони, он ждёт продолжения, ждёт правды. Пусть скажет её, он справится, что бы под нею не скрывалось. Но на веранду входит Келлах и Лестен вынужден отпустить её руки, разорвать контакт. Рассказ старика он встречает спокойно - что-то такое Оливер рассказывал о нём, естественно, без каких-либо подробностей, коих он наверняка и не знал. Печально, думает мужчина, рассматривая рисунок деревянного настила под своими ногами. Говорят, что надо учиться на чужих ошибках, дабы не совершать свои такие же, но Селестен так никогда не умел. И вот вроде бы ему стоило прислушаться к Келлаху, внять его заветам, прочувствовать эту горечь потери, но он лишь пожимает плечами - со всеми случается несчастье, и каждое - фатально. Кто-то теряет жену, кто-то - мужа, кто-то лишается возможности ходить, помнить, любить. Все чем-то жертвуют, потому что жизнь - жестока, она проходит мимо и отбирает у тебя по кусочку чего-нибудь значимого, важного. И хоть Селестен понимал, к чему клонил старик, он не поддастся на это. Это была его жизнь с совершенно другим сценарием. Своим побегом он спасал Еву - едва ли в голову Кела уляжется тот факт, что Лест едва её не убил. А какое-то время и вовсе думал, что убил. Что бы тогда он сказал? Наверняка посоветовал ей оставить его и жить своей, новой, счастливой жизнью.

Келлах уходит в дом, Селестен глядит ему вслед. Еве, кажется, становится чуточку лучше, по крайней мере дрожь в её теле пропадает, к щекам возвращается какой-никакой румянец. Лест прикрывает глаза, вдруг почувствовав её ладонь на своей щеке, против своей воли льнет к ней, склоняя голову. Боги, как приятно. И как он скучал по этому. По её теплу, её нежности, её заботе. По тому, что проснувшись утром он мог её обнять, прижать к себе и никуда не спешить, одарив её немного ленивыми, медленными ласками.
- Мне не холодно, - отзывается он, обращая на неё взор. То, что бушевало в его душе, вновь ушло на покой, скрылось за горизонтом, словно солнце, и теперь внутри него - холодные сумерки. Ева поступает нечестно, спрашивая это. Не бросит ли он её, не сбежит. Просит пообещать. Он пообещал однажды, поддавшись порыву, и сам же это обещание не сдержал. Знал же, что такое с ним возможно, чувствовал, что зверь внутри не спит, а ждёт, когда его позовут на волю. Что если это повторится вновь? Он нашел покой лишь здесь, в этой деревушке без магии. А что будет там, дома? Ему опять сорвёт крышу? А если рядом будет Ева? Нет, он лучше убьет себя, чем вновь причинит ей вред.

Селестен поднимается на ноги, смотрит на Еву сверху вниз, протягивает к ней руку, чтобы помочь подняться. Ему придётся сказать правду, неприкрытую красивой оболочкой, словно фантиком - горькая пилюля. Придется, да, иначе Ева так и будет тешить себя надеждами.
- Ты соврала мне, я же вижу, что с тобой что-то происходит, - его голос спокоен, брови сведены к переносице. Он не злится, нет, он даже не раздражен. Он просто устал делать ей больно. - Ты можешь обманывать кого угодно, и у тебя это действительно хорошо получается, но не меня, Ева. А потому можно считать, что ты не ответила на мой вопрос. Не отвечу и я. Но не потому что хочу причинить тебя боль, а потому что не знаю, что сказать. Чтобы не бросать, нужно вернуться. А я пока что не могу себе этого позволить, Ева. Я не знаю, что со мной, я не знаю, болен ли я чем-то или это наследственное, или это какое-то проклятье, постигшее и меня, и отца. Но пока во мне это живо, я представляю для тебя опасность. Пойми, - он сжимает её руку в своей, нежно, аккуратно, - Я не шучу, и твоё стремление быть со мной вопреки всему - безрассудно! Это только в сказках добро побеждает зло и всё так просто. В жизни всё иначе - принцы убивают своих принцесс, а драконы погибают от хрупких женских рук. Мне жаль, если я разбиваю твоё сердце, но это меньшее из того, что я бы мог в тебе разбить. Я люблю тебя, Ева Ландау, больше всего на свете люблю. Но... я не вернусь.

Селестен смотрел в пустоту, туда, где еще секунду назад стояла Ева. Он всё еще видит её образ, запоздало слышит голос, тихий, сломленный и такой... любимый. Ты меня никогда не увидишь - звучит как приговор сродни тем, что произносят в судах Визенгамота, почти пожизненное, почти "поцелуй дементора", как если бы они случились все в один и тот же миг. Ему вдруг стало страшно, хотя, бог свидетель, Селестен был не из пугливых, но в последнее время в нём многое изменилось, да так сильно, что он и сам себя иногда не узнавал. Что если он и впрямь никогда больше её не увидит? Каким последним воспоминанием будет приходить к нему во снах? Что он будет видеть в бреду горячки или на краю смерти? О, он будет ждать окончания своих времен, потому что не будет Евы, не станет и смысла жить дальше. Келлах был прав в этом - с любимыми умирает и твоя душа, а без неё разве это жизнь? Сплошное мучение с привкусом пепла от сожженных мостов.
Он смотрел в пустоту, а она смотрела на него. Он кожей чувствовал вибрацию воздуха, что касался ранее её тела. Её слова были пропитаны этой дрожью и он знал, что сейчас Ева наверняка плачет. Внутри всё вертелось будто на вертеле, не в силах успокоиться, ему хотелось забежать в дом, настигнуть её, обнять, прижать к себе, и часы напролет просить прощения за всё, в очередной раз, за то же самое. Он ведь обещал. Черт возьми! Он обещал! Ей! И где они сейчас, эти обещания? Горят в том же костре, в котором горит и их будущее. Лест не вернется, а это значит, что с ним в этом чертовом поселке станет на одну потерянную душу больше. Ева не понимала, чего просила. Он не верил ей, когда она говорила, что не боится. Не верил, потому что каждый день перед внутренним взором видел её глаза, испуганные, с расширенными зрачками, а потому - почти чёрные. Всего секунда перед тем, как швырнуть её на камни, но она въелась в память так, что ничем не вытравить. Вот чего он боялся, оказывается - увидеть всё это вновь.

Лестен медленно потянул носом влажный воздух, столь же медленно выдохнул. Если ей хочется остаться, пускай, её трудно было переубедить. Ему не давала покоя мысль, что с ней что-то не так, но спрашивать вновь не имело никакого смысла, она не скажет, отмахнется стандартной формулировкой "я в порядке". Он аврор, он чуял ложь за километр, он видел далеко за пределы сказанных слов, тем более если это - слова Евы. Сколько они уже знакомы? С первого курса Хогвартса. Селестен помнил, когда увидел её впервые. Большая, несоразмерная с головой десятилетки, шляпа думала, кажется, всего пару секунд перед тем, как определить её на Гриффиндор. Тогда юный Лест, наблюдавший за этим из толпы, глядя поверх макушек точно таких же начинающих волшебников, ждущих своей участи, что тоже должен поступить на этот факультет. Он просто не мог упустить шанс познакомиться с ней, такой яркой, такой живой. Он еще ни разу не видел подобных людей, что одной своей улыбкой излучали столько много света, что окажись он вместе с ней в кромешной темноте, не нужно было бы произносить люмос. Она не сразу отозвалась на его общение, не сразу распахнула завесу тайны и подпустила к себе ближе, чем на метр. Гордая, думалось ему, даже слишком. И спокойный по своей натуре Лест злился, творил глупости, за которые ему по сей день стыдно, но им владела лишь одна идея, одна мечта - завладеть её вниманием, заставить её сердечко биться в унисон его. Четыре года ему понадобилось на то, чтобы стать для неё другом. Еще один - чтобы выйти за пределы этого широкого понятия. Сложно было найти в тот миг человека счастливее его - один поцелуй в астрономической башне решил его будущее на многие годы вперед.
Всего один поцелуй, её тихое "да", и мир перед ним раскрыл свои объятия, окрасился в яркое, многогранное зарево. Ева Ландау, та самая, умница, красавица, смелая и храбрая, стала его девушкой. Лест не сомневался, что дальше - больше. ведь какая жизнь без нее? С ней он, не заметив этого. вырос и сам, превратился из   длинного, нескладного мальчишку в мужественного, развитого не по годам юношу - он просто хотел стать для неё лучшим, самым-самым. По всей видимости, стал. Сейчас, стоя посреди веранды дома, на берегу моря. в богом забытом месте, он об этом жалел. Они проросли друг в друга намертво, и разделиться получится только с кровью и мясом. Их души трещали по швам, кровили, стенали от боли, но Селестен был не намерен останавливаться. Он хотел её спасти и он спасет, хоть в раз в жизни сделает что-то воистину правильное для неё, ради неё.

Одли подошел к креслу. протянул руку и огладил край рукава куртки, что была на ней. Затем поддел её, сжал в ладони и поднес к лицу. Едва уловимый запах её духов, впитался в ткань, мужчина вдохнул его полной грудью и задержался в этом моменте, прикрыв глаза. Сделав шаг в сторону, он развернулся и опустился в кресло, всё так же прижимая к себе куртку, но уже обратившись взором далеко вперед, к горизонту, к ползущим слишком низко снеговым тучам. Погода портилась в унисон его настроению. Болезненный разговор, её присутствие здесь не вносили ясности в его жизнь, лишали спокойствия. Что ему делать дальше? Не обращаться на неё внимания казалось самым логичным, но едва ли осуществимым. Даже сейчас он ненароком прислушивался к тому, что происходит в доме, выискивал среди какофонии звуков её голос. Вот скрипят половицы от шагов, вот говорит Келлах, его тон мягок, спокоен. Удивительный он всё же человек, приветил малознакомую девушку, увидев в ней отголосок собственного прошлого. Интересно, а с самим Селестен будет так же? Потом, когда он станет таким же старым и таким же одиноким. Быть может, всё будет еще хуже, ведь в жизни Кела было счастье, любовь, семья, а Лест добровольно. сам себя лишал всего этого.
Позади скрипнула дверь, Лест обернулся, боясь, что вновь увидит там Ландау.
- Дурак ты всё-таки, - едва дверь за ним закрылась, начал Келлах, - Полный идиот.
- Я принимаю твою позицию, - с легкой усмешкой отвечает Одли, - но я не просил оценки моих поступков, - мужчина выпрямляется, вновь глядя вперед. Старик обходит его, достает пачку сигарет, закуривает одну от спички, что с характерным шипением зажглась лишь с третьей попытки.
- Девчонке плохо, между прочим из-за тебя, - старик лениво обернулся и глянул на него через плечо. Маленький огонек зажженной сигареты на мгновение опустился вниз, а затем вновь поднялся к его губам, разгораясь ярче. - Ты всю душу из неё вынул, паразит. Что же между вами такого произошло, что ты так с ней поступаешь? Она приехала за тобой черти как.
- Я знаю, - Лест поднялся из кресла с легким вздохом. Куртка с его коленей переехала на плечи, его вновь обдало её запахом, - Я знаю всё, что ты мне скажешь, и это будет справедливо. Но. Кел, это не твой дело. У меня есть веские причины не принимать её просьб вернуться. Слишком вески, чтобы их игнорировать. Просто не лезь, ладно? Она погостит немного и уедет. Да и мне, честно говоря, придется подыскать себе какое-нибудь жилье неподалеку, я не могу стесняться тебя слишком долго..
- Оливер говорил, что ты на месяц, - Келлах неопределенно крякнул, - Вот сукин сын, сбрехал. Или это ты передумал? Брат то знает, что ты сюда с концами?
- Не знаю. Да и какая разница? Потом ему скажу, он не расстроится.
Они оба замолкли, прислушиваясь к ветру. Оба думали о том, что тучи на горизонте - плохая примета, что ветер им сейчас совершенно ни к чему, потому что забор всё еще перекошен, а плохая погода не позволит его починить. И каждый переживал свою боль отдельно друг от друга, прикрываясь бутовыми делами, какими-то тривиальными вещами и мыслями. Селестен уже скучал по Еве, осознавая вдруг, что не видел её почти месяц, а вот встретил и не смог наглядеться.
- Ева в баню пошла, пойду проверю её...
- Зачем? - Лест глянул в спину Келлаху, что заторопился обратно в дом. - Ты знаешь, что с ней? Мне кажется, да.
- Не знаю я ничего. - раздраженно выпалил он и рывком открыл дверь, сопротивляясь потоку ветра от воды, - Сам сказал не лезть, вот я и не буду. Разбирайтесь тогда сами, чай не маленькие.

Лест вернулся в дом буквально через минуту - на улице стало еще холоднее и стоять там было совсем неприятно. Он опустился на табурет у кухонного стола, оперся спиной на стену и посмотрел на бурлящий на плите котелок.
- Пахнет вкусно. Мне такое ты не готовил, - с шутливым укором проговорил Лестен и улыбнулся.
- А ты и не красивая баба, - хмыкнул Кел и обернулся, услышав невесомые шаги девушки. Лест посмотрел туда же и едва удержал своё выражение лица на нейтрали. Ева выглядела шикарно, несмотря на всё еще присутствующий болезненный вид. Изумрудное платье, влажные волосы сразу пробудили в нём воспоминанию из их общего прошлого времен стажировки. Селестен медленно развернулся к столу, сложил на него руки, усмехнулся излишней заботе старика. Ева. кажется, окончательно растопила его сердце.
- Можешь занять мою кровать, она явно удобнее дивана. Я всё равно уйду до утра, - мужчина подвернул рукав рубашки и потянулся через весь стол к тарелке с нарезанным хлебом, взял кусок, разломил его пополам.
- Ты всё таки решил помочь Донованам? - Кел глянул на него хмуро. с сомнением изогнув одну широкую седую бровь, - Может, пошлешь их лесом? Они люди, мягко говоря, нечестные.
- Всё в порядке, - Селестен искоса глянул на Еву. Сейчас её адвокатская натура проснется и им обоим станет некогда, поэтому лучше увести разговор в иное русло, - Им всё равно нужен вышибала в бар. А мне всё равно, за какую работу браться, не могу же я постоянно сидеть у тебя на шее, Кел, - он потупил взгляд в тарелку, отложил хлеб, отряхнул руки, - Давай уже ужинать, мне уходить через час.
Келлах тяжело вздохнул, покачал головой. - Они ж тебя обманут, Лест. Как минимум, не заплатят. как максимум, прикроют тобой свои спины.
- И именно поэтому ты попросил одного из них помочь тебе с забором? - Лест не удержался от ответной усмешки. Келлах не нашелся, что ответить, просто раздраженно распахнул дверцу шкафа, достал тарелки и начал раскладывать в них рагу. Поставить блюда перед Селестеном аккуратно у него не получилось, в каждом его движении читалась злость. - Я сто раз говорил, что больше просить некого. А мы с тобой вдвоем не справимся!
- Так и вышибалой идти больше некому. Нечего было всем говорить, что я бывший полицейский. Может, тогда и меньше внимания привлекал бы, в особенности женского, - Лест произнес это без задней мысли, его бесила эта тема, его бесила беспечность Келлаха. Он взял ложку и принялся за ужин, плечом ощущая на себя взгляд Ландау.

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-25 23:27:45)

Селестен с охоткой орудует ложкой, склоняясь над тарелкой, в которой щедрой порцией парило мясное рагу. Вкусно. Даже слишком, если вспомнить, чем они с Келлом питались почти весь месяц. Старик явно расщедрился не просто так. Во-первых, видимо, он слишком истосковался по этому особому общению, которое возникает между малознакомыми людьми. Лест для него стал понятен и неинтересен уже на третий день - он почти всё время молчал, а Келлах безрезультатно пытался проделать хоть малейшую щель в его обороне. Ева же была приветлива, мила, доброжелательна... красива. Слишком красива для этих мест. Она виделась ему божеством, спустившимся к ним, грешникам, а вот для наказания ли или прощения - вопрос. Но в любом случае у Одли был свой список грехов, слишком объёмный, чтобы за каждый расплатиться в пределах лишь одной человеческой жизни.
Он провожает взглядом девушку. Келлах садится напротив него, берет ложку в руку и неожиданно, перегнувшись через стол, бьёт ею Леста по лбу. От неожиданности мужчина вздрагивает, ошарашенно смотрит на старика, на его ухмылку, с зажатой в ней не зажжённой сигаретой.
- Так ты долго будешь кота за яйца тянуть, а? - Кел раздраженно отбрасывает от себя ложку, отодвигает тарелку и складывает перед собой руки, упираясь ими в стол.
- Ты обещал не лезть, - Лестен проводит ладонью по лбу, затем подносит её к глазам, в желании убедиться, что ложка, что прилетела в него, была чистой, - Вот и не лезь.
- А к Донованам зачем идешь? Ты разве не слушал, что про них говорят? - старик прищурился, склонил голову к плечу, и этот взгляд, что у него получился под пышными, седыми бровями, буравил Лестена до самой души.
- Мне нет никакого дела до их бизнеса. Мне нужны деньги, чтобы жить, логично, не правда ли? Они предложили работу - я согласился.
- А предложили бы прыгнуть со скалы за пару цветных бумажек, тоже бы прыгнул?
- Ну что ты меня отчитываешь, будто я юнец какой-то, - Селестен нахмурился. Этот дед его начинал бесить. Ему даже пришлось осторожно прислушаться к себе, не поднимается ли из глубин души волна ярости, что, кажется, всё это время спала в тишине и спокойствии этих мест, но нет, внутри было тихо. Келлах просто пробуждал в нём дух противоречия и абсолютно непринятия такого подхода к общению. Он ему не внук, не сын, чтобы тот мог законного следить за каждым его шагом, да еще и отчитывать за, как ему кажется, неверный.
- Да ты хуже, чем юнец. Ты упрямый осел.
- Келлах, - Селестен поднялся на ноги и глянул на деда сверху вниз. Называть ослом парня почти два метра ростом и шириной в плечах как этот самый стол - отчаянный поступок.
- Я уже девятый десяток Келлах, между прочим, - старик тоже поднимает следом за ним, - А вот ты глуп и недальновиден. Если соберешься жить здесь, то учти - Донованы возят дурь, здесь не торгуют, да оно и понятно - кто будет курить эту гадость, старики и старухи? - он усмехнулся, - И ежели увидят, что ты с ними якшаешься, и на тебя подумают невесть что.
- Я разберусь, - спокойно произнес Селестен, взял свою пустую тарелку и отнес её в раковину, - Я же бывший полицейский.
- Еще и не понятно, почему бывший... у меня люди спрашивают, кстати говоря, скоро и у тебя начнут, не стесняясь. Сюда не приезжают жить, здесь остаются доживать свой век. Чтобы остаться в этой глуши, надо иметь слишком веские основания, Лест. Я понимаю, что у тебя там личная трагедия, но дай мне чем отбрехаться, надоели, сил нет.
Селестен прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Облокотившись руками на край мойки, он опустил голову, усмехнулся. Везде люди одинаковые. Маги, магглы - все они не лишены свойства лезть не в свои дела. Не бывает бывших авроров, бывают лишь оступившиеся.
- Скажи им, что я убил человека, - Лест на этих словах оборачивается на старика и застает на его лице гримасу удивления, - Преступника. При задержании. Случайно.
Перед его взором - лицо Монтегю, сначала усмехающееся, довольное, когда он держал его Еву за волосы, когда приставил палочку к ее шее, грозясь продолжить когда-то начатое. Потом - искривленное в ужасе, в боли, мертвое. Пытка обезобразила его, но оставила общие черты, по которым парня всё еще можно было узнать. Селестен не сожалел о случившимся, да и случайностью это едва ли можно было назвать, но он защищал самое дорогое, что у него было, и за это пошел бы на куда большие преступления.
- Вот тебе и Лест, - старик опустился обратно на табурет, подпер голову кулаком, - Рассказывать не буду, сам что-нибудь придумаю. Но... как ты? Нормально? После такого-то...
- Полицейские иногда убивают, Келлах, защищая невиновных, работа у них такая. Но если ты спрашиваешь, сожалею ли я об этом, то нет. Я бы сделал это еще раз, окажись в подобной ситуации. И по службе не скучаю. В общем, всё нормально, - Лест буднично одернул рукава рубашки, застегнул манжеты на полупрозрачные пластиковые пуговки. - Если вопросов больше нет, то я пошел. Приглядишь за Евой?
- Пригляжу, куда я денусь, - Кел, видимо, всё еще был под впечатлением. Наверняка общий вид Одли ну никак не вязался у него с амплуа убийцы. Блюститель порядка - да. Да у Леста на лбу было написано "там где я, там закон". Но вот чтобы до такого... Старик устало поднялся, прикрыл за ушедшим парнем дверь и пошел к себе. Как бы то ни было, день подходил к концу, он был до отказа набит событиями, и что-то подсказывало, наверное, стариковское чутье, что из-за этих двоих его жизнь станет лишь суетнее.

Бар был прокурен так, что в нём было сложно дышать. Тусклый свет керосиновых ламп под потолком, темное дерево барной стойки, разномастной мебели не вносили свежести и яркости в это помещение. Зато тут было шумно - после часа смирного сидения у входа, Селестена натурально начало уже укачивать. Сначала всё было спокойно, посетителей было мало, но едва стрелки часов перевалили за полночь, в местных словно проснулись все черти и полезли вон. При виде Леста, конечно, тот самый запал, что диктовал свои деструктивные правила, чуть потухал, но ему всё равно пришлось пару раз воспользоваться своими кулаками и вытолкать дебоширов на свежий воздух. Всё это он делал молча - говорить со здешним людом не хотелось, ведь за любое его слово можно было зацепиться и раскрутить до настоящего разговора, на который у Одли не было ни сил, ни желания. Когда Лесту было скучно, он разглядывал толпу, пытался выискать знакомое лицо, а для незнакомцев рисовал в своей голове выдуманную биографию. В какой-то момент, ближе к двум часам ночи, в бар зашел Адам Донован с братом Алариком в окружении веселый, пьяных девиц. Лесту даже пришлось посторониться, чтобы вся эта честная компания смогла протиснуться в дверь, не задевая его самого локтями. Донованы не нравились Лесту, в этом Келлаха он поддерживал. Слишком... рьяные, отчаянные, борзые, такие либо долго не живут, либо ввязываются в криминал по самые уши. Они нашли себе удобное прикрытие - маленький поселок в заднице мира, где прослыли добрыми меценатами, с душой на распашку. Все знали, конечно, что рыльце у них в пушку, знали и молчали. Молчал и Лест - это был не его дело вообще. Это была не его жизнь, он здесь - всего-лишь попутчик до следующей станции.
- Ооо, Селестен, друг мой, - Адам, кажется, только заметил, что его бар обзавелся новым охранником. Он познакомился с Одли на третий день его здесь пребывания. Парень пришел к Келу попросить починить лодку, а наткнулся вот на него. Разговорить его не получилось, конечно, однако лодку ему починили за три дня - в три раза быстрее, чем это сделал бы сам Келлах.
- Адам, - коротко поприветствовал Лест его, пожав ему руку в ответном жесте.
- Как ты тут? Никто не обижает? - Адам разразился пьяным хохотом, чуть качнулся, -  Да ладно, шучу, - его ладонь хлопнула Селестена по плечу. Лест же едва слышно скрипнул зубами. - Всё в порядке.
- Ну вот и отлично, вот и хорошо... говорят, циклон обошел нас стороной, значит, завтра в восемь у Келлаха?
Лестен, который успел уже смириться с тем, что Келлах - еще тот перестраховщик, утвердительно кивнул. Раз ему так хочется чинить этот несчастный забор в четыре пары рук, то пусть будет так.

Лест глянул на часы. Пять утра. Последних посетителей растолкали и выпроводили вон, остальные уже, наверное, видели десятый сон у себя дома. Он шел в предрассветных сумерках не торопясь, сунув руки в карманы куртки и пиная перед собой камешек. Уставшее сознание твердило ему - спать, быстрее, тебе нужен отдых, но возвращаться домой не хотелось, ведь там, на его кровати спала Ева. Часть его всё еще хотела её, её тепла, любви, нежности. Хотела заглянуть в её глаза, услышать вновь признание в любви к нему, раствориться в этом голосе. Часть же твердо стояла на своём - нет. Нельзя, даже не думай об этом. В этой борьбе он не заметил, как остановился уже на веранде. Обернувшись к горизонту, он увидел абсолютно ясное, спокойное небо, испещрённое мириадами звезд. Словно кто-то рассыпал крупинки сахара и забыл их смести прочь. Красиво. Серо, убого, но небо - глаз не оторвать.
Зайдя в дом, стараясь не создавать много шума, он повесил куртку на крючок, прислушался. В его комнате скрипнула кровать - Ева? Почему она не спит? Ступая на цыпочках, он остановился перед комнатой, приоткрыл дверь. Ева сидела на постели, явно в полудреме, дрожа и всхлипывая, как от страшного видения, увиденного во сне. - Тише, - шепнул он неожиданно ласково, подошел ближе. Одеяло лежало на полу, Селестен поднял его, набросил на продрогшее хрупкое тело, приобнял девушку за плечи и слегка надавил, заставляя лечь обратно. - Тише, это просто сон, - он, не удержавшись, провел грубой ладонью по её рыжим локонам, успокаивая непослушные кудри. Не исчезай, - донеслось до него, и что-то внутри с грохотом обрушилось вниз. Не думая ни о чём, он скинул ботинки, рубашку, лег с ней рядом, притягивая к себе. Ева, его маленькая, любимая девочка. Как же ей сейчас было больно, подушка хранила на себе влажные следы от её слез. Лест подался к ней ближе, коснулся её лба своим. Теперь только так, пока она не видит, когда она ничего не вспомнит на утро, он мог себе позволить быть рядом с ней. Прикрыв глаза он моментально провалился в сон, легкий, но пустой, без сновидений.

Одли проснулся гораздо раньше неё. Ему показалось, что он пробыл с ней всего час или два, и глянув на часы на запястье в этом убедился, стрелки показывали семь. Он поднялся, поправил одеяло на девушке, подобрал ботинки и рубашку и вышел в коридор. Черт, - выругался он, встречаясь взглядом с Келлахом, что точно так же, крадучись, выползал из своей комнаты. - Ничего не говори, - шикнул он на старика, заметив зарождающуюся на его губах улыбку.

Для человека, что прокутил почти всю ночь до утра, Адам выглядел слишком хорошо. Если бы не знание о том, что здесь нет магии, Селестен подумал бы, что он не обошелся без антипохмельного зелья. Работа шла складно, Лест выправлял неструганные доски топором, Адам и Аларик орудовали молотком, а Келлах делал вид, что помогает держать, на самом деле взяв на себя работу гребанного комментатора, которого хотелось послать уже после часа их совместной деятельности. Лесту нравилось работать руками, так не работала голова, она была пуста от мыслей. Под хохот Аларика, что рассказывал о героическом сражении нового вышибалы и трех пьяных тел, Лестен успел выправить почти все доски, прикидывая, что еще пару часов и новенький забор будет готов.
- Гвозди закончились, - констатирует Одли.
- Я принесу, - Адам откладывает правило, идет к дому. Лестен спустя секунду поднимает взгляд вверх, машинально заносит топор для удара и чуть не попадает себе по руке - на пороге стояла Ева. Сон явно пошел ей на пользу, а еще это платье... Селестен сглотнул. Нет, она над ним издевается.
- Ну ничего себе, - присвистнул младший Донован, - Вот это красотка у вас гостит. А вы скрывали!
Лест моментально чернеет, хмуро оборачивается на парня. Если бы он знал их историю, прикусил бы язык, учитывая, что в руках у Одли топор.
— Твоя жена? - доносится до него. Что ему ответить? И Селестен, так и не найдя подходящего варианта, просто пропускает вопрос мимо ушей. Ландау подходит к ним, становится совсем рядом - он чувствует её духи, видит, как порозовели её щеки, она выглядит лучше, чем вчера. Может, с ней и впрямь всё в порядке, он только зря беспокоился?
- Доброе утро, - тихо бурчит он и откладывает топор. Зачем она надела на себя это платье? Мужчина едва заметно скользит по её фигуре взглядом, тело, явно соскучившееся по ней, отзывается моментально тяжестью внизу живота, учащенным сердцебиением, легкой дрожью в ногах. Селестен вынужденно отходит чуть в сторону, прихватив с собой топор и делая вид, что очень увлечен работой, однако он слышит и то, как Адам совершенно глупо подкатывает к Еве, и то, как она сама, словно ему отвечает. Селестен закатывает глаза - она решила вызвать в нём ревность? То есть вот такой твой план, Ева? Слишком прямолинейно и просто для тебя, где твоя адвокатская изощренность?
- Братец нашел себе новую жертву, - Аларик достает пачку сигарет, закуривает. - Ну я не удивлен, это же просто богиня, а не женщина. Вот бы и мне...
Лест оборачивается - никого кроме них двоих. Ева и Адам на веранде, Келлах -  в доме. Подбросив в руке топор, Селестен вальяжно подходит к Аларику и жестким, четким движением бьёт топором по деревянной стойке забора, на которую парень опирался ладонью. Лезвие застревает совсем рядом с его пальцами. - Завали свой рот, Аларик, - тоном, в котором звенела сталь, - И даже не смотри в её сторону.
Донован, отошедший от испуга, спрятавший руку за спину, неуверенно усмехнулся. - А то что?
- А то - всё, - он рывком выдирает топор из бревна, - Кости он рубит не хуже, чем доски.
- Твоя цыпа что ли? Так бы сразу и сказал.
- Не твоё дело, - огрызнулся Лест и отошел от него, замечая, как сладкая парочка вместе с Келлахом возвращается к ним. Ева выбирает прогуляться по деревне. Келлах смотрит на Одли, мол, давай, иди с ней, а он лишь отрицательно качает головой. Видевший всё это Адам, пользуется моментом - поспешно накидывает на плечи свою рубашку, жилет, оборачивается к Еве.
- Могу ли я составить компанию?

Отредактировано Henrietta Audley (2025-12-26 15:59:05)

Селестен стискивает рукоять топора и опускает руку вниз, специально поворачиваясь к Еве спиной, чтобы она не смогла заметить той самой кривой усмешки на губах, едва его слуха коснулась фраза Адама. Он заметил, о да, конечно заметил его нескромный интерес к её персоне, да и могло ли быть иначе? Ева словно намеренно выглядела так, что у любого здорового мужчину сорвало бы рядом с ней крышу. Лест спасало его природное упрямство, да свербящее чувство в душе - ему нельзя к ней приближаться. Под страхом смерти - нельзя. Пусть её сердце займётся Адамом, он, видит Мерлин, отступит, благословит, если нужно, а если нет - промолчит. Но куда деть эту боль в душе, когда неуёмная фантазия вдруг начинает рисовать её в чужих руках, счастливую, улыбающуюся, податливую и зацелованную чужими губами. Одли весь с самых юных лет знал лишь одну истину, Ева Ландау - его девушка, его родная душа, любовь всей его жизни, и как бы он не пытался потом её забыть, найти себе утешение в посторонних, малознакомых, просто попутных людях, у него ничего не получалось. Селестен любил её, даже сейчас, когда всем своим видом показывал - ты свободна, Ева, иди, беги и будь счастлива.
Взгляд Келлаха отвлек его от собственных мыслей, он прожигал дыру в его плече. - Что? - одними губами спросил Лест у старика, слегка обернувшись в его сторону. Кел покачало головой, постучал указательным пальцем по своему лбу и покачал головой. Жест понятный, ожидаемый. Кел искренне не понимал, почему Лест медлит, почему он отвергает все попытки Евы наладить контакт, почему даже сейчас, когда вроде как сам бог велел пойти за ней, он стоит истуканом с топором в руке и печальными глазами буравит далекий горизонт. Что стояло за всеми поступками Селестена, он тоже не знал. Догадывался, быть может, но ничего ему самому не говорил. И Одли был ему на самом деле благодарен, потому что сам не понимал, что бы смог ему ответить.
Вся оставшаяся работа прошла в абсолютной тишине. Аларик, получив не двусмысленный намёк на то, что Ева - не лучшая тема для разговора, помалкивал, занимая место брата и умело орудуя молотком. Келлах стоял в сторонке, смолил одну за другой сигарету и смотрел в сторону обрыва, туда, где по тропинке уходила Ландау, Лест же, полностью отдавшись работе, скрупулёзно обстругивал доски, а затем, когда они закончились, отнял у Аларика молоток и принялся орудовать уже им.
- Прекрасный забор, - крякнул Келлах, глядя на новострой на расстоянии пары тройки метров. Селестен складывал инструменты в большую, потертую сумку, стараясь не упустить ни одного обронённого гвоздя, дабы тот потом в самый неподходящий момент не впился кому-нибудь в ногу.
- Эй, Лест, да брось, - Аларик отряхивает свой жилет от опилок, зажав зубами сигарету, честно заслуженную у Келлаха, - Потом уберем.
- Я уже убрал, - поднимаясь на ноги, Селестен ведет уставшими плечами. Он был обнажен по пояс - жарко, когда так интенсивно работаешь, да еще и под солнцем, но теперь, когда работа осталась позади, по его телу прошлись крупные мурашки, холодный ветер собрал всю влагу с кожи, охлаждая её. - Дерево высохнет, покрашу, - мужчина кивнул на голые доски забора, что в  принципе были хороши и так, если бы не остальная часть, уже выставленная в прошлом году и покрашенная в белый цвет.
- Не торопись, завтра, говорят, дожди, - Аларик затянулся, - На сегодня тоже обещали, но, видимо, у Адама там, - он кивнул наверх, - Какие-то свои связи.
Келлах глянул на парня и сухо рассмеялся. - Если ты про прогулку с Евой, то прикуси язык, малец, она с Селестеном.
- Тогда почему он - тут, а не с ней? - Донован рассуждал так, будто Селестена тут и не было. Однако, он стоял в трёх шагах от него, всё прекрасно слышал и успевал улавливать в его словах издёвки. Но Лест их проглатывал, как горькие пилюли, потому что злить для него теперь - вариант скверный, потому что терять голову ему было нельзя, потому что Аларик Донован - сукин сын, но бить ему морду сейчас, при старике, было бы ой как не хорошо.
- Может, потому что это не твоё дело? - Келлах опасливо глянул на Селестена, затем на Аларика, но с заметным раздражением. - Всё, забор готов, спасибо большое за помощь, а теперь проваливай, давай-давай, шустрее.

Лест вернул инструмент в сарай, а затем направился в баню, игнорируя крики Келлаха о том, что он её еще не топил. Одли было плевать, ему хотелось просто побыть одному, да и смыть с себя деревянную стружку вперемешку с пылью. Ева из его мыслей ушла лишь совсем на чуть-чуть  - его выдержки хватило всего на час, как раз на период работы, но стоило последнему гвоздю войти в податливую деревянную массу, как отсроченные страдания свалились на его голову тяжелым обухом. Черт, - тихо выругался он, прислоняясь спиной к двери, прикрывая глаза и делая глубокий вдох. - Черт, - уже спокойнее повторил он, стягивая с себя брюки и вслед за ними - белье. Ева играла на его нервах, можно сказать, профессионально. Она знала, на какую болевую точку нужно надавить, за какую струнку души тронуть. У него была лишь одна надежда - на её благоразумие. Деревенский парень, пускай и такой удалой, не её уровень.
Теплая фланелевая рубашка пахла мятой. Здесь всё пахло этой травой, будто в каждом углу, заботливо перевязанный ленточкой, висел пучок. А может и висел, Келлах как-то рассказывал ему, что летом, в самый его разгар, вся деревня собирает ароматные травы, чтобы затем, в сезон болезней, замерзая под холодными ветрами, заваривать себе чай или делать настои. Уютная традиция, добрая, Лест смутно припоминал что-то из собственного детства, но больше - из школьных времен и лекций по травологии. Мята, как и лаванда, отпугивали призраков, являлись защитой от злых чар. Забавно, может и его вынужденного злого соседа отпугнули эти невзрачные, фиолетовые соцветия? Пригладив пятерней влажные волосы, поправив кожаный ремень, вдетый в джинсы, Лест выходит на улицу, но в дом не спешит. Его лишили комнаты, он сам, конечно, этом благоволил, но возвращаться туда, где всё буквально кричит её имя, ему не хотелось. Холодная ароматная вода смысла с него не только пыль и следы работы, но и мысли о ней. К сожалению, не надолго, но на большее Селестен и не рассчитывал. Ему было нужно просто продержаться, особо от себя ничего не требуя, просто - на расстоянии. Она уедет, сама же сказала, уедет и он её не найдёт, даже если захочет... а захочет ли? Конечно. Он всегда будет рваться к ней, тянуться как намагниченный. Его любовь к ней была натуральной болезнью, равной по силе с той, что была гораздо страшнее и неумолимее. Лест знал, что в случае чего она победит, помнил, как его любовь никого не смогла спасти от беды. Поэтому - да, он всегда будет её искать, но никогда не решится найти.

Ева точёным призраком появилась на горизонте. В её руках - бумажный пакет с едой, на губах - улыбка. Сегодня она выглядела намного свежее и мысль о каких-то проблемах перестала посещать голову Леста. Скорее всего он просто зря наводил панику.
- Спасибо, - улыбнулся он, принимая из её рук ношу. Он бросил беглый взгляд внутрь, отмечая, что у хлеба нет края. Улыбка на его лице стала шире - он тоже всегда так делал, за что регулярно получал от матери. Но когда её ладошка коснулась груди Леста, беззаботная радость схлынула с его лица, внутри что-то дрогнуло, отозвалось. Он как зачарованный смотрел в её глаза, улавливая каждое слово, произнесенное этими соблазнительными губами. Вот как она так умела? Он мог сколько угодно долго и муторно возводить защитные стены, а она приходила и рушила все одним своим взглядом. Селестен сглотнул и как-то неопределенно качнул головой - ну сказала и сказала. У неё так будет меньше проблем, по крайней мере от Адама. Нежданный поцелуй вспыхнул на его коже ожогом. Ему хотелось крикнуть "за что?!", отойти, оттолкнуть, на вместо этого он стоял и смотрел, как девушка, будто ничего и не было, удаляется в дом. Ему ничего не оставалось, как пойти следом.
Весь его настрой полетел коту под хвост. Он рассеянно поставил покупки на стол, пододвинулся, когда вернулась Ева, в его рубашке, что сидела на ней чертовски соблазнительно и бесстыдно приоткрывала одно плечико. Одли стиснул зубы и сел на стул, оставляя между ними целое пространство стола как гарант его безопасности. Докатились. Её веселый голосок вещал о том, какие приключения её настигла за эту короткую прогулку. Мужчина кивал, иной раз не попадая в такт её вопросам, почти не прислушивался. Постепенно вся кухня наполнилась аппетитными запахами еды, приготовленной её руками, и, Боги милостивые, он помнил, как точно так же она творила шедевры в их маленькой кухоньке в съемной квартире, в которой невозможно было развернуться ему, широкоплечему, в которой можно было достать до потолка рукой, не особо приподнимая её над собой, в которой они были счастливы до безумия, каждое утро, просыпаясь в объятиях друг друга. Селестен искоса глядел на Еву, на то, как она кружилась по комнате, как чему-то улыбалась, то и дело поправляя съехавшую с плеча рубашку, а Лест при этом очень хотел, чтобы она её не трогала, оставила так, позволяя ему самому чуть позже подойти ближе, коснуться её кожи пальцами, провести чуть вверх, к шее, а затем... Одли прикрыл глаза и едва слышно застонал. Сил сопротивляться ей в нём становилось всё меньше и меньше.

Лест вяло ковырялся в тарелке, потеряв аппетит, насмотревшись на Ландау. Он всё еще корил себя за неуместные мысли и при этом очень хотел им поддаться. Но если так, то он всё испортит. Снова, они уже это проходили. Сначала они оба были счастливы, а потом Ева чуть не умерла в его руках, от его рук.
- Нет, - отозвался он, не глядя на неё, отрезая кусок спаржи и отправляя её в рот, - Вкусно, спасибо, - его даже хватило на скупую улыбку, - Я займу диван, к слову.
- К слову, - передразнил его Келлах, - Диван не раскладывается, он сломан.
- Ничего страшного, посплю на неразобранном.
- Напомни мне, - Кел указал на парня вилкой с наколотым на неё кусочком сочного мяса, - Какой твой рост? Я не просто так спрашиваю, просто диван метр и семьдесят сэмэ. Ему лет тридцать уже, когда покупал, был по последнему писку моды. Долго служил нам, да всему срок приходит.
- Ладно, - Селестен отложил столовые приборы, медленно выдохнул. Спокойное лицо не выражало ничего, однако всё же можно было заметить, как по нему пробежала рябь, - Значит, я посплю на полу, на веранде, да где угодно, раз тебе жалко для меня дивана, - последняя фраза буквально сквозила ядом. Извинившись, Одли поднялся и вышел на улицу. Его душило собственное бессилие, глупость. Ему ведь хорошо здесь жилось, зачем она приехала?

Горизонт темнел. Приближалась ночь и что-то еще, мощное, сильное, беспощадное. Фронт, о котором так беспечно отзывался Аларик днём, уже маячил у тонкой полоски воды своей чернотой и всполохами молний. Селестен смотрел вдаль безотрывно, практически не моргая, чувствуя, как электрический заряд передается по воздуху и скользит по его коже с лёгким покалыванием. Его дыхание было нарочито медленным, вдумчивым, но это мало помогало, потому что перед глазами всё еще стояла Ева, её губы были так близко, её поцелуй пришелся аккурат в бьющуюся жилку на шее и проник в кровь ядом. Для Евы это виделось простым и доступным, для Лестена же - смертоносным. Он хорошо помнил своё состояние в первые дни после произошедшего, он всё еще ощущал привкус крови из искусанных губ, боль в ладонях, что были до отказа сжаты в кулаки. Он больше бы не смог так, не вытерпел бы и дня подобной муки. Злость пожирала его внутренности огнём, крушила всё на своём пути, сосредоточенная в его теле, как в сосуде. Сколько бы он смог прожить вот так, сдерживая себя? Отец постепенно сходил с ума, ярость выплескивалась из него волнами, она убивала его и убила бы, Селестен был уверен, убила бы.
Всполох на горизонте отразился в его глазах. Мужчина потянулся не глядя в сторону, рукой нащупал припрятанную Келлахом пачку сигарет. Достав одну, он чиркнул спичкой и втянул в лёгкие терпкий дым. Он давно не курил, и потому никотин, быстро всасываясь в кровь, приносил ему облегчение, однако, злость никуда деться не могла. Это место подарило ему покой, Ева же забрала его вновь, непреднамеренно, нет, но бесповоротно. Одли любил её, но уже не понимал, нужна ли ему эта любовь, нужен ли он ей такой, что ходит по краю пропасти - один неверный шаг и он полетит вниз, хорошо если не утащив её за собой. Он бы мог остаться здесь, без магии, в итоге забыв в принципе, что у него раньше была иная судьба, другая реальность. Он бы мог прикинуться тем, кем хотел - простым вышибалой, мастером на все руки, собирая гроши по карманам, выкуривая сигарету, стоя перед беспощадным морем, и не ощущая в себе ничего, кроме пустоты. Наверное, он бы даже хотел этого, но что делать с сердцем? Что билось только ради Евы, дышало ею, любовью к ней. Его не остановить в этом бешенном беге, невозможно заставить его взять и разлюбить её. Его разум твердил бросить всё, нутро же буквально трепетало всякий раз, когда их взгляды соприкасались. Селестен много лет думал, что Ландау - его прошлое без шанса, а теперь она спала на его постели, жила в доме, что был слишком... беден и скуп на краски для неё. Она проделала такой путь, чтобы отыскать Леста, не этого ли признания он ждал все эти годы? Она одним своим поступком доказала - он достоин любви, а Лестен при этом отчаянно отрицал это, не хотел ни видеть, ни слышать. Ни чувствовать. Его любовь оказалась связана с его безумием и это, кажется, предрешило многое.
Еще одна глубокая затяжка и сигарета в его руках шипит - капля дождя попала аккуратно на неё, потушив маленький огонёк. Лест как-то бестолково крутит окурок в руках, затем медленно кладет его в пепельницу. Он не сразу оборачивается на скрип двери, несколько инертно, погруженный в свои мысли. Ева. Снова она. Он видит в отражении её глаз себя, видит пелену слёз, его сердце сжимается в жалости и беспросветной грусти - он вновь виноват перед ней. И как же жаль, что она всё еще не могла постичь этой истины - все его поступки, холодные, отрешенные, продиктованы не отсутствием в нём любви, а присутствием её сверх необходимого. Он слишком сильно любил её, видит Мерлин, и так отчаянно хотел уберечь, что был готов отпустить. Его бы жизнь на этом закончилась, но, может, это даже к лучшему? Жить безумцем, готовым убить любого в каждый момент времени - то еще удовольствие. Лестен сжимает куртку, провожает девушку взглядом. А что если прямо сейчас взять и исчезнуть, думает он малодушно. Уйти в темень ночи, раствориться в водной глади, вдыхая ледяные потоки дождя до боли в лёгких. Сколько бы проблем они избежали бы потом, сколько бед он смог бы унести с собой на морское дно. Селестен никогда не боялся смерти, хоть и не стремился к ней, но сейчас она чудилась ему желанным гостем. Приходи и забери меня, - мысль пронзает голову точно так же, как очередная молния - чёрный горизонт. Забери меня к себе, я устал. Я не могу больше бороться, я проиграл эту войну внутри себя.
- Знаешь, Лест, - внезапно появившийся словно из ниоткуда Келлах останавливается рядом с каменным изваянием, в прошлом - Селестеном, тоже тянется за пачкой, вытягивает одну сигарету, - Когда ты только появился здесь, я подумал, что ты - поехавший. Не разговаривал, смотрел загнанным зверем. Если бы не слова Оливера, я бы и брать тебя к себе не стал, мало ли. Но потом, я уж не знаю, что с тобой случилось, но ты будто оттаял. И мне начало казаться, что то, что ты пережил, отпустило тебя.
Келлах не с первой попытки поджёг сигарету, крепко затянулся, прошелся по веранде и в итоге остановился напротив Леста. Он опустил глаза от неба к старику, поджал губы, готовы к новой нотации, что случались с ним в последнее время с завидной регулярностью.
- А потом появилась Ева. И что я хочу тебе сказать... Я её в обиду не дам. Понял? Она - хорошая девочка, любит тебя очень, а ты только и делаешь, что измываешься над ней... она к тебе и так, и сяк, - старик покрутил перед лицом Селестена ладонями, - А ты ей - что? Идиот ты, других слов у меня нет. И если мне придётся выбирать когда-нибудь, уж поверь, я выберу не твою сторону, потому что я не понимаю эту твою сторону, я и принять её не могу! Жизнь заканчивается раньше, чем ты думаешь. Те, кто тебе дорог, умирают. И это случается именно тогда, когда ты максимально не готов к этому, Лест.
- Кел, - его голос звучал твёрже старческого, жестче, - Я знаю. Я всё это, мать твою, знаю. Я люблю Еву, веришь, нет? И именно поэтому сбежал от неё. Именно поэтому сейчас продолжаю бежать, - очередная волна ярости ударила по связкам, заставляя последние слова выговорить едва ли не хриплым шепотом, - День, два и она уедет и больше не вернется. Ты можешь не поддерживать меня, мне плевать, просто не мешай мне. Ты не знаешь, чего ты просишь, от чего её защищаешь. А её нужно от меня защищать, понимаешь? от меня! Я её беда, я её боль, проклятие! Я просто хочу, чтобы она жила, без меня, с тоской обо мне, но жила!
Лестен срывается с места, едва не задев плечом Келлаха, спрыгивает с порожек и несется вперед, к шторму, к стихии, к воде, чёрной, злой, бездонной. Точно такая же тьма сидела и в нём, и, может, они бы нашли друг друга, может, они бы объединились, наконец, выпуская из плена его самого. Он бежал до самой кромки воды, замерзший, мокрый, дрожащий от эмоций внутри, от злости, от любви и неожиданной жалости, к себе и к ней. Дыхание срывалось с его губ паром, кожа покрывалась мурашками. Он впервые в жизни не знал, что ему делать. Обернувшись на светящиеся окна домика, он понял, что его тянет туда, словно магнитом, коим и была для него Ева. Вновь посмотрев на тёмные воды, он почувствовал необходимость нырнуть в них, исчезнуть под беспокойной гладью. Кто он? Для чего? Зачем? Его вновь рвало на части, и в итоге он поддался.

В доме было уже тихо. Он сделал аккуратный шаг в теплое нутро, закрыл за собой дверь. Ева, как и грозилась, лежала на диване, укутавшись в старенькое одеяло. Селестен снял мокрые ботинки, сразу стянул с себя рубашку, футболку, отбросив их мокрым комком поближе к камину. Ласковое тепло огня сразу же коснулась холодной кожи, но Селестен ничего не чувствовал, ни холода, ни страха. Он безотрывно смотрел на хрупкое тельце, что скрывалось под шерстяным покрывалом, и в голове билась мысль, одна единственная, спасительная и уничтожительная одновременно. Лест остановился перед Евой, присел на корточки, аккуратным жестом поправил пряди, соскользнувшие на её лицо. - Я бы так хотел прожить с тобой всю жизнь, до старости, или как повезет, - прошептал он, наблюдая, как её ресницы подрагивают ото сна, - Я бы хотел, чтобы ты была единственной, кого бы я увидел в свой последний миг. Мне больно без тебя, Ева. Но с тобой - больнее. Потому что зло во мне всё еще живет, оно зовет меня, оно просит крови, - мужчина вновь провел по её волосам, а затем, просунув руки под ней, поднял. Несколько шагов в этом маленьком пространстве, и вот он уже на пороге спальни. Еще шаг - около постели, на которую опускает Еву, стараясь не нарушить её сон. - Я не хочу тебя отпускать, - шепчет он, ложась с ней рядом, прижимаясь мокрой, холодной грудью к её спине, утыкаясь носом в её волосы, вдыхает их аромат. - Но я не могу быть рядом, я... мне страшно, Ева, как же мне страшно вновь сделать... тебе больно. Я бы отдал всё на свете за будущее с тобой, но... ты должна оставить меня и уехать.

Его Ева, его маленькая, ласковая, нежная девочка. И его стальная, его отважная, смелая, самая сильная, сумевшая найти его в этой глуши, когда, казалось бы, шансов нет. Она шла за ним п пятам, шаг за шагом приближая их неизбежную встречу. Она билась в глухую стену. она царапала ногтями камни, она отвоевывала его у этой суки-судьбы, вгрызаясь клыками в питающую её артерию с ядом. Лест был как никогда близок к концу, к своей смерти в безумии, страхе. Он был потерян, жалок, несчастен. Одли не узнавал себя в отражении, а потому избегал зеркал, он боялся своего собственного голоса, что звучал в его голове и нашептывал "убей", потому и молчал. Это был его голос, это всегда был он: и тогда, на утёсе, и сейчас на веранде дома Келлаха. В нём словно жило двое: он, бывший аврор, смелый, стойкий, любящий, знающий, чего он хочет, и тот, который никогда не знал любви, жалости, скорби, желающий лишь одного - крови на его руках, запаха мокрого железа, отблеска ужаса в умирающих глазах. Он упивался бы этим видом, как упиваются романтики закатом на берегу моря. Лест помнил, как нечто в нём испытало ни с чем не передаваемое удовольствие, когда истязало Монтегю, когда отбрасывало в сторону Ландау, когда смотрело на Дорана, содрогающегося под действием молний. Молнии, вот что побудило его внутреннего демона вновь расправить перепончатые крылья. Запах озона в воздухе, ощущение грядущего ненастья, злость на Келлаха и досада из-за Евы. Он слишком долго держал себя в узде, слишком долго монстр спал. Еще одна вспышка, еще один малейший повод, Селестен чувствовал это, и защитный барьер в нём падет.

Но пока этого не случилось. Пока в его руках, мягкая, теплая ото сна, Ева. Глупо было надеяться, что все его речи пройдут мимо неё, а такое перемещение останется незамеченным. Ева провернулась в его объятиях, оказываясь лицом к лицу. Селестен почти не сопротивлялся, у него просто не осталось сил отгораживаться от неё вновь. Быть холодным, чужим для неё - испытание. Когда ты хочешь обнять, а вместо этого стоишь с опущенными руками, когда ты хочешь поцеловать, но отталкиваешь, произносишь то, чего не хотел говорить, делаешь больно, нажимая на уязвленные точки, незажившие раны посыпаешь солью. Жестокость в его случае - вынужденная мера, направленная на Еву в надежде на её отъезд. Еще бы чуть-чуть и Селестен потерял бы её, он чувствовал, как тают в ней силы биться в закрытую дверь Леста. Но он не выдержал первым, он сдался ей, полностью отпуская себя.

Одли обвивает её тонкую фигурку руками, прижимает к себе крепко и одновременно с этим - трепетно. Её губы такие мягкие, такие желанные, что совсем скоро невинный поцелуй превращается в пылкий. горячий, требовательный. Она с такой силой сжимала его плечи, что Лест захотел бы, не смог отстраниться. А он и не хотел. Он ощущал, как сквозь поцелуй, тонкой струйкой выливается из него вся любовь, как тянется за ней, будто по серпантину, нежность, желание, страсть. Боги, как он скучал по ней. Зверь внутри затихает, превращаясь в нерастворимый осадок на сердце - ненасытность. Лест целовал Еву и ему всё было мало, обнимал. прижимал к себе до такой степени, что между ними практически не оставалось воздушной прослойки, и всё равно этого было мало. Лест выпускает её из цепких объятий, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение прижать её своим телом к постели, опираясь на согнутые в локте руки.
- Я тоже люблю тебя, Ландау, - шепчет он с улыбкой в её пухлые, сладкие губы. На таком расстоянии он не видел всего её лица, но видел глаза, их блеск, их огонь. В них отражались всполохи молний, в них отражался и он сам. Если в нём сидит безумие, то оно хотя бы не коснется Евы. Пусть он крушит, убивает, мучает до одури других, но не её. Пусть он становится монстром, но с ней остается Селестеном, её доблестным рыцарем без страха и упрека. Он готов пойти на это, готов заключить сделку с дьяволом, богом, чертом или кто там за них, но он просто больше не может сопротивляться ей, своей любви. - Забирай, - сквозь поцелуй, нетерпеливый, быстрый. - Забирай меня. Я не могу больше притворяться, будто мне всё равно, будто мне - не больно.

Лест приподнялся над девушкой, сел на свои ноги. От её красоты захватывало дух, и неважно, что было на ней надето, его рубашка или вечернее платье, как были уложены волосы, тронула ли помада её губы или же они остались в первозданном виде. Ева была прекрасна всегда, это была аксиома, теорема, не требующая доказательств. Селестен тяжело и медленно выдохнул, столь же медленно скользнув ладонями сначала по её лицу, очертив контур скул, затем по шее, по плечам, собирая ткань рубашки. Он аккуратно коснулся пальцами пуговиц, принялся освобождать их по одной, безотрывно провожая каждую взглядом, пока, наконец, края рубашки не разошлись настолько, чтобы приоткрыть её грудь. Лестен медлил нарочно, не зная, как она отреагирует на эти ласки после всего того, что он сделал.
- Если ты не захочешь, я остановлюсь в любой момент, - проговорил он тихо, всё же указательным пальцем касаясь ложбинки между её грудей, проводя им от солнечного сплетения вверх, к шее.

Она еще не ответила, а он уже знал, что сорвётся с её губ. Она еще не сделала, а он уже знал. что станет её следующим шагом. Так было всегда, во все времена, в каждый миг, глядя на неё, видя её, он видел её насквозь, угадывая настроение, мысли, желания. Ева была для него открытой книгой, которую он с особым удовольствием перечитывал раз за разом, с наслаждением листал её страницы, нежно касаясь пальцами строчек. Она была его искусством, его произведением, твердящим о любви. Всё в ней было прекрасно настолько, что захватывало дух, заставляло хватать губами воздух и падать, падать, Боже, вечно падать в этот бездонный зеленый омут её глаз. Ночь не скрыла их прелести, лишь подкрасила чёрным, сделала темнее, глубже, заманчивее. Ева приподнимается, садясь лицом к нему, а он, завороженный, не в силах произнести и звука. Селестен молчит, наблюдая, как рубашка скользит вниз по её плечу, раскрывая нежную, бледную в сумрачном свете непогоды, кожу груди. Почему-то именно сейчас это приобретало особый смысл, несло в себе важное откровение. Лест именно сейчас сдавался, намеренно проигрывал войну, вывешивая белый флаг. Он больше не мог держать обороны на два фронта, он был обязан отпустить, принять хоть чьи-то условия мира. Она выбрал Еву, конечно же, её любовь, хоть и было страшно до оторопи. Многое в нём противилось , многое осуждало, твердя в бесконечном цикле "ты её погубишь, ты её убьёшь". Но глядя сейчас на неё, провожая взглядом её руку, чувствуя на себе её нежные прикосновения, он не мог поверить, что способен сделать ей больно. Он сам вывернется наизнанку, но больше никогда не поднимет на неё руку. Он захлебнется своим собственным ядом, но не позволит ей страдать. И если для этого нужно было предать самого себя, сдаться, отдаться ей, то пусть. Пусть забирает, пусть прячет в своих ладонях и никому не отдает. Он готов к этому, понимая, что к подобному никогда не сможет подготовиться.
Его кода покрывается мурашками, глаза закрываются, рисуя под веками белоснежные, яркие круги. Её шепот, голос, которым она говорит с ним, сводят его с ума. Лестен напряженно выдыхает, тянется к ней, касаясь руками лица. - Я люблю тебя, - проговаривает он чуть ли не по слогам, тихо, но чётко, - И я твой, я только твой, навсегда - твой.
Какое же блаженство оказаться вновь так близко к ней, позволить себе отпустить себя и отдаться этому чувству на полную громкость. Селестен был нежен, горяч, нетерпелив и аккуратен. Всё в нём мешалось в неравных пропорциях, всё в нём кипело, бурлило желанием и потому диктовало свои правила. Ева становилась для него центром его мира, его вселенной, магнитом, полюсом, куда сходились все линии.Сколько бы он не бежал от неё прочь. всё равно прибегал к ней. Сколько бы не отталкивал, она притягивалась к нему с новой силой. Ева, его Ева, его любовь и будущая жена. Если она не передумала, если не отбросила эту идею из-за... его недуга. С ними случилось нечто по-настоящему плохое, оно едва не разрушило жизни, но в итоге лишь надорвало по краю. Каждым своим поцелуем, скользящим по её телу, каждым прикосновением, толчком он латал в них дыры, залечивал раны. И пусть монстр внутри него никуда не исчезает, пусть сидит и смотрит на них со стороны, пусть выжидает своего часа - Лест сделает всё, чтоб он никогда не наступил. Он замурует дьявола внутри себя, ведь теперь ему было ради чего бороться.

Буря за коном стихла. Селестен чувствовал, как тело наливает приятной тяжестью, как веки так и норовят опуститься и погрузить его в сон. Ева была рядом с ним. разнеженная, теплая, податливая, она жалась к его боку, её огненно-рыжие волосы щекотали его шею при каждом неосторожном вдохе. Ему хотелось многое сказать ей и вместе с этим промолчать. Наверное, она и сама всё понимает, а его поступки стали красноречивее даже самых высокопарных слов. Ладонь Селестена скользила по ровной спинке Ландау и отпрянула, когда девушка вдруг привстала. Её поведение не вязалось с тем. что только что случилось между ними. В голову закрались не самые приятные мысли -  что не так? Лест сел напротив неё, послушно протянул руку, еще не понимая, к чему... Он, отчасти хмуро, отчасти напугано смотрит в её глаза, ловя каждое слово. Слово, что в итоге перечеркнет всё в его жизни одним чётким росчерком. Беременна. Ева. У них будет ребенок.
Его глаза округляются, он будто видит призрак и не может в это поверить. Первым желанием было отдернуть руку. Нет, этого просто не может быть... Она даже едва заметно ведет плечом, отстраняется, но в итоге не нарушает их близости, думая, как бы это смотрелось со стороны, что бы Ева подумала? Что он напуган? Что он не хочет детей? Всё это было отчасти правдой. Селестен был напуган до чертиков, эта новость никак не могла улечься в его голове. И он никогда не задумывался о детях всерьез. Сначала было рано, потом - не с кем, ведь они расстались с Евой, а сейчас... черт. Что если безумие передастся и им? Лест всё же мягко отстранят свою руку, медленно спускает ноги с постели, встает и отходит к окну. С тихим стоном он закрывает лицо ладонями, трет его с силой, будто желая смыть с себя этот день. Ева ждёт от него ребенка. И не одного, двух. Так, стоп... Лест резко оборачивается, его словно бьёт током от внезапной догадки.
- Там, на утесе, ты уже... уже была беременна, так ведь? - он сам не знает, что хочет услышать. Наверное, ему придется столкнуться с правдой лицом к лицу: он чуть не убил не только Еву, но и их детей. "Ты убил бы их" - ядом просачивается чужая мысль. " Ты, монстр, едва не сожрал своих детей, как Сатурн" - шипами надрывая сердце, раздается в его груди чужой надсадный смех.
- Боже, - шепчет Лестен, его дрожащая ладонь касается лба. - Боже, - повторяет он свою мольбу, вновь отворачиваясь от девушки, вновь пряча своё лицо от неё. Он станет отцом, отцом, Боги, куда ему, с его то проблемами, с его то безумием. Он едва может держать себя в руках, как он может нести ответственность еще и за их хрупкие жизни?
Ответ приходит сам собой. За его спиной - Ева, и она одна. Если он сейчас откажется от неё, то вся тяжесть ноши ляжет на её плечи. Она и так настрадалась, она и так буквально вымолила Селестена у небес, отвоевала у бога, дьявола. Упертая, упрямая, такая сильная и такая отважная. Но она останется одна, сломленная, слабая, если он, вот прям сейчас, не пошлет своего соседа к чертям, если не возьмет себя в руки и не разделит с ней, наконец, это счастье. Он должен быть её опорой, а не распятьем. Он должен быть её плечом, её рубашкой. в которую она могла бы выплакаться. И Лестен оборачивается к ней, преодолевает расстояние между ними, пара шагов и пара световых лет, опускается на колени на пол, перед сидящей на кровати, всё еще ждущей от него хоть какой-то реакции, девушкой.
- Ева, - шепчет он, беря её ладони в свои, - Моя девочка, прости меня, - касаясь губами её тонких пальчиков, он прикрывает глаза, - Я так виноват перед тобой. Но мы справимся, так ведь? Мы найдём лекарство, способное меня вылечить. Мы найдём решение, чтобы огородить детей, спасти их.. от меня, правда? Пожалуйста, пообещай, что ты выберешь их, а не меня, если придется. Пообещай, что оставишь меня, если шанса больше не останется. И я пообещаю тебе, что никогда, пока я буду в своём уме, в здравой памяти, я никогда тебя больше не оставлю.

Он еще не верит. Нет,э то не мого произойти с ним, не сейчас. не потом, никогда. Дети, их дети, маленькие существа с бьющимися сердцами, два сознания. живущие в её чреве, едва не погибшие, но уцелевшие. Это - его творение, его грех, его проклятие и его спасение. Может, они дам им обоим. чтобы с этой минуты начать всё сначала? Забыть все горести и беды, отпустить прошлое, простить себя, наконец, понимая, что они всё преодолели? Что-то в нём упорно твердит, что он не справится, скатится вновь в пучину отчаяния, погрязнет в злобе, в ненависти. Что-то кричит в его голове на все голоса, что он - убьет, всё равно погубит не одну жизнь, а теперь - целых три. Но Лестен, самозабвенно прижимаясь губами к её дрожащим пальцам, фокусируясь на её голосе, на звуке её дыхания. не шелесте одеяла, откинутого в сторону, отгоняет от себя всё, что может ему помешать прочувствовать этот момент - у него будет ребенок. Два ребенка. Продолжение его и Евы, их жизнь, переложенная на бесконечность. Когда-то давно они мечтали об этом, когда-то давно забывали, мирились с данностью, с реальностью, в которой они больше не вместе, но... они снова рядом, и между ними теперь больше, чем любовь. Между ними плоды их чувств, самые сладкие, самые желанные.
- Ева, - шепчет Селестен, чувствуя с досадой, как по его щекам катится крупными каплями влага. Он плакал, терзаемый болью, разными эмоциями, страхом, в конце концов, потому что даже если бы не монстр внутри него, он бы всё равно дико, до одури испугался. Он - отец. Разве это возможно? Ему почти тридцать девять, у него нет работы, он живет у чёрта на задворках, без магии, в чужом доме, никому не нужный, никем не понятый... - Ева, - он поднимается на ноги, тянется к её губам, ведь она - единственное, что по-настоящему в его жизни существует. Она - его маяк, свет которого тянул его из ада, из темноты, даже когда казалось, что выхода просто нет. Ева - самое прекрасное, самое совершенное, желанное, что случалось с ним. Едва её увидев. едва добившись, он знал - лучше нее не бывает. И вся его жизнь была посвящена лишь доказательству этого. Ева оставалась в его мечтах, мыслях, сквозила неочевидным мотивом его действий, оставалась смыслом открывать глаза, дышать, рисковать, ходить по краю, но всё равно возвращаться. - Я люблю тебя, так люблю тебя, - мужчина забирается на кровать, нависает над ней вновь, теперь уже аккуратно прижимая своим телом к смятой постели. Он никогда не устанет это повторять - люблю. Ему не надоест восхвалять её, восторгаться ею, поклоняться ей. Если существует в этом мире бог, то у него - её лицо, её руки, её голос. - Ева, - утопая в её нежности, ласке, тепле, он вновь и вновь находит в ней свой покой. И эта ночь расставляет все точки над и, дарит ему уверенность - он справится. Ради неё и их детей.

Утро наступает в его сознании голосом Келлаха. Если так подумать, то это весьма скверно, Селестен бы не отказался проснуться от поцелуев или объятий, но выбора ему никто не оставляет. Мужчина улыбается, просыпаясь, еще с закрытыми глазами тянется на её голос. - Довела старика до инфаркта, - смеется он тихо, утыкаясь носом в её запястье, что было совсем рядом, - И что-то мне подсказывает, что Кел знал, что ты беременна. Наверное, Оливер тоже знал, да? Один я ходил как дурак, прости... - его губы касаются точки пульса, скользят чуть выше, и в итоге Одли приподнимается на локтях, чуть жмурясь от солнечного света, отраженного в копне её огненно-рыжих волос. - Я должен был догадаться. Твоя тошнота, бледность, бессилие... господи, теперь я тебя никуда одну не отпущу, - легкая усмешка, - будешь ходить везде со мной.
Селестен приподнимает еще, настигает её губы мягким поцелуем и выскальзывает прочь, оказываясь коленями на полу. - Тебе нужно позавтракать. И не упрямься, я знаю, что тебя может порадовать, - его хитрый взгляд, лукавая улыбка, как бы намекают, но.. - Я не про секс, - тут же раздается его смех. - Омлет. С сыром. Да? Ну же, скажи, что ты согласна.
Одли поднимается на ноги, оглядывается, ища свою одежду, находит в итоге её не с первого раза, и то, лишь белье, да брюки - рубашка и футболка остались в гостиной. - Я буду ждать тебя на кухне, - ступая босиком по холодному полу, он выходит, тихо прикрывая за собой дверь.

- На рыбалку поедем послезавтра, - будто ничего не случилось, Келлах сидит за кухонным столом, пьет крепкий чай и читает газету, не удосуживаясь даже поднять на Селестена глаза.
- Хорошо, как скажешь, - пожимая плечами, мужчина подходит к холодильнику, открывает дверцу и наклоняется, чтобы заглянуть в его нутро.
- Ты что делаешь?
- Завтрак.
- Еве?
- Еве.
Келлах с шелестом сворачивает газету, отпихивает её на стол и долго молча смотрит в спину Лестена. Он чувствует, конечно же. чувствует его испепеляющий взор, но не поддается на провокации.
- Она...
- Знаю, - Лест берет упаковку яиц, бутылку молока, пачку сливочного масла, прижимает к себе всё это, слегка морщится из-за контраста температур продуктов и его разгоряченной кожи, - У меня будут дети.
- И ты...? - Келлах приподнял брови, осторожно так, вкрадчиво. Селестен же, наконец, посмотрел на старика. В его взгляде читалось всё, от ужаса, до восторга, от страха, до нежного предвкушения. - И я в ужасе, но справлюсь. У меня нет выбора, да? Хватит уже бегать, хватит скрываться, я... я просто хочу жить, Кел. Я хочу, чтобы тот кошмар, что был нашей реальностью, стал нашим прошлым. Закончился. Наверное, мы с Евой заслуживаем передышки.
Больше Келлах вопросов не задавал, даже не встревал, когда у Селестена почему-то не с первого раза получилось зажечь газ. Вскоре по кухне распространился аппетитный запах топленого масла, поджаристых яиц, расплавленного сыра - одного из любимых блюд Евы времен их юности. Селестен, всё еще по пояс голый, кое-как орудовал прихватом, сковородой, сгружая часть омлета на тарелку Евы, часть себе и часть - Келлаху.
- Выглядит сносно, - кривя губами. старик поправил тарелку и взялся за вилку.
- Поверь, это вкусно, - Лест ободряюще ему подмигнул и сел рядом на табурет, что жалобно под ним заскрипел. - Так что там про рыбалку?
- Послезавтра. Сегодня займемся мебелью. Либо у меня не сотанется ни одного целого стула.

В голове у Леста божественно пусто. Еще месяц назад он молился всем богам, чтобы они избавили его от мыслей, от бремени, что упало на его плечи. И лишь сейчас они его услышали, возложив ответственность похлеще той, что не позволяла ему убивать, пуская кровь налево и направо. Он станет отцом, отцом! Это бегущей строкой крутилось у него перед глазами, сияло алым, бордовым, оранжевым, словно открытое пламя, факел, освещающий путь. Теперь Селестен знал, что ему делать, что он должен сделать ради Евы, ради их детей. Её любовь была исцелением для его души, её голос - колыбельной для монстра, что сидел внутри. Может, он сумеет продержаться, пока они не поймут, что с ним? Ведь он даже не пытался разобраться, просто принял, как должное, просто смирился к судьбой, незавидной, если подумать, смертоносной. Отца убила Генри, ему же так едва ли повезет. Если только... Селестен посмотрел на входящую на кухню Ландау, машинально улыбнулся ей, подмечая, насколько прекрасно она смотрится в этом месте, насколько идут ей эти оттенки природы вокруг, насколько... насколько красит её любовь. Могла ли она его убить? Вложи ей в руку волшебную палочку, или кольт, какая разница, смогла бы она закончить его страдания?  Если на кону стояла бы жизнь тех, кого она любила. Если перед глазами мельтешила месть за тех, кого она потеряла? Генриетта убивала Дорана за Маркуса, за её сломанную жизнь, за жизнь Леста и Евы, она избавляла этот мир от безумца, готового утопить в крови всех, до кого дотянется его рука. Это должен был сделать Селестен, но он.. не смог. Не доделал. А теперь ждёт в очереди, под дверью, он один - вокруг никого, а в руке - номерок, с постоянно сменяющейся цифрой, идущей на убывание, словно обратный отсчёт. Сто, девяносто девять, девяносто восемь... что будет, когда в его руках останется цифра ноль?
Его улыбка - безупречна, лишь взгляд выдает внутреннее смятение. Боже, ну зачем, ведь всё так хорошо начиналось. Мужчина ведет плечами, встряхивает головой, словно пытаясь растрепать волосы, на самом деле - выбить из головы образы, подкинутые воображением так не вовремя. Он рассеянно притягивает к себе тарелку, ковыряет омлет, краем глаза видя, что Келлах успевает заметить секундное замешательство Лестена. Одли едва заметно кивает ему, указывает взглядом на еду, мол, ешь давай, не пялься, и сам, следуя своему же совету, накалывает кусочек и отправляет в рот.
- А квартира была съемной, - продолжает он рассказ Евы, насильно заставляя себя возродить в памяти этот эпизод. Он сосредотачивается на малейший деталях, хватается за них, как за спасательный круг, постепенно чувствует, что назойливые образы утёса, сменяются колдографиями того дня, о котором говорила Ева, - И своё первое жалование мне пришлось потратить на ремонт кухни. Не самое логичное вложение, учитывая общее состояние квартиры и плату за месяц, но те тридцать минут, после которых и случился пожар, того стояли.
Келлах, внемля совету Лестена, послушно жует омлет, который, по правде говоря, был лучше его собственного. Он просто не догадывался добавить сыр, однако, здесь он играл едва ли не ключевую роль. Работая челюстями, старик наблюдает за молодой парой и мысленно плюет три раза через плечо, по дереву, правда, стучит натурально, спрятав ладонь под столешницей. Неужто всё наладилось? Или это как-то зависит от фаз луны? прилив вот зависит, а настроение Лестена, получается, тоже?
- Да чего ты у меня спрашиваешь, - усмехается Келлах, откладывая вилку на пустую тарелку, - Рабовладельчество у нас нынче не в моде. Только пусть пару табуретов сколотит. И посуду помоет. А, и с забором там..
- Кел, - откашливается тактично Селестен, склоняет голову к плечу, глядя на старика шутливо.
- Да что? - он поднимается на ноги, следом вздёргивает руки вверх, будто сдается, - Шучу я. шучу. Один табурет и посуда.

Селестен видел, как ей стало легче, и отчасти винил себя в том, что являлся причиной её скорби. Она проделала такой путь, чтобы его найти, неужели она и впрямь считала его достойным такого поступка? Сколько он себя помнил, это он бежал за ней вслед, что в Хогвартсе. что потом, при любой ссоре, что случались, прямо скажем, редко. Они писали свою историю бережливо, продумывая каждый шаг, каждое развитие сюжета, и всё равно умудрялись расходиться. Но на их стороне, видимо, играл кто-то очень сильный, раз судьба, подчинившись чужой воле, сближала их вновь. Теперь Селестен ясно видел, это дело не чьих-то рук, это они сами шли навстречу друг другу, порой даже об этом не догадываясь. Ева спасла его от себя самого, нашла его и силы в нём, чтобы начать всё заново. Он не подведет её, нет, ни за что. Да и место это, забытое богом и магией, пока держало его в узде. Что будет там, за пределами этого поселка, ему было неведомо. Да и проверять он не хотел.
- Вы теперь уедете? - словно подслушав его мысли, Келлах отложил гвоздодер в сторонку и посмотрел на Лестена, что всё это время работал молча и вообще не выдавал в себе никаких размышлений. Из-под его руки вот-вот должен был выйти второй табурет, усиленный поперечинами, чтобы, по словам Келлаха, такие бугаи, как Селестен, не портили чужое имущество.
- Нет, с чего бы? - слёту ответил мужчина и достал из сжатых губ гвоздь. - Или мы тебе надоели? Нет, я понимаю, что мы теснимся, подыщу что-нибудь рядом, я видел тут много пустых домов..
- Шутишь? - старик усмехается, - По вам видно, что вы привыкли вообще к другой жизни. - Селестен поднимает на него взгляд, думая, что этот морской чёрт слишком близок в своей догадке к правде, но отклонился немного в другое русло.
- Еве здесь нравится. Мне тоже. Не вижу проблем...
Голос девушки заставляет обоих прекратить бестолковый спор. Селестен всё уже решил, осталось лишь обсудить это с Евой. Если местная аномалия позволяет ему сохранять свой разум в более или менее сохранности, то имеет смысл попробовать пожить тут. Работа какая никакая у него есть, на дом накопят, в крайнем случае продадут квартиру в Лондоне, да и накопления у них есть. Жить без магии тоже можно, магглы же как-то живут.
- Молоток, говоришь, - он принимает из рук Ландау чашку, - А без молотка уже не то? Возьму его с собой этой ночью, - мужчина тихо смеется, кивает ей, отправляя в дом, а сам делает глоток чая и откладывает тот самый молоток в ящик. - Мебель готова, посуду только не помыл, каюсь.
- Ева помыла, - кряхтит старик, - Она весь дом намыла, порядок навела, теперь хрен найдёшь чего.
Селестен смотрит на него, Келлах - на Селестена, проходит секунда и они оба начинают смеяться. Как бы Кел не кичился своим недовольством, они оба понимали, что с приходом Евы их жизни стали намного лучше.

Селестен натягивает на влажную кожу футболку, думая, что было бы неплохо сначала освежиться, но Ева поставила чёткие сроки, поэтому времени на душ у него не было. Поверх футболки он натягивает свитер, достаточно грубый, из личных архивов Келлаха, но теплый и уютный, поэтому Селестену было плевать, сколько ему лет и какими поколениями моли он был подъеден в районе рукава. Погодка была и впрямь сказочной, Лест взял куртку и перекинул её через плечо.
- Чудесно выглядишь, - шепчет он Еве в висок, совмещая шепот с поцелуем. Он берет её за руку, наконец, свободно и открыто, кивает Келлаху и ступает на тропинку, ведущую от дома. На мгновение ему кажется, что они на свидании и им - по двадцать. Надо только цветов купить, думает мужчина и уже даже знает, как это можно организовать.
- Только не говори. что ты ела их местную кашу, - Лестен корчится, словно от зубной боли, - Меня ею тоже пытались накормить, но потерпели крах. Если для буревестников это деликатес, то для человека - пытка, не находишь? Чем дольше Оливер находится там, тем больше мне начинает казаться, что он и сам превращается в эту свою птицу... надо его расспросить, может он анимаг, а я и не в курсе?
Селестен перехватывает девичью ладошку и с удивлением оборачивается на голос - Адам. Да, этот день должен был омрачиться хоть чем-то, думает Лест. Ладно, пять минут в обществе этого ублюдка вытерпеть можно.
- Привет, - бросает Одли ему достаточно прохладно, сохраняя нейтральное выражение лица в противовес тому, с каким он мгновение назад вел беседу с Евой. Нежность и теплота сменились хмурыми осенними тучами, из которых вот-вот и грянет гром. Откопал? Ему хочется переспросить, мало ли, не так расслышал. Откопал... челюсть непроизвольно сжимается вслед за кулаком. Если Адам продолжил бы эту тему, то Лест без каких-либо сомнений, впечатал бы свой кулак в его наглую улыбку, подправив ту. - Хорошо, - он косится на Еву, слегка наклоняется ловя плечом её прикосновение. Отпускать её не хотелось, почему-то на душе стало вдруг так погано, будто предчувствие какое, но Лест решительно отогнал от себя скверные мысли точно так же, как сделал это утром. Монстр должен спать, ему здесь не место.
Забравшись в прицеп, Лест присел на корточки, задумчиво погладил трещинку на дереве. Лодка Адама была хорошей, только изношенной слегка. Выкинуть подобную вещь было бы глупостью, но вслух Одли произнес: - Как знаешь. Если что, я починю, привози завтра утром или через день, послезавтра я с Келом ухожу собрать его сети, - Селестен поднимается на ноги, отряхивает руки и уже собирается спрыгнуть вниз, как последующие слова Адама буквально парализуют его. Голос мужчины постепенно начинает глохнуть в противном, тихом смехе, перетекающим из одного уха в другое, будто кто-то внутри его головы качался на качелях. Лест смотрела на Адама, пьяного, обдолбанного мудака, а внутри него - трещала по швам стена, разграничивающая его спокойным мир, человеческий, от мира, где правит желание убивать. Лест слышал этот рокот, как и науськивание - убей эту тварь, вспори ей рюха вон той арматуриной, она так близко, под твоими ногами... Одли даже взгляд вниз опустил, дабы удостовериться в этом. Кусок железного прутка действительно лежал совсем рядом.
- Идеально, - его горло сжалось, голос стал сиплым, улыбка - безумной. Лест надвинулся на Донована, но тот был так обдолбан, что не сразу заметил угрозы, что тонкими флюидами растекалась по воздуху вокруг Одли. - Идеально. Только давай наоборот. Я буду получать удовольствие, а ты... - Селестен ухватил парня за ворот его рубашки, приподнял вверх, - А ты будешь собирать свои зубы со дна этого гребанного прицепа. А если ты еще хоть словом, хоть полусловом обмолвишься о Еве, если ты позволишь себе посмотреть на неё, то вместо зубов ты будешь собирать свои внутренности и пытаться уложить их так, как было, понял меня?! Ты меня...
Его угрожающий рык был нарушен вскриком до боли знакомого голоса. Ева, подумал Селестен, а зверь... зверь разочарованно выдохнул. Ему было плевать на чувства девушки, он был заложником сейчас, не получая возможности выйти в свет слишком надолго - недостаточный триггер, ему бы еще чуть-чуть и вот тогда...
- Надеюсь, ты меня услышал, - бросает Селестен Адаму тихо и спрыгивает на землю.
- Всё забрала? - он подходит к Ландау и улыбается так, будто не было этой сцены с Донованом, будто не в нём снова вскипала черная кровь.

Он и сам не знал, каким чудом смог отвлечься от мыслей по поводу внутренностей Адама на асфальте. Голос Евы вытащил его из кровавого марева, буквально взял за шкирку, встряхнул и поставил обратно на ноги. Селестен не верил в совпадения, тем более такие. - Ничего он не хотел, - поправив ворот её пальто, что встал дыбом из-за быстрого шага, Лест улыбнулся девушке и взял из её рук пакеты, - Он укуренный или обдолбанный, в общем, давай ты просто больше не будешь ходить одна? Даже днём.
Он не просил, он обозначал требование. Либо он, либо Келлах будут сопровождать её в любых путешествиях, даже если на пять минут, даже если за хлебом. У Одли внутри всё еще сидело неприятное чувство, сродни... предчувствию. Адам не простит ему такой выпад и угрозы, Лестен же не простит ему его предложение. Как он только додумался до такого? Совсем отбитый. Убей, снова пронеслось в его голове, но Лестен лишь пожал плечами. Убьёт, да, но не повелению жестокого палача, сидящего внутри, а если тот начнёт представлять для них реальную угрозу. Ведь Монтегю умер не столько из-за желания его помучить, хотя что-то в Одли, конечно, горело удовольствием при виде его страданий, сколько из-за необходимости ликвидировать его, защитить Еву. Если Донован ступит на эту же скользкую тропку, окажется там же, в лимбе, в аду, в небытии или что там бывает после смерти.

Настроение слегка подпортилось, Селестен понял это, когда увидел готовящего Келлаха на кухне и уловил сладковато-терпкие запахи пережарки. В животе ощутимо заурчало - Лест был голоден как зверь, хотя сравнительно недавно плотно позавтракал.
- Кокки, говоришь, - мужчина смеется, подходит ближе, заглядывает в кастрюлю и тянет носом аромат. - Ладно, пахнет вкусно, действительно. Сегодня утром ты доверился мне и не прогадал, надеюсь, что с этим твоим супом я не прогадаю тоже.
- Хэй. - Кел ловит его за локоть, когда тот уже направляется вслед за Евой в комнату. - Всё нормально? Я уже научился распознавать в тебе перепады настроения, хотя оно мне нахрен не надо.
- Нет. - честно качается он головой, - Адама встретили. Хорошо, что Ева не слышала, - Лест перехватывает пакеты в покупками, потом вставит их на стол, зачем он вообще их держал? Будто сроднился. Он заглядывает в один из них, достает хлеб, отламывает горбушку и делит её пополам. Одну часть протягивает старику, другую оставляет себе.
- Ну он хоть жив остался? - осторожно спрашивает Келлах, вгрызаясь в мякиш, - Или пора мне ждать местную дружину с обыском, а тебя - прятать в подвале?
- У тебя и подвал есть? - Лестен усмехается, отряхивая руки от крошек, - Нет, этот сукин сын жив и даже вполне цел. Он предлагал мне продать ему Еву.. так что можешь начать удивляться моей выдержке. За такое от него не должно было остаться и мокрого места, на самом деле.
Келлах тихонечко выругался. - Знаешь, мне кажется, мы еще его здесь увидим. На всякий случай почищу ружье, давно им не пользовался.
- Не надо, - Одли кладет на плечо старику широкую ладонь, слегка встряхивает его, заглядывая в глаза, - Не думай об этом даже. Мы все адекватные люди. я справлюсь с ним и с собой тоже, а вот держать в этом доме заряженное оружие лучше не надо. Для твоей же безопасности.
Старик, казалось, понимал его куда лучше, чем сам Лестен рассчитывал. Хоть Келлах и не знал всей подоплеки его опасений, он согласно кивнул и заверил, что его ружье в сейфе и будет там оставаться в почти разобранном виде дальше, по крайней мере пока не объявят сезон охоты. Селестена такой ответ устроил, он еще раз заглянул в кастрюлю, принюхался к супу и с улыбкой двинулся в комнату, к Еве.
- Нет, не устал, - он стягивает с себя свитер - в доме было натоплено - оставаясь в одной только футболке. Как приятно, оказывается, вот так просто разговаривать с ней, не сопротивляясь любви каждую секунду своего существования. Как приятно испытывать к ней вот это всепоглощающее чувство, наслаждаться им, ею самой, уставшей, сонной, в его рубашке. Лест протянул к ней руку, приобнял за талию, склоняя над её лицом своё и ловя её дыхание приоткрытыми губами. - Остаемся, - он кивает. Если она хочет этого, если не против, но он бы действительно остался. Обзавестись крепким домом, может адже скотину завести, фермером заделаться... Ему казалось, что он мог бы с этим справиться. Здесь же рядом была школа. в которую смогли бы пойти его дети, Келлах, опять же, сгодился бы в роли дедушки с не самым ласковым характером. - Ты уже даже церковь присмотрела? - смеется он ей в унисон. И хоть идея звучит слишком лихо, шутливо, в ней было зерно разумного. Жаль только кольцо, настоящее, а не сделанное из этикетки зелья, осталось там, в той квартире. Но можно же купить новое? Или всё таки связаться с Генриеттой и организовать свадьбу по-человечески, но здесь. Наверное, ему бы хотелось, чтобы в этот день с ним рядом была сестра, Джон и Френ... Оливер даже. Он лишился семьи, но незаметно для себя самого обрел новую. Забавно, что ею стала отчасти семья Скаррсом, на которую они копали целым отделом. Боги, как давно это было... Селестен успевал забыть, что он когда-то был аврором, а Ева - адвокатом, как они ругались, как спорили, а сейчас они в объятиях друг друга и слушают, как их гонят на ужин. Если это сон, бред умирающего, то пусть он продлится как можно дольше.

Суп оказался вкусным, Селестен уничтожил и свою порцию, и даже добавки попросил. Искоса он наблюдал за тем, как Ева с тем же аппетитом ела, радовался этому, помня, как её воротило от еды. Если она продолжит в том же духе, но вполне возможно прежний румянец вернется на её щеки, болезненная худоба уйдёт... пока по ней не было видно, что она беременна. Лестен наблюдал сегодня за ней исподтишка, когда девушка одевалась. Но, наверное, скоро этого станет не скрыть. неожиданно для себя, Лест ждал этого момента с каким-то трепетом и особенной нежностью. Он никогда не мыслил себя отцом, а сейчас за буквально один день успел перекроить в себе всё, дабы стать более удобным, более... подходящим для этой роли. Он хотел стать для Евы опорой и он станет, обязательно.

После сытного ужина и вполне себе веселой игры, Лест сладко тянется в стуле. с некоторой ленцой наблюдая, как Ева собирает чашки, как складывает игру в коробку. - Теплая, я думаю, - мужчина вытягивает ноги, закидывая одну на другую, но стоило Еве соблазнительно намекнут ему на совместное проведение водных процедур, стоило ей коснуться его губ, зазывно провести пальчиками по его руке, как в нём что-то моментально вспыхивает. Он всегда её хотел, особенно после долгой разлуки, но ему было немного страшно, ведь она... беременна. Вдруг своей необузданной страстью он мог как-то навредить ей. В итоге мужчина всё же пошел за ней, плотно закрыл дверь и с некоторым замешательством, помноженным на смущение, поинтересовался напрямую: - Слушай, я бы хотел уточнить, я... я никак не наврежу тебе и нашим детям вовремя... секса? - он попутно стягивал с себя футболку, скорее всего в попытке скрыть стыдливость. В самом деле, ему тридцать восемь, а он как-то не в курсе насчёт всех этих нюансов беременности.