Селестен хмурится, закусывает губу, понимая запоздало, как наивно, как невинно звучал его вопрос. Но, простите, у него еще никогда не было таких ситуаций, он еще никогда не сталкивался с тем, что хочет свою беременную невесту, почти - жену. Он не знал, как себя вести и что мог бы себе позволить теперь. Лест отчаянно воспроизводил в памяти всё, что хоть как-то могло ему в этом помочь. Если вдруг оказывалось, что аврор - женщина, ждала ребенка, её не брали в группы быстрого реагирования, её в принципе списывали со счетов, оставляя в штаб-квартире, поручали бумажную работу и это было понятным, это было логичным, но едва ли могло спасти его сейчас от падения ниц перед взором этой прекрасной, рыжеволосой ведьмы. Лест машинально тянет её к себе, слегка прикрывая глаза, когда чувствует, как её обнаженное тело касается его. Кожа вспыхивает миллионами искр, нервные окончания сходят с ума в предвкушении. И жар натопленной бани, отсутствие свежего воздуха кружат голову похлеще обстановки их спальни. Только если бы не её смех, не её ироничный взгляд, он бы простил ей все, кроме этого... отношения, будто он - шутка, будто его переживания - лишние. А они не лишние. Быть может, это единственное, что жило в нём искренней любовью, дышало нежностью, заботой. Лест уже давно привык считать себя на половину мертвым, списанным со счетов, и голос монстра в его голове лишь подтверждал опасения: над тобой смеются, - твердил он, будто стоя за плечом, - ты - шут, ты - ирония, ты посмотри, как смешливо искажаются её глаза, ты посмотри, что вызывают в ней твои слова, лишь смех, смех, смех...
заткнись, - думает Лест отчаянно. Заткнись, и голос затыкается. убирается вон, ведь перед ним - Ева. беззащитная, нежная, любимая, желанная. Она шепчет ему в противовес голосу внутри, что хочет его, любит. Это важнее, это - якорь, за который он в итоге и цепляется, приникая к её губам, подхватывая её под бедра и усаживая на деревянную полку. - Молоток? - растерянно, сквозь поцелуи шепчет он, не сразу понимая, о чём она говорит. Запоздало в памяти всплывает утренняя ситуация, и он улыбается. усмехается, - Молотка нет, - да он и не нужен, зачем молоток, какой к черту молодок вообще, когда он здесь и сейчас хотел её настолько сильно, что сводило каждую мышцу в его теле, что мысли отключались, оставляя в голове блаженную пустоту. И раз сами врачи рекомендовали секс, то кто он такой. чтобы идти в разрез с их рекомендациями. Он не выпустит Еву из своих объятий еще очень долго, он будет нежным, он будет неторопливым, порой до абсурда. но в нём всё еще живо опасения. что он может причинить им вред, а потому пусть она его простит, но её сильный, смелый Лест станет крайне осторожным, до маниакального, пока тихи в голове чужие голоса.

Порой он забывал. что это не его дом и ходить по нему обнаженным - дурной тон. Порой, как сейчас, когда он нёс на руках из бани Еву, не желая, чтобы её ноги касались холодного пола. В постели хорошо, мягко и тепло, сон как-то сразу заявляет на свои права, обрушивается на него тяжелой ношей, но ему так спокойно на душе. так тихо и умиротворенно, что он, зевая, отчаянно гонит Морфея прочь. - М? - он слегка приподнимает голову, дабы видеть Еву лучше. - Да неужели? Я думал, что детей всё еще приносят буревестники... или аисты? Лив бы поспорил, - Селестен тихо смеется и притягивает к себе Ландау, приобняв за плечи, - Ева, ну что за глупости, - его губы касаются девичьего виска, - Будь ты любой, я всё равно не перестану любить тебя, разве это вообще возможно? Когда любовь к тебе, единственное, что важно во всей моей жизни?

И он не врал. Он неистово держался за эту мысль, уже сейчас понимая, что Ева - его спасение. Быть может, и рок тоже, но - спасение. Её голос вывел его из состояния слепой ярости тогда в прицепе с Адамом, её вид, беззащитный, раненный. заставил зверя внутри него заткнуться и отойти в сторону. Именно Ева, а не его тщетные попытки, выводила его из состояния "убей их всех". Больно? да. Мучительно? еще бы. Но эта хрупкая девушка держала на своих плечах весь его мир и он не имел права всё испортить вновь и окончательно.
Утро для него началось слегка позже обычного. Селестен сладко потянулся, зевнул, проводя руками по постели и обнаруживая, что Евы рядом с ним нет. Мужчина приподнимается на локтях, осматривается, и только потом слышит голос Келлаха. Ему хватает минуты, чтобы одеться в брюки, нацепить рубашку и босым вытий из комнаты. - Что-то случилось? - он подмечает сидящую Еву, вцепившуюся в чашку с чаем, встревоженный взгляд старика, что блуждал от него к девушке и обратно.
- Да вот, рыбу хотел приготовить... - раздосадованно сетует он, разводит руками. Лест принюхивается - действительно. пахло рыбой, но он... привык. Подойдя к Еве, он опускается перед ней на корточки, мягко проводит по щеке ладонью, собирая мягкие огненные волоски и убирая их за ушко. - Всё хорошо? Рыбу мы больше готовить не будем, да, Кел? Никакой рыбы, - это было сложно, учитывая. что рыболовля - основной заработок Келлаха. Но они обязательно что-нибудь придумают.
- Кстати, о рыбе, - старик колдует над сковородкой, аккуратно выливая туда яичную смесь для омлета, - Сегодня нужно будет выйти в открую воду, собрать сети.
- Я думал, мы пойдём завтра, - Селестен поднимает на ноги, проходит чуть ближе. подцепляет кусочек сыра и отправляет его в рот, - Сегодня должен приехать Адам с лодкой.
- Не приедет, - слишком резко отрезает Кел, хмуро бросая на на Леста взгляд. - Не приедет, - уже мягче повторяет он, - Я с ним потолковал, он всё понял и извинился. Паренек просто перебрал, а потому... - Келлах озирается на Еву и вместо продолжения лишь поджимает губы. - В общем, сегодня выходим в море, собираем сети, а дальше уже разберемся, понял?
- Понял, - вздыхает Одли. Ему не нравилось, что Кел говорил с Адамом, он ему не доверял, конечно, но Донован не выглядел смертником, которому и жизнь своя не дорога... Лест доступным языком тому объяснил, что к Еве лезть не стоит.

Лест ловит себя на мысли, что подобное утро для него становится уже привычным. Вид нежной Евы, что не стеснялась журить старика, по-доброму посмеиваться над его закостенелостью и бытовой скованностью; сам Келлах, что таял под взором Евы, заботился о ней так, будто не она когда-то совсем недавно заявилась на порог его дома в намерении забрать Селестена. Если так подумать, они оба были ему совсем чужие, из другого, непонятного ему мира, но сейчас это совсем не ощущалось. Лест взглянул на Келлаха немного иначе - что он вообще о нем знал? Только лишь про его жену Роуз, про отсутствие детей да и любых родственников... Он был словно отрезан от прошлого твёрдым настоящим, сам, собственноручно отнекивался от любых связей. от любых воспоминаний. Лест даже его фамилии не знал, не то, что бы старик как-то скрывал, но Одли даже и не спрашивал, не придавая этому значения. Селестен сбегал сюда в желании найти убежище, похоронить себя заживо в этой глуши, абсолютно незнакомый, инородный элемент. Он не хотел обзаводиться знакомствами, связями, понимая, что рано или поздно сделать это придется, однако, он и предположить не мог, что всё обернется именно так. Кел как-то слишком органично вписался в его жизнь, стал... добрым дедушкой, которого зовут на все праздники и прощают ему его ворчливый характер. К семейству Одли никто и никогда не приезжал - со стороны матери некого было звать, а со стороны отца все родственники жили слишком далеко, и Доран, видимо, не шибко горел желанием их видеть, Селестен пару раз видел, как он делает вид, что отправляет им сову по наставлению Ливии, а сам сжигал письмо в камине, пока никто не заставал его. Тогда Лестену было плевать, на самом деле, ему хватало их большой семьи, таких разных Тиберия, Оливера, Генри... но судьба распорядилась так, что все они оказались оторванными ветками, сорванными так грубо и так... больно. Не было больше ни матери, ни отца, Оливер предпочитал общество птиц, нежели своей семьи, Тиберий был замкнут и, быть может, это было упущение самого Селестена, что он не интересовался жизнью самого младшего брата. Теперь он об этом очень жалел. Вернется ли он домой, увидит ли хоть кого-нибудь? Одли перевел взгляд на Еву и невпопад улыбнулся ей, пытаясь поймать ниточку разговора. Ладно, зачем думать о прошедшем, если у него теперь своё, такое яркое, такое желанное будущее? Ева, их дети... им ведь еще надо пожениться, купить дом, обустроить его и успеть всё это до появления на свет малышей. Было ли с его стороны жестокостью отбирать Еву у их привычного мира? Она ведь останется здесь, с ним, даже не пожалуется. Ни словом, ни делом не намекнёт, что сомневается в выборе, жалеет о том, что приехала сюда. Ева была такой.. восхитительно красивой для этих мест, такой яркой, умной, энергичной. А ей вдруг - деревня. И всё из-за него. Но он же твердо пообещал, что-нибудь придумать, время еще есть.
Тихо усмехаясь над Келлахом, Селестен закидывает в рот омлет, запивает его остывшим крепким чаем. Он слишком сильно погрузился в мысли, хорошо, что Ева не заметила, иначе бы вновь пришлось бередить её душу своими сомнениями. Лест корил себя за подобную слабость, он ведь должен был быть сильным ради неё, смелым, а получалось лишь глубже зарываться в свои собственные сомнения и страхи. Еще этот голос в голове, который в последнее время стал трезвонить всё чаще и чаще, и его сложнее становилось игнорировать или заставлять заткнуться. Если раньше ему казалось, что это просто морок, то теперь Лест чётко знал - в нём живет отдельное сознание, что всё больше и больше захватывает себе места в его голове. Зверь всегда был на стрёме, ждал, когда Лестен оступится, совершит ошибку, что позволит ему вновь взять бразды правления в свои руки и развернуть крылья.
Ева, словно что-то чувствуя, приблизилась к Одли, села на его колени - и сразу на его душе полегчало, сразу стало как-то теплее и спокойнее. Он улыбнулся, с нежностью заглядывая в её глаза, очерчивая её лицо, будто стремясь запомнить его таким, в себе утреннего солнца, в обстановке этого дома, кухни, окутанную запахом вкусного завтрака. Ева умела быть разной, но каждая её ипостась заставляла его сердце бить чаще.
- Я тоже тебя люблю, - шепчет он, послушно прикладывая ладонь к её животу, - И их люблю тоже, - Лест опускает взгляд ниже, туда, где под его рукой бьётся еще два сердца, пока еще незнакомых ему людей, но, наверное, время пробежит так быстро, что он даже и не заметит. Главное, успеть спасти себя, ради них, ради Евы.

Ему жутко не хотелось куда-то уходить и оставлять Еву здесь одну. Келлах собирался слишком быстро, чем ужасно бесил Селестена - куда он так торопится? Сеть собрать они успеют, там и нужно то всего пару-тройку часов, но Кел тревожно смотрел на небо, что-то отмечал про себя, кивал своим мыслям, и заставлял Леста уже оторваться от Евы и сесть, наконец, в лодку. Пришлось подчиниться, пришлось отогнать от себя скверные мысли и кое-как удержать себя от того. чтобы обернуться на девушку, что наверняка смотрела сейчас им вслед.
- Ты как будто на войну, - кряхтит старик, залезая в лодку. Мотор заводится резво, с одного оборота.
- Что? - рассеянно переспрашивает Одли, - А, да. То есть нет. Просто... предчувствие.
- Какое еще предчувствие? - его кустистые брови свелись к переносице, - Это всё из-за циклона. Погода с утра была обманчивой, а сейчас у меня кости ломит - жди дождя. Потом и торопил, надо успеть хотя бы западные сети свернуть, за остальными тогда потом вернемся.
Лестен кивнул и посмотрел на горизонт. Пока еще чистое небо ни единым облачком не намекало на предстоящую непогоду, но костям Келлаха Селестен верил, не раз убеждаясь в правдивости их предсказаний. Совсем скоро прозвенел первый предостерегающий звоночек - изменилось направление ветра, стало холоднее. Лест, работающий обычно без куртки, даже и порой без рубашки, посильнее натянул шапку и застегнул куртку на все пуговицы - продрог. Брызги воды заливали глаза, лодку качало, ноги дрожали от постоянного напряжения в стремлении сохранить равновесие. Старик же держался молодцом, безропотно снося все тяготы жизни рыболова, Лест даже залюбовался им на мгновение, настолько он показался ему другим, более собранным, более сильным, жестким. Он орудовал сетью мастерски, и хоть Лестен не был замечен в криворукости, пару раз всё же успел запутаться.
- Всё, давай возвращаться, - когда они оба были насквозь мокрыми, когда тело почти не слушалось от усталости, Келлах махнул рукой в сторону горизонта. - Видишь? Не врал же.
Лест стянул с себя шапку и промокнул ею лицо - не врал. На горизонте во всей своей красе вырисовывалась тёмная туча, сквозь рокот волн до них уже доносился звук грома, жаль только молний видно не было. Но это пока. И стоило Одли оглянуться на берег, как что-то в нём будто треснуло, надорвалось, заставило сердце пропустить удар.
- Кел, давай только быстрее.
- Что, погоды испугался? - старик усмехнулся, но уже направил лодку к дому.
- Нет, - Лест глянул на него , и в этом взгляде не было ни грамма укора, лишь сплошная тревога, страх, - Мне просто... просто показалось.
Ему чудился голос Евы, её крик. То ли это была игра воображения, то ли издевка Зверя, но волны разбивались о борта лодки и нашептывали ему его имя голосом рыжеволосой ведьмы, чайки испуганно улетали прочь от бури и кричали её голосом. Вся природа как будто бы насторожилась, напряглась и пульсировала испугом. Ева, Ева. Ева...
Лест убедился в том, что что-то действительно не так, еще не успев сойти на берег. Он увидел до боли знакомую машину, та стояла криво, упираясь капотом в забор. В прицепе была лодка. Это Адам.
- Чёрт, Адам приехал.
- Что? - за шумом ветра Келлах не расслышал его.
- Адам! - гаркнул Лест. Адам, - повторило нечто внутри его головы и гадко рассмеялось. Сердце подскочило в горлу. Когда до берега оставалось пара метров, Селестен соскочил в воду на ходу и побежал, не обращая внимания на то, что ледяная вода тут же залилась в ботинки, намочила штаны и куртку. Он уже знал, что стряслась беда и бежал в одной лишь надежде - не опоздать. Крик Евы застал его на ступеньках. Дверь была распахнута настежь, за порогом - осколки посуды, сломанная мебель, лежащая поперек прохода. Явные следы борьбы. Лест метнул короткий взгляд назад - Келлах вытягивал лодку на берег. И это было последнее, что он запомнил от своего лица. Мужчина медленно выдохнул, стягивая ладони в кулаки. Он и не представлял, что поддаваться на зов монстра так приятно.
- Адам! - рявкнул он не своим голосом. Его поступь была тяжелой, твердой. Одли шёл к дверям комнаты, точно зная, что его Ева - там. Он чувствовал её, слышал, ощущал её учащенное сердцебиение будто своё. Резкий толчок ногой и дверь срывается с петель. Вид, что открылся ему через секунду, заволакивает некогда яркие голубые глаза чёрной пеленой. - Сукин сын, - его голос гремит сталью. В один шаг он преодолевает расстояние до кровати, хватает Донована за шкирку и отбрасывает того, будто тряпичную куклу, в стену. Где-то на периферии сознания звучит голос Евы - Лест резко дергает в её сторону рукой: - Заткнись и сиди здесь,  - а сам тем временем уже вновь хватает Адама, теперь за волосы, и тащит на выход.
- Я, кажется, предупреждал, - с усмешкой, гадкой улыбкой шипит он, периодически перехватывая поудобнее сопротивляющегося Адама. Он что-то говорит? О да. Он плюётся в него проклятиями, глупый мальчишка. Он еще не понимает, с кем связался. Но скоро узнает.
- Селестен, - голос Келлаха. Мужчина вышвыривает Адама за порог и оборачивается на старика. Предостерегающий тон глохнет в испуганном выражении глаз. Кел видел его таким впервые и... не узнавал. - Селестен... - теперь осторожнее, пытливее. Лест надвигается на него, будто та самая туча на горизонте, ведомый лишь одним желанием - устранить всё, что попадается ему под руку. Сейчас это Келлах. Потом будет Адам. Быть может, даже Ева, если ей не хватит ума спрятаться.
На его губах - безумная улыбка, широкая, совсем не ласковая. И если бы не удар, пришедший откуда-то со стороны, эта улыбка оборвалась бы сомкнутыми крепкими ладонями на шее  Келлаха. Адам, сам того не ведая, спас его. Лестен качнулся, невольно прижимая руку в скуле. Адам стоял на ногах не крепко, опять что-то орал, Боги, да когда же он уже заткнется. Селестен не заставил себя долго ждать, со всего маха ударил его в челюсть, повалил вниз, на гравийную дорожку, стремительно сел сверху и методично, смакуя каждый хруст, начал впечатывать свой кулак в его лицо. Кровь из разбитого носа, из разбитой губы сочилась, орошала его руки, брызгала ему в лицо теплыми капельками. Как приятно-то, Мерлин всемогущий, наконец, отпустить себя, дать волю истинному "я". Но проворный Адам вновь всё рушит, выкручивается из захвата, пихает Лестена ботинком в грудь. Тот глухо ойкает, успевает схватить ногу парня и резко тянет его обратно к себе.
- Я предупреждал тебя, не смей её трогать, она - моя, сука! - ревел Лестен, - Я убью тебя, слышишь? Убью тебя, мразь! - крепко сжимая пятку и носок ботинка, он резким движением проворачивает ногу Адама до характерного хруста и ласкающего слух вопля.

Слабак.
Селестен замечает, как Адам теряет сознание от боли, как его ступня неестественно вывернута в этом гребанном ботинке. Он очень хотел сломать ему еще что-нибудь, раз с ногой получилась такая неудача, ему очень хотелось увидеть, как он страдает, как корчится, как просит его прекратить. Это было настоящей песней, молитвой, направленной нет, не в небеса. Не к богу. Бога нет, как и черта, как и дьявола - есть только он, зверь, монстр, и он именно сейчас, именно здесь будет творить их судьбу, сочинять их будущее, жаль, что такое короткое. Одли заливисто смеется, громко, нагло, его всего выворачивает от обуреваемых им чувств. Жажда не унимается, становится лишь сильнее, он знает, что его уже заносит, что еще чуть-чуть. еще один резкий поворот, и он слетит с серпантина вниз. Может, этот полет стоит падения? Маленькая цена за минуты наслаждения.
Селестен приподнимается на коленях в желании подползти к Адаму поближе. И всё же он с ним еще не закончил. Сколько там костей во взрослом мужчине? А сколько -  в мудаке? Явно больше, стоит найти их все и пересчитать заново. И Лест уже заносит руки над шеей Донована, как кто-то очень настырный вцепляется в него, тащит в сторону. Неожиданно проворно для старика - что-то в этом Селестене помнит, какие наощупь руки Келлаха, грубые, плоские, заточенные на плетение сетей, на полировку осиновых брусков для лодки. Что-то в Лесте еще помнит, что Келлах не виноват, что он пытается его спасти, или Адама, скорее Адама, да, и последняя мысль вновь врубает в Одли режим ненависти ко всему, вскидывает его руку, что затем отбрасывает старика в сторону. Этому Селестену его не жалко, он ведь предупреждал, чтобы тот не лез. так почему его никто и никогда не слушает?! Пусть теперь поплатятся за свою беспечность.
Адам хрипит, будто просит продолжения. Пальцы Селестена цепляется за ворот его рубашки, грязной, мокрой, с силой встряхивают мужчину так, чтобы голова, как безвольный мячик. ударилась о землю. А потом еще раз, и еще раз, и...
- Сука! - ревет он от неожиданности. Ему становится холодно и неуютно, ему мокро блять, слишком мокро! Селестен отплевывается, из-под капель, стекающих со лба. смотрит в сторону - Ева. Сука. Он же просил... вновь! Вновь его не слушают! Внутри него всё переворачивается верх дном, он ведь не хотел убивать её, но теперь придется. Эта стерва его не послушала, а послушала бы - была бы жива.
Нет!
В груди становится больно. Сердце замирает на мгновение, приостанавливает свой бешенный бег. Становится тяжело дышать, и Лест тянет воздух сипло, с хрипом, срывающимся с приоткрытых, растянутых в улыбке, губ. Её мольба звучит глупо. Кого она просит, она хоть понимает, что здесь уже никого нет? Тук-тук, кто там?! Нет никого! По крайней мере из тех, кто ей так важен. Его глаза прикованы к её лицу. Слезы на щеках выглядят аппетитно, как-то даже трогательно - неужели ей настолько страшно? Она ведь уже видела его таким, даже что-то о любви пела, что-то такое... знакомое. И бессмысленное.
Замолчи!
И вновь эта боль, заставляющая тело вздрогнуть. Лест рычит. ему не нравится, что нечто забытое рвется наружу. разрывая мышцы, ткани, ломая кости. Кости... и всё-таки жаль, что Адам оказался чуть крепче, чем он думал. Он где-то там хрипит сейчас, ждёт окончания представления, но ничего, мудень, скоро и до тебя дойдёт очередь.
Вернись...
Селестен останавливается перед Евой. До неё - подать рукой. Подать рукой, схватить за шею и дернуть её в сторону, чтобы хрупкие позвонки сложились так, как не предусмотрено человеческой природой. И Лест уже тянет руку, как вдруг замечает её ладони, сложенные на животе. Улыбка медленно сползает с его губ, оставляя лишь два небольших залома на щеках. По лицу проходит рябь. - Сука, - шипит он сквозь зубы, - Сука, - рычит он, и рык этот исходит прямо из груди. Что-то происходит сбоку от них, что-то важное, это нельзя пропустить, но Лест как вкопанный всё еще сомтрит на Еву, на её дрожащие пальцы, что переместились к груди, сжали рубашку, сорванную этим подонком Адамом. На это имя всё нутро откликается беззвучным гадким смехом, его трясет - внутри война, и пока без победителя. И всё же щелчок затвора привлекает внимание Одли. Пустыми глазами, всё еще поддернутыми темной дымкой он смотрит на Келлаха, затем - на ружье, затем - на Еву, что встала между ними. Мужчина медленно выдыхает. И вместе с этим выдохом приходит осознание - Келлах его убьёт. И он, кажется, совсем не против.
Лежа когда-то давно, будто в прошлой жизни. на неудобной кровати на станции Оливера, Селестен прокручивал события на утёсе и порой задавался вопросом - почему Доран не сопротивлялся? Лест выпускал в него одно заклинание за другим, а тот, держа в руках палочку, позволял ему это делать. Тогда он не находил честного ответа, предпочитая думать, что это безумие диктовало ему свои правила, безумие делало из него глупца. Сейчас он нашел правильный ответ.
Доран, тот самый, прежний Доран, отец, муж, аврор, был в том сошедшем с ума теле, видел всё, что творилось его руками, понимал степень... ужаса своих поступков. И не хотел с этим жить. Он позволил себя убить, наверное, благодаря в глубине души своего палача.
Лест прикрывает глаза, а когда распахивает их, упираясь взглядом в Еву, они вновь прежние, голубые, ясные. Уставшие. И хоть тело сковано напряжением, оно всё еще - не его собственность, подчинено прихотям монстра, Селестен находит в себе силы крепко сжать плечо Евы и оттолкнуть её в сторону, сделать быстрый шаг навстречу дулу ружья.
- Стреляй, - голос окончательно садится, но одно единственное слово звучит твердо. - Стреляй, Кел.
Одли хватает дуло, приближая его к своей груди и не давая старику его отклонить. Просто дай мне умереть, думает он. Я больше не могу. Я пытался. Не получилось. И не получится. Я думал, что хотя бы здесь смогу жить, без магии, без зверя. Но он со мной, куда бы я не бежал.
Лестен сглатывает горькую слюну, наполненную кровью. Его лицо разбито, его душа - осколки. Ему жаль, ему безумно жаль, что всё это вновь повторяется. что это снова - на глазах у Евы. А ведь он мог её убить. Он хотел её убить, Лестен помнил это. Как и то, что за его спиной лежит Адам, и хорошо, если он выживет.

Отредактировано Henrietta Audley (2026-01-06 02:43:41)

Холодное дуло ружья в его руке, металл напряжен, слегка дрожит, потому что тот, кто его держит, больше не понимает, что здесь вообще происходит. Келлах. Седой старик, заставший самый страшный шторм на этом побережье, засуху, эпидемию холеры, думающий, что пережил любое дерьмо, оказался перед лицом спятившего парня, которого считал чуть ли не своим сыном. Наверное, они все сошли с ума, раз позволили этому случиться. Наверное, и ему тоже надо на покой, раз мысли вдруг привели его к ружью, что вопреки словам Леста было начищено и собрано. Не зря. Но пригодится ли оно? Кел делает слабую попытку отвести дуло в сторону, но Одли держит крепко, смотрит слишком прямо, и старику страшнее даже не от ситуации, а от слепой уверенности этого парня - убивай. Стреляй. Где-то на дне его глаз читается даже "пожалуйста". А Селестен ведь и впрямь просил. Он уже вывел закономерность - всегда после выхода зверя ему хотелось умереть. Что тогда - с Монтегю, что потом - с Евой. Что сейчас. Его разум отказывался воспринимать происходящее, отказывался принимать ту реальность, в которой, к сожалению, в одном теле могли существовать и человек, и мучавший его монстр. Его сердце рвалось на части, еще впитывая с кровью отголоски той ненависти, что отравляла его при одном взгляде на девушку. Не было ни малейшего сомнения - Лест хотел её убить. Он безудержно любил её, упивался чувством собственничества, не позволяя никому больше и пальцем её тронуть - это ведь всё для него, даже её смерть - для него. Привкус крови на губах обострял рецепторы, кружил голову, дурманя. Лест помнил это так хорошо, что от мыслей было просто никуда не деться. Лишь одна дорога - смерть. Доран, наверное, был счастлив в последний миг его жизни, миг, что был свободен от голоса зверя, миг, в котором он отпустил сам себе все грехи и принял постриг. На одну секунду, но он стал свободным. Счастливым. Он стал человеком, а не этим ублюдком, что сейчас был и сам Лест. Он ненавидел себя, он был сломлен, он погас, зная, что за его спиной - целый три жизни, что нуждались в нём, но...
... неужели Ева ничего не видела?! Всё это разве не научилось её?! Не показало истинное лицо Селестена? Да, она имела полное право злиться, кричать на него - все её слова он принял с железобетонной уверенностью, со спокойным сердцем, ничего не выражающим лицом. Он просто смотрел на её слёзы, слушал, как надламывается в ней душа. Она имела полное право его ненавидеть. Он вновь выбрал не её... фраза, что зажгла в нём факел. Огонь поглощал сантиметр за сантиметр, оставляя обугленные останки. Он всегда выбирал её, всегда! А потому уходил, исчезал, нарушал обещания - ведь он чувствовал в себе опасность для неё, пугался сам себя, того, что он мог бы сделать! И если он пока ничего не сотворил с ней, то это лишь дело времени. Ева сейчас видит мир так однобоко, так... беззащитно и наивно. Пускай обижается, пускай корит его во всех смертных грехах - один из них он не допустит. Убийство. Её смерть. Лест останавливался всегда в шаге, но никто не знает, что будет дальше. Раз монстр в нём проснулся даже в этом месте, лишенном магии, не отпустил его, не промолчал, то что будет с Одли дома? Его накроет сразу? Или отпустит ровно до тех пор, пока кто-то несчастный не наступит ему на ногу?!
Щека заболела от удара. Лест даже слегка качнулся, лишенный сил после такого ярого выброса энергии. Зверь уходил и забирал с собой все его силы, у него болели руки, ноги, ломило всё тело. Он злился вновь, но уже - от бессилия. Как бы ему хотелось донести до Евы свою правду - он любил её, он любит её, он выбирает её и оберегает их! От себя, от его жестокости, от вспыльчивости, и он так устал, Мерлин всемогущий, как же он устал...
... и ему холодно. Его бьёт крупная дрожь, одежда, насквозь мокрая, липнет к телу жестким панцирем. Келлах отходит в сторону, казнь отменяется, и Лест едва не в голос стонет - ему придется пережить всё вновь. Новое прощание с Евой, молчаливые объяснения, говорящие взгляды. Только теперь их не двое, четверо, и как быть с этим, Одли уже не знал. Боль физическая не затмевает душевную, наоборот, распаляет кровоточащее нутро сильнее, посыпает солью и перцем, заставляя содрогаться от приступов боли. Селестен боится обернуться и посмотреть на Адама, а потому он отходит к забору, не зная, куда себя деть. Ева уедет, он знает. Она не станет ждать у моря погоды, не станет больше унижаться перед ним. Эти минуты, страшные, безумные, показали им обоим слишком ясно - вместе им быть просто нельзя. Ландау хоть и была убеждена в том, что всё это - не его рук дело, но она ошибалась. Это был он, ОН! Просто не один...
... за спиной слышатся тихие вскрики Донована. Лест стоит словно статуя, медленно вдыхая и выдыхая холодный, влажный воздух. Келлах увезет Адама в больницу, Еву - к Оливеру. Он останется один. Успеет собрать свои пожитки и исчезнуть - Келла он тоже крупно подставил, как только ему теперь в глаза смотреть? Внезапный удар в сердце - Лест оборачивается как раз в тот миг, когда Ева, хватаясь за живот, шепча его имя и слово "больно", оседает на землю.
- Ева! - Лест оказывается подле неё быстрее старика, но вынужден отпрянуть, потому что тот резко, проворно отпихивает его в сторону. - Не трогай её!
- Кел, я...
- Я сказал не трогай! - и наклонившись над Евой Келлах заботливо шепчет: - Сейчас, сейчас, милая, потерпи, тут до больницы десять минут езды...
Старик кое-как подхватывает её на руки, его качает из стороны в сторону и в итоге он неохотно оборачивается: - Донеси. Сам не могу.
Селестен же только этого и ждал. Он относит притихшую Еву к машине, аккуратно кладет на заднее сидение, сам садится рядом, укладывая её голову на колени.
- Куда?! За руль! - старик взмахивает руками, матерится как сапожник, стоя перед пассажирской дверью, что только что захлопнул Лест.
- Я не умею, - спокойно признается он. В нём не было ни грамма паники, лишь холодный, липкий страх. Старик же фонтанировал суетой. - Ах ты ж чёрт! Какой из тебя коп тогда?!

Келлах ехал по деревенским ухабам так быстро. будто забывал, что в прицепе у него - раненный Адам, а на заднем сидении - стонущая от боли Ева. Лест же, уперевшись ногами в спинки сидений, одной рукой - в подголовник впереди себя, второй поддерживал голову Евы, заботливо прижимая к себе. Она не могла потерять детей, нет, только не это. Он ведь просто этого не переживет - видеть, как она несчастна, как призрачное будущее ускользает из их рук...
- Приехали! - Кел резко притормаживает у низенького, одноэтажного здания с красным крестом на вывеске и таким же - у припаркованного под окнами джипа.
- Помогите! - первым делом кричит Лестен, вылезая из кабины с Евой на руках. - Она беременна ...
Ругая себя за косноязычность, за нерасторопность, за абсолютное не понимание всего этого процесса, мужчина аккуратно кладет Еву на подъехавшую тележку и идёт следом.
- Ева, всё будет хорошо. - упорно твердит он, хватаясь до последнего за её холодные, дрожащие пальцы. Перед какой-то дверью его притормозил доктор, жестко толкнул в плечо, видимо, потому что Лест несмотря на запрет всё равно шел вперед, будто заведенный солдатик.
- Подождите здесь, ладно? - его тон не терпел споров. Одли ничего не оставалось, как просто кивнуть и сделать шаг назад.
Он остался один. Непонятный коридор с множеством дверей, скамьи вдоль стен разительно отличались от Мунго. Отовсюду раздавались голоса, какое-то пикание... Лест схватился за голову, прислонился спиной к стене и осел. Как они смогли дойти до этого? Почему всё это случилось с ними?!
- Какого хера это было, Лест? - голос Келлаха заставляет мужчину резко вскинуть голову. Он стыдливо и поспешно успевает утереть щеки ладонью.
- Я... болен, - отмахивает он, поднимаясь на ноги. Теперь он удостоверился - Келу досталось не слабо, его голова была перебинтована, под глазом красовался сине-желтый синяк. - На меня.. находит и я не отдаю себе отчёт в действиях, - Селестен аккуратно подбирал формулировки, но по сути даже не врал. - И я, к сожалению, не могу это контролировать. Поэтому и сбежал от Евы подальше. Думал, так будет лучше.
Старик усмехнулся и сел на скамью рядом. - Сказал бы сразу, я бы Еву и на порог не пустил... а теперь... ээх, - Кел поправил повязку, почесал затылок. - Врачи выходили? что сказали?
- Не выходили, - Лест грузно опускается рядом с ним и выдыхает. -  Прости, ладно?
- Да что уж, - он печально улыбнулся, - Напугался только, а это, - старик указал на свой лоб, - заживет. Адаму досталось вот только, вопросы будут задавать, я пока отбрехался, сказал, что напали, мол, кто и что не знаю, но нам всем не поздоровилось. У Донована разрыв сухожилий, перелом ноги, ребер, сотрясение.. его в любом случае в больничку получше этой отправят. Так что пока что живём.
То, как обыденно говорил об этом Кел, грело душу парня надеждой, что когда-нибудь старик его простит. Не на словах, а искренне, от всего сердца, он же видел, как Келлах отодвинулся от него, стоило ему опуститься рядом. Он не смотрел в его глаза - боялся? Да Селестен и сам себя боялся теперь.
Когда дверь кабинета открылась, Лест уже едва ли не выл от отчаяния. - Ну, что, папаша, заходите! - острый чуть раскосый взгляд незнакомого врача безошибочно скользнул по Селестену. Ему захотелось уточнить "кто?я?!", но Келлах уже пихал его в бок и приговаривал "иди давай! скорее!". И Одли пошел. Кабинет оказался тёмным, окна плотно зашторены жалюзи, вокруг - какие-то аппараты, о назначении которых остается лишь догадываться. Лест робко присел на предложенный стул  и только сейчас заметил лежащую на кушетке Еву. Его сердце сжалось от жалости, от боли... он плотно сомкнул губы, не давая им возможности затрястись.
- Так, ну, сразу скажу, что у вас всё в порядке. Небольшой тонус из-за стресса, такое бывает... но я вот что хотела показать, смотрите, - молодая врач указала пальцем в какой-то монитор. Лестен пригляделся, даже привстал, но так ничего и не понял. - Это... это что? Что-то не так? - тихий голос, тревожный тон. Он так боялся за Еву сейчас, что не чувствовал своего собственного тела. Врач лишь рассмеялась. - Это, папаша, ваши детки. Вот один, а вот другой... слышите? Сердечки бьются. Практически в унисон.
Селестен тяжело осел на стул обратно, сглотнул и прикрыл глаза, жмурясь будто от яркого света. Дети. Его дети. И уже - сердцебиение. Думать об этом было одним делом, совсем другим, оказалось, услышать. - Боги, - прошептал он, со стоном закрывая лицо ладонями, - Мерлин всемогущий...
- Что, простите?! - врач с удивлением обернулась к мужчине.
- Простите, я... - отчаянно борясь с самим собой, задыхаясь от нахлынувших его чувств, слез, натуральной истерики, его подбросило на ноги и вытолкнуло за пределы кабинета.
- Господи, что?! - всколыхнулся напуганный Кел, но так и не дождался ответа - Лестен бежал по коридору прочь, на улицу, потому что... потому что так страшно ему еще никогда не было. Так страшно и так волнительно счастливо.

Ноги сами несут его на улицу. В голове со скоростью звука проносятся мысли, перед глазами - улыбка врача, в ушах - её фраза "сердечки бьются". Он никогда не думал, что для него это будет иметь хоть какое-то значение. Лест никогда не думал, что в его жизни настанет момент, когда всё померкнет перед этим фактом - он станет отцом. Можно говорить об этом сколько угодно, рассуждать в темноте комнаты, смеяться, представляя имена еще не существующих детей, но вот когда ты встаешь нос к носу перед этой новостью, перед полнейшим фатальным осознанием неизбежного, ты превращаешься в труса. Да, Селестену было страшно, до одури, до болезненного спазма пустого желудка. Едва дверь за ним закрылась, Лест только и успел что перевесится через низенькие перила и вывернутся наизнанку. Его сжало, его скрючило, превратило в одну точку, пульсирующую болью, стыдом и каким-то отчаянием. Ему нельзя становиться отцом, только не ему. Он болен, он убийца, он... - Чёрт! - стонет Лест, прислоняя рукав куртки к губам, заодно и утирая их. - Чёрт! - он бьёт точным ударом воздух, хватается за голову, до побеление пальцев сжимая виски. Как всё стало сложно, как неправильно и обреченно! Раньше он знал, как жить, что делать. В его жизни всё было просто и понятно: дом, работа, дом. Любовь к Еве казалась ему счастливым воспоминанием, к которому приятно возвращаться каждый вечер, в моменте перед падением в бездну сна. Тоска по ней не сжигала, она саднила, как незаживающая рана, но Лест и с этим научился жить. А потом случилось первое нападение на Ландау и первый противный шелест голоса, будто царапина по стальному листу - "убей".  И Одли будто бы принял эти правила игры, душил в себе злобу, затыкал все дыры своим же титаническим характером, но всё оказалось тщетно. Зверь сегодня показал, что он - победитель. Но что делать Селестену? Когда Ева, такая беззащитная, такая одинокая, грозится уехать, исчезнуть навсегда, и это значило, что он никогда не увидит ни её, ни своих детей. Когда Ева, в слезах, лежит там, на кушетке, среди всего этого странного мракобесия, а он здесь, мокнет под дождем, сгорая от слабости, от досады, от горечи и привкуса желчи во рту. Он еще никогда в своей жизни не оказывался так глубоко на дне. Он еще никогда так прочно не терял себя, забывал, кто он, зачем он живёт. Селестен плакал как мальчишка, и спасибо дождю, что он скрывал соль на его небритых щеках, унося прохладными каплями любые следы. Одли так надеялся, что сможет стать Еве опорой, он даже пытался, но, видимо, всё это была ложь. Глупое, наивное враньё для себя самого. Он не сможет стать ни хорошим мужем, ни хорошим отцом. Он сломлен до самого основания, опираться больше не на что.
Мужчина поднимает голову к небу, прикрывает глаза. Он вновь вернулся к отправной точке - Ева должна была уехать. Так больно было это осознавать, так странно, но сейчас это казалось единственным правильным. Она не останется одна, её наверняка поддержит Генриетта, Маркус, да даже Френсис, что с такой заботой приняла ответственность за ней тогда, в Мунго. Её окружат заботой, нежностью, безопасностью, всем тем, чем Селестен никак не мог похвалиться. Больнее всего приходило понимание - его дети о нём наверняка даже не узнают. Он не увидит их рождения, их первой улыбки, шагов, не услышит их первых слов. Но пусть это будет его наказанием, за беспечность, за уверенность в своих силах, за то, что сломал жизнь Евы в угоду собственному эго. Он ведь обещал ей счастливую жизнь и обещание это не сдержал, так чего же ты сейчас просишь у судьбы, Лест? Предателям счастье не полагается.
Селестен слышит скрип петель на двери больницы, не оборачивается, зная заранее, что это Ева и Келлах. Дождь пробирает до костей, холод раздражает последние живые нервные окончания, но он всё стоит, упорно пригибаясь под кажущимися тяжелыми каплями. Старик проходит вперед, Ева останавливается совсем рядом - он чувствует её присутствие своим плечом. Что ей сказать? Что но сожалеет? Что он вновь всё испортил? Она всё равно не поймёт. Ева вбила себе в голову, что все решения он принимает исходя из желания сбежать. И он не хотел сбегать, ему просто приходится!
- Пойдём в машину, тебе нельзя мерзнуть, простудишься, - его голос тихий, едва различимый в шуме шквалистого ветра. Он слегка приобнимает её за плечи и ведет к Келлаху, что, заметив их приближение, открывает заднюю дверь, пропуская Еву внутрь. Старик молчит, лишь смотрит то на девушку, то на Леста. Видимо, внутри у него тоже - борьба, но житейская мудрость не позволяет ей выплеснуться наружу. Лест сел спереди, рядом с водителем,  - Пристегнись, - буркнул дед и кивнул в сторону ремней, - Что? - отозвался Лест с непониманием в глазах, - Ну ты совсем отшибленный что ли? - Кел ставит машину на ручник, тянется к Селестену и хватаясь за ремень через него, вставляет наконечник в защелку. Лест отворачивается к окну и напряженно выдыхает - этот мир ему кажется всё более странным и здесь он - лишний элемент.
- Такая буря, а я лодку не привязал, смоет.
- Я привяжу, - отзывается Лест.
- Я тебе больше не доверяю, - крякнул Келлах, - Сиганешь в море и поминай как звали. То Адама чуть не укокошил... ты, кстати, видел себя со стороны? нет? дьявол! я даже в церковь захотел зайти после такого, а я там, между прочим, лет пятьдесят не был..
- Замолчи... - голос Селестена будто сквозь стиснутые зубы. А они и правда стиснуты. Старик издевается? Он будто не понимает?!
- Да я то замолчу, а ты что делать будешь? В море али ружье моё возьмешь? Пальчики только мои сотри, не хочу на старости лет в тюряге оказаться....
- Замолчи... - и вновь то самое шипение, Лест отчаянно сжимает переносицу пальцами.
- Да что ты мне глотку затыкаешь то? - усмехается, не унимаясь, Келлах, - Себя затыкай, понял? Бедную девочку в могилу сведешь! То иди сюда, то иди отсюда, то убей меня на её глазах, ты вообще в своём уме?!
- Нет! - рявкает Лестен, - В том то и дело, что нет! - развернувшись к Келу, он, в конец раздосадованный, взмахивает руками, - Я безумец! Ты это хотел от меня услышать вновь? Прости меня, прости! И ты прости, Келлах, и ты, Ева! Что снова никого из вас не уберег! Что... блять, что и не могу никого уберечь, потому что когда... когда во мне это происходит, это не укротимо, это вспышка, а я  - на заднем плане от неё! Мне жаль, Ева, что я пообещал тебе то, что выполнить не могу. Мне жаль, что у наших детей будет такой ебанутый отец!
- Ну тихо ты, тихо не ругайся так...
- Заткнись, Кел! Ева, я просил тебя уехать обратно, и прошу об этом вновь. Уезжай. С каждым разом мои ладони всё ближе и ближе от твоей шеи... ты не понимаешь, о чём ты просишь, моля меня бороться. Это не действует. Я в его власти, я... просто смотрю, как он идёт к тебе убить тебя, понимаешь?! Я люблю тебя и ИМЕННО ПОЭТОМУ прошу, уезжай к Оливеру, но только... только не бросай меня. Дай мне возможность всё исправить. Дай мне найти способ вылечиться, я не знаю, может, есть что-то, что способно убрать это из моей головы. Я прошу, - он оглядывается к ней, - пожалуйста, просто будь... в безопасности. Я обязательно к тебе вернусь. Один. Без этого монстра.

Дождь громко стучит по крыше автомобиля, вторя звуку сердцебиения в его голове. Ничего не обещай, Лест - слова, которые были способны поставить жирную, черную точку в их... романе? Отношениях? Жизнях? Селестен в один миг оглох, ослеп, потерял возможность говорить и лишь безмолвный крик внутри него вопрошал "почему?!". Потому что она больше не верит его обещаниям? Потому что они больше не имеют никакого смысла для неё? Потому что - бесполезны? Пусты? Они ведь никогда еще не сбывались с точностью до слова - Лест постоянно их нарушал, он... предавал её, раз за разом, из всего многообразия вариантов выбирая самый болезненный, но, как ему казалось, самый точный. Он спасал её, убивая их обоих, как если бы этот выстрел пришелся в их сомкнутые объятиями тела. Лест не хотел, видит Мерлин - не хотел, чтобы всё получилось именно так. Но не он выбирал свою судьбу, не он когда-то выбрал стать больным и опасным, маньяком, зверем, убийцей - да хоть как назовись, сути это не изменилось бы. Не его вина, что кто-то там вверху перечеркнул главу с названием "Ева". Лестен ведь любил её, эта любовь - единственное, что до сих пор держало его здесь, на земле, заставляло делать вдохи и выдохи, открывать глаза по утрам. Боги, он ведь верил в свои слова, когда говорил, что всё теперь изменится. Он постарался бы сделать именно так - изменить, ради неё, но... чьё-то слово против его оказалось сильнее и Лесту пришлось сложить оружие.
Его сломали без возможности восстановления. Одли развернулся в автомобильном кресле обратно и пустыми глазами посмотрел в темную даль впереди. Дождь хлестал со всей силы, будто старался вымыть из земли остатки этого дня. Когда машина остановилась, первой вышла Ева. Лестен же намеренно замедлился, позволяя ей зайти в дом, открытый, надломленный, как и его нутро. Он сидел и смотрел, как тонкая фигурка девушки исчезает в черноте дверного проема, как мелькает её силуэт в большой комнате, будто бы слыша хруст осколков под её шагами.
- Наверное, это правильно, - Лестен вздрогнул. Он и забыл, что в машине всё еще оставался Келлах. Он сжимал обод руля в самой верхней его точке, подавшись вперед и уложив подбородок на костяшки кистей.
- Что правильно? - сиплым, охрипшим голосом на автомате уточнил парень. Ему не хотелось разговаривать, ему хотелось раствориться в этом дне и никогда больше не видеть солнечного света.
- Её отъезд. Ты, Лест, больной ублюдок, и мне жаль, что с тобой это произошло, правда. Наверное, ты был хорошим парнем когда-то, раз Ева тебя полюбила. Было, видимо, за что. Но такой, как ты сейчас, заслуживает разве что отдельной палаты в психушке, - старик выдохнул, откинулся на сидении и отстегнулся, - Я не злюсь на тебя, не обижаюсь. Я даже простил, что ты меня ударил - верю, что не специально. И если бы я верил во все эти штучки, я бы даже подумал, что ты проклят кем-то. Но я не верю, - Кел усмехнулся, - Давно уже не верю. Я верю в то, что могу потрогать, увидеть, почувствовать... знаешь, медицина сейчас творит настоящие чудеса. Возвращайся в свой Лондон, а там, глядишь, пару сеансов и выправишься...
Селестен до боли сжал ладонь, до искорок перед глазами зажмурился. Старик был прав только в одном: он - ублюдок. Больной. И место ему на этаже в Мунго, где лечат таких же бедолаг, способных на безумства. Только вот откуда-то Селестен знал, что стоит ему вернуться домой, как зверь полностью поглотит его разум. Раз даже здесь ему не дано было ощутить покой, в месте, где не существовало магии, тут даже чёрных кошек не было, а вместо метел - веники, то в магическом мире монстр возьмёт своё и отыграется за все дни молчания. Наверное, это имело какой-то смысл, будь с ним рядом Ева. Но её не будет, так что... Селестену плевать? Плевать. Главное, предупредить хоть кого-нибудь, чтобы он пустил ему пулю в лоб сразу же, как только в его глазах потухнет привычный Лест, а на его место придёт такая же тварь, что явственно читалась в глазах Дорана.
Одли промолчал, просто открыл дверь, вышел наружу. Холодно, сыро, ветер пробирал до костей, а Лест будто бы и не чувствовал собственной дрожи. Он шел к дому безотрывно глядя на окошко их с Евой спальни, уже зная, что свет там не загорится больше никогда. Повторив путь Ландау, мужчина останавливается на пороге и вместо намеченного плана - запереться в комнате и не выходить оттуда до утра - наклоняется, поднимает упавший стул, а затем - стол, и так далее, не пропуская каждый обломок, каждый осколок, будто это могло что-то изменить, будто это могло спасти, склеить, собрать всю его жизнь воедино. Но чем сильнее его ладони полнились острыми гранями, чем больнее становилось коже терпеть их давление, тем чётче он понимал - он всё потерял. И себя потерял, и Еву, и её любовь. Она уедет и больше не вернется, сделает всё, чтобы он никогда её не нашел. Он больше не увидит её. И их детей. Он - никто, ничто, пустота. Селестен поднимается на ноги, бестолково глядя на свои руки, полные фрагментов посуды, медленно разворачивается и идёт на улицу. Там, за порогом он разводит ладони в стороны и осколки сыпятся ему под ноги, катятся по деревянному настилу. Лест не слышит, что говорит ему Келлах, да и какая разница, пусть говорит, ведь всё, что перед ним было сейчас - пустота.

Лестен не помнил, как уснул, не помнил даже и того, как оказался в комнате. Когда он открыл глаза, на улицу едва светало. Серая дымка поднималась над гладью воды, было пасмурно, хмуро, остатки ночи еще читались на горизонте, но крики чаек провозглашали новый день. Голова гудела болью, мужчина спустил ноги с кровати и поморщился - она пульсировала в висках, раздваивая картинку перед глазами. Кое-как он вдел ступни в ботинки и не завязывая их вышел на кухню.
- Ты вообще спал? - голос Келлаха, как всегда бодрый, так раздражал, что Лестен ответил ему не сразу, лишь когда прошелся по комнате и сел за стол.
- Спал. Кажется. Да и какая разница.
- Ой, - старик поморщился, - Нашел трагедию. Так приятно играть в Ромео, да? И жизнь мне без неё не мила, так что ли?! Чего он там потом сделал? Выпил яд или ножичком себя пырнул? Не помню уже, - с усмешкой он поднялся, подошел к плите и налил из еще горячего чайника воды в кружку. - Кофе остался только растворимый, вот, - он поставил перед Одли чашку, банку с кофе и даже ложку. Лестен невольно усмехнулся - когда он впервые увидел этот порошок, подумал, что маглы не такие уж и глупцы, что сумели каким-то образом создать такой шедевр. Кофе в порошке. Достаточно растворить в горячей воде и... но когда он попробовал эту отраву, его мнение изменилось.  Сейчас же ему было всё равно чем себя травить. Сыпанув в чашку три щедрых ложки, он перемешал раствор и в три глотка выпил его, даже не поморщившись.
- Ну ты даешь, - фыркнул дед.
За спиной раздались тихие шаги. Селестен вздрогнул и тут же напрягся - Ева. Боги, как кон хотел обернуться, но вместо этого всё его тело стало каменным изваянием, жестким, негнущимся. Он полировал взглядом стол под своими руками, сжимал до хруста керамику чашки и на её "прощай", смог ли протолкнуть в горле тяжелый, горький ком. Мужчина прикрыл глаза и медленно выдохнул.
- Прощай, - сказал он пустоте, оставшейся после неё.
- Может, поговорите? - робкое замечание Келлаха, - Ключи от машины у меня, я пока уезжать не... так-так, а это кто такие? Оливер что ли? Не пойму?
Селестен повернулся к окну и выглянул. Келлах проворно уже направился на улицу, то ли поприветствовать незваных гостей, то ли обложить их ругательствами и выпроводить вон - и без них нервотрепки хватало. Взгляд же Леста был прикован к двум фигурам. Генри и Маркус.
- Жив, сукин сын, - его губы расплылись в улыбке и Лест поспешил выйти к ним.

- А мне понравилось, - парировала Генриетта на замечание Скаррса. Машина и правда привела её в восторг. Она всё удивлялась, как брат смог овладеть умением на ней ездить? Это вам не метла или каминная сеть, тут по-сложнее будет. Вообще это место навеяло на неё тоску еще на станции брата, что потом смешалась со всем её общим скверным состоянием на фоне всего произошедшего, так что да, поездка на автомобиле была своего рода развлечением для неё.
- Ева! - вскрикивает радостно Генри, льнёт к ней после Маркуса, несколько более аккуратно прижимая тут к себе за плечи. - Как ты, милая? - а затем шепнула на ушко: - Я никому не говорила твой секрет.
- Генри! - голос Селестена заставил младшую Одли отпрянуть от Евы и развести руки в стороны, чтобы брат, преодолев расстояние между ними в три шага, заключил её в объятия, приподнимая над землей. Генриетта всегда поражалась, в кого же он такой высокий, теперь ей приходилось задаваться иными вопросами: а в кого же она такая? Кто её отец? Ответ крылся на страницах блокнота Дорана, который она читала всю дорогу сюда, но едва ли дошла до половины.
- Зачем вы приехали, что случилось? - Лест неохотно выпускает сестру из объятий, - Маркус, - мужчина протягивает ему ладонь, сжимает её крепче обычного, - Очень рад видеть. Даже не знал, жив ли ты..
- Конечно, проще уничтожать все мои запасы спиртного, распугивая всё живое, чем поговорить с сестрой, да? - подал голос Оливер, что всё это время стоял в сторонке, ближе к изумленному Келлаху. Селестен не слышал фразы Маркуса про проклятие, лишь не понимал - почему Ева смотрит на него так... странно? И она снова плакала...
- Келлах, познакомься, - Селестен подозвал старика чуть ближе взмахом ладони, - Это моя сестра, Генриетта, - он указал на девушку, что радушно улыбнулась старику, показавшемуся ей буквально с первый секунд милым персонажем со страниц сказок Барда Бидля. Впрочем подобное сравнение она не озвучит вслух - Оливер предупреждал о специфике этого места, здесь все были маглами, которым не стоило знать их обратную сторону мира. - А это её... жених, Маркус.
- А меня представлять будешь, братец? - Лив усмехнулся, распахнул куртку и из внутреннего кармана достал пачку сигарет. Он уже успел прикурить от спички, когда, покосившись на Еву, сделал два размашистых шага назад, а затем - в сторону, чтобы дым горьким облаком сдувало не к ней.
- Так что же.. - начал было Лест, но Генри остановила его, взяв под руку.
- Нам нужно поговорить наедине. Простите, Келлах, это.... семейное, - девушка и впрямь выглядела сожалеющей. А еще бледной, худой и явно тоже нездоровой, подумал старик и хмыкнул в усы. Был ли кто-то в их семейке нормальным? Даже Оливер порой выкидывал такие фокусы, что Кел диву давался, как тот еще оставался в живых. По горам лазил за своими буревестниками, как горный козел, и ни разу не сорвался - чудо да и только.
- Что стряслось? - брови Леста метнулись к переносице, взгляд стал хмурым, он вынул свою руку из объятий Генри и отошел чуть назад, чтобы вся эта братия стояла чётко перед ним. Совсем рядом была Ева и он даже думать на секунду забыл, что она куда-то собиралась, он просто чувствовал её тепло, а затем машинально, найдя её ладонь, сплёлся с нею пальцами, чуть сжав. Генри же, не найдя опоры в себе, схватилась за рукав Маркуса, заламывая плотную черную ткань в своих тонких пальцах, кусая губы, явно в желании что-то сказать, но никак не решаясь.

Морщинка меж его бровей постепенно разглаживалась. Постепенно - за каждым словом Маркуса, за каждой его фразой. Постепенно - когда смысл его речи, наконец, дошел до уставшего бороться с тьмой сознания, он ударился о черепную коробку и упал камнем вниз, прямиком на его сердце. Постепенно - он крепче сжал ладонь Евы, быть может, больно, нестерпимо, но ему сейчас это было необходимо, как утопающему, что хватался за соломинку, только Ева была его якорем, его спасательным кругом.
- Проклят, - повторяет он одними губами, беззвучно, переводя взгляд со спокойного, собранного Маркуса на свою сестру. Он спрашивает её, одними глазами - спрашивает, правда ли это? Или очередная ложь, с которой он так долго боролся, с которой жил и успел сродниться. Безумие оказалось чей-то шуткой, местью, высеченной в руне и подпитанной кровью Дорана. Он знал, из своего гребанного опыта знал, что такое - слишком скверная штука. Такое работает в обе стороны, и если человек решается кого-то проклясть, то утягивает в пучину тьмы и себя заодно. Кто же пошел на это? Кому так... насолил Доран и все его отпрыски? Пустой взгляд соскальзывает с Генриетты, она уходит в дом, за ней тянутся фигуры Маркуса, Келлаха, Оливера, всех, кто слышал эту правду о нём. Проклят. Селестен с тихим стоном прикрывает глаза, жмурится до боли в веках, а когда открывает - Ева стоит перед ним. Боже, за что это ей? Сначала мириться с его болезнью, умолять сделать хоть что-нибудь, молиться за его излечение. Теперь - хвататься за призрачную надежду, что проклятие можно снять, что оно не убьёт его так же, как сделало это с его отцом. Ева ведь собиралась уезжать, простилась с ним, а он - с ней. Десяток минут назад он отпустил её, пускай и навсегда прощаясь с частью самого себя, но отпустил, веря, что так будет лучше, безопаснее. Он и сам, вновь прокручивая слова Скаррса, неосознанно хватает за фразу, в которой чётко прозвучало - Патрик смог сделать проклятие слабее. И старший Одли прислушивается к себе, он заглядывает внутрь, страшась найти там голос чужака, но вместо этого - тишина. Огромная часть его души исчезла, растворилась в тумане, в дыме, сгорая в обрушивающей проклятие капле крови Тиберия. Почему Тиберия? - крутится у него в голове, - Почему не Генриетты? Она ведь была там, она ведь нашла записную книжку отца. Как нашла? Боги, сколько много вопросов и ни одного, сука, ответа.
Селестен оборачивается на дом, потом вновь - на Еву. Он делает шаг назад, пятится к порожкам и тянет девушку за собой. Что ей сказать? Что сделать, чтобы она поверила ему? Он ведь любит... любя, хотел прогнать. Любя едва не убил. Ему страшно окунаться во всё это вновь, страшно поднимать руки и вновь бороться с тьмой внутри, но теперь он хотя бы знал его имя - Проклятие. Когда знаешь врага в лицо, победа начинает казаться ближе.

Он так и не произносит ни слова, молча вместе с Евой заходит в дом, в котором теперь жизни больше, чем эти стены могли в себя вместить. На кухне крутится Оливер, рыская по полкам в поисках, видимо, чего-то сладкого. Лест невольно улыбается - его брат был несносным сладкоежкой. Лив прятала от него коробки с карамелью, а он всё равно находил, раньше всех научившись заклинанию "акцио".
- Вы тут святым духом что ли питаетесь? - недовольно пыхтит Оливер, привставая на цыпочки, дабы окинуть взором верхнюю полку шкафчика.
- Нет, мы питаемся беспардонными смотрителями за буревестниками, - откликается Лест, наконец, выпуская из своей ладони ладонь Евы.
- Я вообще-то главный смотритель, - парень оборачивается к брату, поджимает губы. - Уже год как.
- Вот это карьерный рост, - Лестен усмехается, складывая руки на груди, - Что ж не похвалился раньше?
- Раньше ты бухал, потом страдал, потом опять бухал. Всё? Теперь полегчало? Проклятие снять легче, чем алкоголизм.
- Это ты по своему опыту говоришь, братец? - ему не нравятся шутки Оливера, никогда не нравились. Он был циничным, отчужденным, совсем не понимал людские натуры и не разделял их страданий. Лишенный элементарной эмпатии, он без зазрения совести давил на больное, но сейчас его фразы казались Селестену меньшим из зол. И даже немного веселили.
- Ай, как неприлично, - Оливер всё же нашел мешочек с конфетами и с довольной миной распаковал его, рванув за края в противоположные стороны. - Кто тебя только научил так с братьями общаться? Ты лучше к Генри иди, она тебе много чего интересного поведает. И про проклятие, и про отца нашего, не к ночи будет упомянут...
- Я уже начинаю жалеть, что прокляли меня, а не тебя, знаешь ли, - хмурится Одли и разворачивается, собираясь последовать совету младшего брата, но сталкивается нос к носу с Келлахом.
- Знал, что от тебя будут одни проблемы, - Кел фырчит в усы, обходит широкоплечего мужчину, направляясь на кухню. - Хэй, узурпатор хренов, - видя, как Оливер набивает щеки конфетами, старик взрывается праведным гневом, отбирает кулек и замахивается на него кулаком. Оливер шутливо прикрывает голову руками и быстро ретируется с кухни через коридор в гостиную. Селестен провожает его взглядом.
- Ну вот, хоть оттаял малёк, - вздыхает Келлах, - Не знал, что у тебя сестра есть. Младшая?
- Да, - кивает Лест и облокачивается плечом о дверной косяк. - Еще есть брат, Тиберий, тоже младший.
- Большая семья, это хорошо... только вот гляжу я на твою сестру, на Оливера и всё понять не могу - ты то в кого такой опездол? - это хоть и было обидно, прозвучало как шутка, сопровождаясь в добавок еще и улыбкой, скрытой густыми седыми усами.
- В отца. Ты же слышал, - тихо смеется Лест. Господи, они все воспринимают его проклятие как шутку, что ли? Или почему все, будто сойдя с ума, принялись упражнять своё чувство юмора? Да и сам Лест хорош, однако, его винить не стоит, ему и впрямь полегчало. Зверь утих, он больше не безумен. Он просто проклят. Пиздец.

Селестен вместе с Келлахом вернулись в гостиную, ставшую слишком маленькой для такой большой компании. Лест садится на подлокотник кресла, в котором уже расположилась Ева, протягивает её чашку с горячим чаем. Келлах же, на правах хозяина, занимает дверной проем, будто обозначая - нико не выйдет, пока не найдётся хоть какое-то решение. Генриетта, прижавшись боком к Маркусу, выглядит уже более расслабленной. Она и чувствует себя таковой - в дороге она снова успела себя накрутить, сбиваясь с ног, размышляя о том, каким застанет Селестена. Вдруг он потеряет свою личность? Как Доран. Вдруг совсем сойдёт с ума, впустив в душу проклятие? Она понятия не имела, как он жил, как справлялся, и за него болела душа, хоть разум и твердил ей настойчиво - с ним всё в порядке. Но кто она такая, чтобы отвергать зов сердца, доверяя лишь холодному рассудку? В последнее время она жила лишь той мышцей, что билась в её груди. Слова Маркуса немного отвлекли её - ретрит, придумал же. Но в этом было зерного здравого смысла - тут дышалось... иначе. Будто, действительно, что-то расслабляло цепи на её ногах, что-то расправляло её взор, делала его шире, ярче. Природа не буйствовала красками, в окне автомобиля она видела лишь серый горизонт, да серую воду, каменистую, полную ухабов дорогу, но этот дом всё скрашивал, был настолько уютным, как их маяк, что вся серость складывала свои полномочия, поднимая белый флаг. Этот дом был настоящим фортом, стороной, за которую хотелось бороться, за которую хотелось цепляться. Здесь не могло случиться ничего плохого, ни с кем из них, нет.
- У меня, как вы понимаете, есть вопросы, - Селестен нарушает тишину, переводит взгляд с Евы на Маркуса и далее - на сестру. Та, видимо, уже миллион раз успела прокрутить в голове этот диалог, поэтому ответила с готовностью.
- Маркус изложил все основные моменты. Всё, что мы могли сделать превентивно, мы сделали. Вернее, Патрик сделал, - она робко улыбается. - Суть в том, что некто нанёс руну кровью Дорана и от неё ответвлениями - имена.
- Чьи имена? - Лест почему-то поднимает взгляд на Оливера, но Генри лишь отрицательно качает головой: - Дорана, твоё и имя Тиберия было не закончено.
- Значит, проклятие коснулось лишь меня и отца?
- Да, я так понимаю, - Генри оборачивается на Маркуса. Ей почему-то сейчас очень не хочется рассказывать никому еще один секрет - слишком много переживаний и без этого. Поэтому она одними глазами просит Маркуса ничего и никому не говорить.
- Я могу с ним жить? Если...
- Нет, никаких если, - девушка отставляет чашку, что всё это время сжимала в ладошках, тянется к своей сумке, - Вот, - она достает оттуда блокнот, - Там все ответы. Я дочитаю до конца и найду подсказку - кто, зачем, почему...
Селестен с тяжелым вздохом поднимается на ноги, отходит к окну. Голова рвется на части, хоть и на сердце - штиль. - Сколько у меня времени?
- Я не знаю, - не сразу отвечает Генриетта. - Но мы успеем, -  в её голосе - решимость, уверенность, и пускай он всё еще был нетверд, дрожал, Селестен чувствовал - Генриетта не отпустит его просто так. Упрямая, дерзкая, живучая... ей всегда доставалось больше всех. Хоть от чего-то он сумел её отгородить, принял это проклятие на себя. Хотя...
- Я помню на стажировке похожий случай, - внезапное воспоминание заставляет Селестена обернуться к сидящим, - Всю семью убили подобным проклятием, но без имен - просто на крови. Прокляли деда, а за ним все его кровные родственники умерли в течение года. Чёрт, - мужчина зажимает виски ладонями, - Как же скверно.
- А никого вообще не смущает, что Келлах здесь? - подал голос Оливер.
- А ты что-то имеешь против меня, сынок? - Келлах отреагировал незамедлительно, бросив в Лива грозный взгляд. Тот замешкался: - Да нет, просто... как бы...
- Молчи уж, - фыркает дед, - За умного сойдёшь. Так бы я тебе с порога и сказал, да? Привет, хранитель священных буревестников, я Келлах Нельсон, магглорожденный волшебник, сознательно отказавшийся от магии лет пятьдесят назад, да?!
- Чего-о.. - протянул Лест ошарашенно и внезапно рассмеялся, - Ну пиздец, здравствуйте. Хоть фамилию твою узнали.
- Да я сразу догадался, что вы - оттуда, - он почему-то кивнул головой наверх, - Только чего вам душу бередить, раз сюда сбежали, то и ладно, тут то магии нет и никогда не было, чего я бы здесь рассиживался? Никогда она мне не нравилась. В Хоге, помню, любимым предметом было маггловедение. Мне и проще было, у меня родители - магглы. Так отучился я и рванул сначала к тётке в Италию, думал, призвание какое найду, потом обратно, с женой своей познакомился, с моей Роуз, да так и осел здесь, она родом из этих мест. Благослови господь её душу.

Лест с улыбкой переводит взгляд на Еву, поддавшись на зов её голоса. Болтовня Оливера и рассказ Кела отвлекли его от сути происходящего, он был в принципе сам не свой, легкий, невесомый, находился будто бы не здесь, смотря на себя и на эту компанию со стороны. Видимо, он так привык к тяжести этого мира, что в миг лишившись её, не сумел удержать себя на земле. На самом деле, он был рад узнать, что проклят. Вернее, что не болен, а именно - проклят. Это можно было исправить, это можно было решить, не метаясь в панике и боясь собственной тени. Проклятия ведь бывали разными, конкретно это - самое скверное, но даже на такое можно было бы найти управу. Лест справится, и Генри тоже, ведь проклятие же кровное. А значит...
... чёрт. Его беспечность сыграла с ним злую шутку. До него доходит истина слишком длинным и витиеватым путем - Оливер опережает его, реакция брата становится спусковым механизмом для очередного ножа в спину.
- Сука, - шепчет Лест, закрывая глаза ладонью, проводя ею по лицу, по щетине, - Сука, - рычит он тихо, кулаком ударяя по подоконнику и не замечая осуждающий взгляд Келлаха на себе. Как он вообще мог не сообразить об этом? Одно дело носить проклятие на себе, другое - знать, что и твои дети станут его жертвами. Всё вновь окрашивается в алый и чёрный, всё вновь становится слишком тяжелым, а воздух - слишком густым. Он виноват, всё из-за него. Мужчина трёт виски пальцами, жмурится, пытаясь сообразить, что же теперь делать. Времени у них мало, его практически нет, ведь осознавать, что эта гадость цепляется за еще совсем крошечные сердечки его детей - невыносимо.
Селестен оборачивается к Маркусу, поджимает губы на его вопрос, но не успевает ответить, Ева делает это за него. В её устах правда звучит отрезвляюще, будто приговор. У них будут дети. Двое. Совсем скоро Лест станет отцом, который погубит своих собственных детей. Раньше он боялся, что это за него сделает его безумие, правда, его руками, теперь же он терял рассудок, понимая, что это будет просто чья-то прихоть, желание отомстить. Ему, или Дорану, неважно. Всей их семье.
- Это был не мой секрет, - тихо произносит Генри, пряча смущение и что-то еще, пока недоступное для понимания Селестеном, в чашке с чаем. Она знала о беременности Евы? То есть Лест - не самый последний человек, который узнал, что у него будут дети? Был еще Маркус? Замечательно, хоть от чего-то на душе полегче. Одли проходит по комнате, останавливается возле Евы, касается её плеча, но это остается незамеченным - она взрывается, оглушая гневом не только Леста, но и всех вокруг. Это было на неё похоже - злиться, когда невыносимо, когда непонятно, когда страшно. Уверенность Маркуса, её раздражение становятся электрическим разрядом, вновь приводящим в чувства Лестена, он ощущает, как кровь начинает бежать быстрее, как шум в ушах становится громче, как мысли, одна из другой, начинают создавать что-то на подобие каста, опоры, фундамента. И встретившись взглядом со своей будущей, вопреки предположению Маркуса, женой, Одли кивает ей. Они справятся, конечно, у них просто нет иного выхода.

Когда Оливер, чертыхаясь, залезает на заднее сидение старенького пикапа Келлаха, а Маркус, с неожиданным для него оптимизмом начинает рассуждать о реальной возможности открыть тут чуть ли не дом отдыха для уставших от волшебства магов, и когда Келлах звучно выражаясь всё же заводит свою любимую машину и увозит шумную компанию прочь, Лест садится на ступеньки веранды, достает из кармана куртки смятую пачку сигарет и выуживает из неё одну, целую.
- Я тебя так и не поздравила, - голосок сестры заставляет его поднять голову и немедленно подвинуться, уступая ей сухое и нагретое место.
- С чем? С проклятием? Оливер сделал это за всех вас, в очень веселой форме, - он усмехается, закуривая не с первого раза, потому что надоевший уже до чертиков ветер сносил пламя зажигалки.
- Верю, - Генриетта тихо смеется, подтягивает к себе колени поближе, ежится. Она без пальто, в одном тоненьком свитере и джинсах, и, видимо, что-то более веское, чем поздравление, заставило её выйти наружу и вытерпеть этот собачий холод.
- У тебя то всё хорошо? - Лест ведет бровью, искоса наблюдая, как сестра ведет борьбу внутри себя. Её выдают глаза, дерганная улыбка, которая никак не налезала на её губы.
- Да, нормально, - кивает девушка, - На самом деле нет. Не очень. Мы... мы многое пережили за это время, - она, наконец, осмеливается посмотреть Селестену в глаза, - Ты знаешь, что это я убила Дорана?
- Знаю, - тихо произносит он, стряхивая пепел в сторонку, - Мне жаль, что тебе пришлось это сделать, но ты же понимаешь. что иных вариантов не было? Не кори себя, он был обречен, раз был тоже проклят.
- Да, я... смирилась, - неловкая улыбка, - Не сразу, но смирилась. Маркус, ты, Ева остались живы и это важнее всего, - её тонкая ладошка ложится на локоть Леста, чуть сжимает ткань куртки. - Наверняка, ты уже задавался вопросом, почему для ослабление проклятия мы попросили Тиберия дать кровь, - она замолчала, испытующе глядя на брата, а когда тот кивнул, продолжила, - Моя кровь не сработала, Лест. Мы пробовали, но ничего не произошло.
Лест на мгновение завис, так и не донеся сигарету к губам. Секунда, две, три ничего не происходило, а потом он откинул окурок в сторону и полностью развернулся к Генри. В его глазах было всё,. от замешательства и отчаяния, до нежности и слепой ярости. Конечно, он понял. И теперь яснее понимал, почему гнев отца был особо немилостивым в её отношении. Но ничто более не выдавало в нём, что он к ней относился как к чужой. Никто не считал её таковой.
- Генри, мне... так жаль, - он тянется к ней и обнимает девушку за плечи. Генри прикрывает глаза, утыкаясь носом в куртку, жмурясь, не позволяя себе заплакать вновь.
- Всё нормально, просто подумала, что ты должен знать. Сначала хотела подождать с  признанием, но не захотела получить еще один щелчок по носу, теперь уже от тебя, - девушка тихо смеется, выпутываясь из рук брата, - А ты бы бросал уже курить,  и вообще - иди к ней, вам точно есть, что обсудить. Я так понимаю, сегодня утром мы застали ваше расставание?
- Да, - на выдохе произнес Лест, поднимаясь, - Их было слишком много. Но сегодняшнее станет последним, всё, хватит, наигрались, набегались.
Мужчина возвращается в дом, вешает куртку на крючок, заглядывает сначала в гостиную, затем на кухню и только потом в спальню.
- Ева? - он подходит к ней ближе, будто бы не решаясь притронуться, но всё же тянется к ней, обнимает за плечи, касается губами её волос, - Милая моя, всё будет хорошо, слышишь? Патрик ослабил проклятие, мне легче, это значит, мы сможем всё исправить, - мужчина слегка отклоняется в желании заглянуть в её глаза, - Я знаю, что много раз подводил тебя, но... простишь ли ты меня? Примешь ли обратно? Я люблю тебя, Ева, всегда любил и всегда буду. Мы преодолеем это вместе, мы будем счастливы, я всё для этого сделаю, верь мне. Только не плачь больше, прошу тебя, - он ласково проводит по её щеке грубой ладонью и слабо улыбается.

Ева ускользает из его рук так, словно волна отходит от берега во время отлива. Он всё еще тянется к ней, сгорбленный, сутулый, будто всем своим телом хотел объять её, обнять, загородить от всего мира, скрыть от бед и боли. Он сам - источник, он понимал это, но ничего поделать не мог, так распорядилась судьба, сведя их вместе задолго до всего этот апокалипсиса. Тогда им казалось, что самой большой проблемой было уговорить милую бабулю, что сдавала им квартиру, заменить обои в прихожей, потому что те отошли от стен так, что ни одно репаро их не брало. Они были молоды, счастливы и беспечны, сейчас же всё это куда-то делось, оставляя после себя лишь привкус потери. Сколько их еще будет, этих моментов, в которых им будет казаться, что они - на дне? Сколько будет похорон собственной души, сколько дыр так и не будет залатано в теле, потому что латать - нечего и нечем. Сколько слёз сойдёт с её худых щек перед тем, как они справятся со всеми напастями и растворяться, наконец, в счастье, которое они совершенно точно заслужили? Лестен ловит её холодные ладони, зажимает в своих, в его глазах - страх, что следующее её слово окажется для него топором, отсекающим голову на плахе. Но нет, нет же! Она просит прощения, отчего у мужчины подскакивает сердце в горлу, спазмом скручивает челюсть. Ева ни в чём не виновата, никогда и не будет. Ева - его святилище, его храм, она просто не могла сделать что-то не так, это ведь всё он, это его проклятие, его ноша, что по злому умыслу кого-то чужого затронула всех его родных и даже еще не родившихся детей. Вот они, оказываются под его дрожащими от волнения и усталости ладонями, такие хрупкие жизни в сосуде из тончайшего хрусталя - того и гляди разобьётся. Но чем больше он слушал Еву, тем яснее понимал - его девочка вновь обрастает стальными латами, и пусть голос еще дрожит, и пусть взгляд еще не тверд, его зелень потухла, как листва на пороге осени, пускай! В ней вновь начинает звенеть металл, и Ландау больше не пощадит никого, даже себя, если вдруг станет преградой на пути к благополучию их семьи - Селестена и их детей. - И я люблю тебя, девочка моя, моя нежная, хрупкая, но такая сильная, - он мягко обнимает её за плечи, наклоняется еще ниже, касаясь её желанных губ, - Не за что прощать, ты была права, ты всегда была права.. а потому спасибо, что боролась за меня и со мной, - легкая, мимолетная улыбка. Селестен тяжело выдыхает, прижимает её сильнее, заключая в кокон из своих рук. - Конечно. Всё получится. Мы справимся. Я... справлюсь.

Генриетта, окончательно продрогнув, возвращается в дом, замирает в проеме между прихожей и гостиной, буря взглядом оставленный на диване блокнот. Ей жутко не хотелось прикасаться к нему вновь - эта вещь была словно напитана страданиями, скверными поступками и болью, все это переливалось в ей руки как из сосуда, полного до краев, отравляя, оставляя шрамы. Каждая чернильная строчка портила её настроение, окуная с головой в историю сумасшествия Дорана. И если бы не Лест, если бы не проклятие, перешедшее на всех, она бы сожгла до тла эти листики, скрепленные переплетом, а прах бы развеяла над океаном, чтобы уж точно никогда не встретиться с призраками, что жили меж этих строк. Генриетта стискивает кулаки и решительно подходит к дивану - она намерена закончить начатое, да побыстрее, потому что время играло не на их стороне. Провалившись в старые, просиженные подушки , она раскрывает записную книгу на том моменте, где закончила по дороге сюда. Мир Дорана захватил её с первого же слова, держа в напряжении и не отпуская, даже если приходилось перелистнуть страницу. Этот дневник жил своей жизнью, что не закончилась с утратой его владельца. "Сегодня вторник, а мне кажется, что дни перестали заканчиваться ночью, просто перетекают из одного в другое. Я не могу спать, потому что сон не дарит облегчения, он загоняет меня в угол. Там - мой Зверь, что перестал скрывать своего лица в тени. Раньше мне казалось, что его голос - мой, просто исходит не от сердца, а из той покалеченной части меня, что затронуло проклятие. Теперь я знаю, что зверь и есть то самое проклятие, он стал мои соседом, заняв пустующее место рядом с моей душой. Я больше не различаю дней и не различаю, когда говорю от себя, а когда - от его лица. Я боюсь, что утратил контроль уже безвозвратно, но.. я пока никого не убил, хотя и хотел - не это ли критерий оставшейся толики человека?" Генриетта повела плечами и перевела взгляд на тлеющие угли в камине. Что ж, Доран поступил правильно, когда решил записывать каждый свой день, проведенный наедине с этим монстром внутри. По крайней мере теперь она знала, что чувствует Лест, и хоть это было бесполезно на первый взгляд, она знала, что это ей еще пригодится. Они не найдут решение сиюминутно, не снимут проклятие быстро, а потому они все должны быть готовы, что на этом пути Лест еще не раз выпустит свою темную сторону наружу.
Генриетта перелистнула пару страниц, пробежала глазами по тексту, снова перелистнула - здесь шли сплошные сводки его дней, заметки по самочувствию, по ощущениям. Где-то мелькнуло имя Дуэйна, Генри поспешила задержаться на строках: "... это была его маска. Не зря тот голос изначально показался мне знакомым. Дуэйн - Зверь. Обезображенное ударом об острые камни его лицо явилось ко мне в тот миг, когда я поднял на Генриетту руку.." - девушка зажмурилась, воспоминание, одно единственное, но такое колкое, как льдинка, - "... не выдержал, она ведь снова провалила моё задание. Именно его голос вдруг шепнул мне на ухо - убей, я и ужаснулся, отдернул руку, так и не совершив удара. Под сомкнутыми веками я увидел лицо своего напарника - сквозь шрамы и кровь я различил его улыбку. Неужели теперь он станет являться ко мне во тьме?". Генри медленно выдохнула, затем столь же медленно потянула носом воздух. Кажется, всё становится более понятным - кто-то проклял его из-за смерти Дуэйна. Не мог же он сам? Или мог? В любом случае, след ведет именно к нему и им следует воспользоваться этой подсказкой.
Звук шин по гравию отвлек её от мыслей, девушка приподнялась на диване, выглядывая за окно. Неужели она так увлеклась чтением, что не заметила, сколько же времени прошло? Генри обернулась на дверь в тот самый миг, когда в проёме показался Маркус. Она нахмурилась, подмечая разбитую губу и потрепанный вид. - Это вам на сдачу дали? - оставив блокнот на диване, девушка поднялась на ноги и, встав напротив Маркуса, склонилась над его лицом. Коснувшись его подбородка, она аккуратно заставила его повернуть голову то влево, то вправо, придирчиво оглядывая разбитую губу. - Раз жители такие приветливые, то это вы, значит, не очень? В следующий раз я поеду с тобой, понял? - несмотря на явно недовольный вид, Генриетта улыбнулась и воспользовавшись моментом оставила лёгкий поцелуй в уголке его губ. - Я сейчас принесу аптечку, губу тоже стоит обработать. Мистер Нельсон, - он крикнула Келлаху, попутно выпрямляясь и покидая приделы гостиной, - Мистер Нельсон, где у вас аптечка?
- Ой, милая, так хорошо всё начиналось, можно без этого мистера? - Кел стоял в прихожей, с сомнением рассматривая свою бровь. На шум уже вышли Селестен и Ева, оба выглядели... более счастливым, чем часом ранее. Увидев их сплетенные ладони, Генри не удержалась от улыбки, а столкнувшись взглядом с братом, даже умудрилась ему подмигнуть.
- Лив, что стряслось? - Лест остановил брата на полпути на кухню, ухватив того за край порванного рукава.
- Да ничего, люди Донована решили разнообразить свои серые будни нашими набитыми мордами, но мы им дали прикурить, да, Кел? - он обернулся к Нельсону, и дед довольно крякнул, - Вспомнил молодость, а ребятишки кулаки почесали.
- Кел, давай ближе к делу, - сквозь тихий голос Селестена читалась вся строгость аврората.
- Да что ты от меня хочешь? Отец Адама передавал пламенный привет. Сказал, что заглянет сам чуть позже, раз ему не удалось мне переломать обе ноги, так сказать, с порога.
Лест стиснул зубы так, что у него свело челюсть. - Сука, - процедил он и глянул на дверь. Ярость в нём постепенно поднялась к отметке "осторожно, опасно", но вопреки его неосознанному страху, та была ярость обычного человека, родных которого изрядно потрепало из-за его же глупости. Он злился и на Адама, и на его папашу, и на этот тупорылый городок, что привык решать вопросы именно так, силой и грубостью. И он злился на себя. Надо было убить Адама и утопить в океане. Поменьше бы болтал.
- Так, - Генри, всё это время стоявшая в стороне, откашлялась, - Так, Лест, успокойся. Даже если ты сделал что-то очень плохое, никто из нас тебя в обиду не даст, верно? Пусть этот... как его там?..
- Донован, - подсказал Кел.
- Вот, он - приходит. Он же не знает, что здесь его будут ждать три бывших аврора, старший смотритель за буревестниками и , - она обернулась через плечо, кинув ласковый взгляд на Маркуса, сидящего на диване, - И самый грозный человек из Лютного.
- Маркус из Лютного? - оживился Келлах, - Батюшки, никогда там не был, но много слышал, - он кое-как приложил к разбитой брови протянутый Евой бинт и поспешил в гостиную к Скаррсу, изрядно оттоптав ноги всем столпившимся в прихожей.
- Не смей больше решать всё в одного, ясно? - Генри с улыбкой скользнула взглядом по брату и по Еве, - Ты не один, никогда не был один. У нас теперь большая семья, которая совсем скоро станет больше аж на двух человек, - девушка протянула руку Ландау, - Боги, я так рада за вас, ребят, и, кажется, у меня есть зацепка по поводу проклятия. Ева, у тебя же остались связи в архивах министерства? Нужно найти оставшихся в живых родственников Дуэйна - Доран писал, что в моменты помутнения рассудка к нему являлся именно он. Дуэйна он считал своим проклятием, но мне почему-то кажется, что проклял всю нашу семью не его напарник. Он умер, и тогда бы руна погасла, верно?

Селестен делает над собой усилие и медленно выдыхает. Слова сестры откликаются в нём неожиданно ярко, остро и до него доходит, что всё то время, что он был вынужден сдерживать в себе ненависть, он сдерживал и ту часть себя, что была здорова. что жила, чувствовала, любила. Мир стал ярче, звуки - громче, ощущения - интенсивнее. Даже близость Евы отражается в нём как солнечный зайчик, пойманный зеркалом - пестро, рьяно. Он касается её ладони кончиками пальцев, собирая всё тепло её кожи, улыбается, скашивая взгляд на свою будущую жену. Да, семья у них большая, и это счастье, о котором он даже не мог вообразить в самые темные дни. Генриетта совсем скоро сменит фамилию, перестав быть Одли, и, наверное, это лучшее, что можно было для неё представить. Для девочка, что никогда, по сути, Одли и не являлась. А вот Лест - сын своего отца, даже слишком, даже чересчур. Он бы и сам отказался от своего наследия, но родителей не выбирают, как и свою судьбу. Хвала Мерлину, что теперь у них есть возможность всё исправить.
Лестен проходит на кухню следом за Евой, прокручивая в мыслях слова Генри. Дуэйн, он хорошо помнил его, хотя последний раз виделся еще будучи стажером. Он был вхож в их дом, часто бывал у них в гостях, и те посиделки на кухне были настоящим праздником для их семьи - веселым, радостным, шумным. Доран считал его другом, вот только... только что-то в их отношениях изменилось, резко, неотвратимо. Что же это было? Лестен задумчиво почесал подбородок, остановившись у окна и облокотившись о подоконник бедром. Ему бы сейчас думать о Доноване и проблемах, что он может принести на хвосте, и если всё это случилось с ним еще утром он, быть может, уже шел бы к нему домой, дабы разобраться по-мужски, а не так, как он - организовав практически облаву на ни в чём не повинного старика. Адам явно не дооценивал Леста, и в этом была его главная ошибка. Авроров учили не только палочкой махать, да заклинания говорить, но и кулаками работать. А учитывая комплекцию Селестена, опять же, спасибо отцу, ни у кого из Донованов и их прихвостней не оставалось шанса. Теперь же эти разборки казались мелочью. Проклятие и тайна вокруг него явно были важнее, насущнее каких-то мудаков, возомнивших себя властителями этого мира.
Итак, Дуэйн. Действительно, интересно, почему именно он был монстром в голове Дорана? Генри правильно подметила - он был мертв, и если бы проклятие было его рук делом, то руна бы исчезла. Да и зачем проклинать друга? Странно, Селестен за все годы их дружбы лишь раз видел его жену. Как её звали? Эшли? Эмили? Энн? Мужчина медленно поднимает взгляд на Маркуса. слушает его воспоминания о дуэли. Если бы он не был знаком со всеми действующими лицами. то со стороны подумал бы, что Маркуса натурально подставили. Нет ничего проще свалить вину на пьяного, не отдающего себе отчёт ни в чем. А самому при этом вершить правосудие в том виде, в каком он себе его представляет. Но это был его отец, Доран, аврор, друг, напарник.. Боги, как сложно.
- Спасибо, - он принимает из рук Евы бутерброд, от Келлаха - чашку с янтарной жидкостью в ней, но ни к первому, ни ко второму не притрагивается, - Я неплохо помню Дуэйна, он приходил к нам в гости довольно часто, Генри, помнишь? - Лест откладывает еду и чашку на подоконник, отряхивает руки, - Но я никогда не видел, чтобы его жена приходила к нам, что странно.
- Да, - неуверенно, пытаясь собрать мысли в кучу, отвечает Генриетта, осторожно выпутывается из теплых объятий мужа и, пригнувшись, ныряет под его рукой в коридор, а уже оттуда кричит: - А ты не помнишь, как её звали? Я, кажется, видела в блокноте Дорана чьё-то имя, но не придала значение, мало ли...
- Что-то на "Э", Эмили, Эшли...
- Эшли, - через пару секунд отзывается Генриетта, возвращаясь на кухню, точно так же, ныряя обратно к Маркусу. Она держит в руках дневник, листает его торопливо, и, наконец, найдя нужный лист, читает в слух: "... я увидел Эши впервые после смерти Дуэйна. Столкнулся случайно, в атриуме, и сделал вид, что не узнал. Если бы я не знал, что это она, я бы и правда не рассмотрел в ней ту прежнюю красоту, которой она пленила не только сердце своего мужа. Эшли погасла, постарела лет на десять, выглядела скверно. Что-то во мне ёкнуло, зверь ожил, потянулся, но я слишком быстро пробежал последние метры до лифта, поэтому так и не понял, что это было", - дочитав, она обвела взглядом присутствующих и выдохнула. - Может, прокляла именно она? Раз она так сильно изменилась по словам Дорана? Хотя... не знаю. Встает вопрос, зачем? Что сделал Доран? Селестен? И тогда кто ей помешал закончить проклятие? - Генри вновь листает блокнот. уже не вдаваясь в смысл написанного текста. Что-то не складывается, не хватает какой-то детали.
- Она приходила к нам, - с набитым ртом, запивая сэндвич из чашки, произносит Оливер, - Генри было четыре, а ты только в Хог поступил, поэтому не помнишь. Эшли тогда даже в дом не прошла, скандал закатила, мать до слез довела. Я не помню сути, но отец тогда был зол, сразу после ухода этой дамочки исчез и вернулся под утро, пьяный и с фингалом. И правда, красивая баба была, я из коридора подглядел - еще удивился, у неё волосы такие были... белоснежные. никогда таких не видел.
- Это называется блондинка, Лив, - хмыкает Селестен и всё же делает глоток виски.
- Ой, спасибо, а то я гребанный девственник и баб никогда не видел...
- Оливер! - с осуждением, под смех Келлаха, бурчит Генриетта, качает головой, да не удерживается и расплывается в улыбке.
- Нет, блондинка это блондинка, а у неё волосы были будто... белые, как снег, блять, как еще объяснить?
- Ладно. В любом случае, начнём с неё, - Лест приобнимает Евы за талию и чуть наклоняется к ней через её плечо, - Зато проще искать, зная имя.
- А я еще почитаю, - Генриетта трясет блокнотом и выдыхает, - Такое себе чтиво на самом деле, но... ладно, - и с обреченной улыбкой она оборачивается к мужу, - Только не налегай, хорошо? - переняв из его руки кружку. она сама делает щедрый глоток и тут же морщится, - Это хуже, чем огневиски, но лучше, чем тот самопал,  которым нас кормил Паскаль. И не забывай, магии тут нет, похмелье ты прочувствуешь в полном объеме, - тихо смеется она и оставляет короткий поцелуй у него на щеке, а затем вновь исчезает в коридоре, чтобы избежать этого гвалта и сосредоточиться вновь на содержимом блокнота.
- Не слушай этих баб, Маркус, - Келлах, что всё это время молча уговаривал свою порцию, потянулся к бутылке, дабы обновить виски для всех, - У меня есть рецепт особого чая, который ты явно оценишь на утро. Всё похмелье, как рукой снимет, будь уверен!

Генриетта со скорбным выражением лица листает страницы, казавшиеся ей сейчас уже бессмысленными. Она слишком много надежд возлагала на этот блокнот, ожидая от него большего. То, что они вытащили из него про проклятие Дорана, про Эшли было чуть ли не единственным открытием, а дальше - лишь бесконечные стенания и муки совести. Генриетта уже поняла, когда он первый раз убил кого-то - в дневнике не уточнялось время и место, а также как и, главное, кого, но описанные далее страдания об этом говорили слишком откровенно. Странно, но, читая это, Генри не улавливала в себе какой-то... жалости, что испытываешь, видя, как твой близкий человек страдает. Доран перестал быть ей отцом задолго до того, как об этом стало известно на сто процентов. Он посягнул на самое дорогое, что у неё было, и ей было плевать, как он относился к ней до этого, она бы стерпела всё, любые оскорбления, любые наказания, но не смерть Маркуса. Доран был одержим, он преследовал их попятам, не гнушаясь использовать и её саму. Ей до сих пор не было известно, жалел ли он потом, как жалел о первом своём убийстве, когда она из-за него оказалась на пороге смерти. Страдал ли он так же? Плакал, изливая слёзы не влагой, а чернилами по листкам бумаги? Или к тому времени он обезумел настолько, что перестал терзаться совестью? К слову, последняя запись в блокноте была сделана тем же днем, когда Генриетту назначили на дело Скаррса. Она не стала читать, что об этом писал Доран, лишь увидела дату, которую по иронии судьбы запомнила на всю оставшуюся жизнь.
Девушка медленно выдохнула и повела затекшими от неудобной позы плечами. Ей хотелось закрыть это чтиво и больше к нему не прикасаться, но маленькая заноза, засевшая в душе, не позволяла ей этого сделать. А вдруг всё же она что-то пропустит? Вдруг среди строк она всё же найдёт окончательную разгадку, кто же автор проклятия и кто же её отец. Последнее её почти не волновало, но ради галочки, быть может, стоило это выяснить. Тем более ей настойчиво казалось, что эти два события крепко связаны между собой.
Когда к ней зашла Ева, Генри бросила в её сторону мягкий, полный невысказанной заботы и сочувствия взгляд, и вновь вернулась к блокноту. Но строчки уже расплывались в одно темно-синее месиво, сосредоточиться никак не получалось. Ева напомнила ей о другой стороне их жизни. Совсем скоро Генри станет тётей. Это было волнительно, а еще, она была более чем уверена, что Маркус, впечатлившись таким событием, тоже захочет детей, выводя их разговоры об этом из чего-то абстрактного в более осязаемое. Да, они, конечно, обсуждали это, в шутку подбирали имена, мечтали о том, как всеми вместе будут проводить летние каникулы, когда дети отправятся в Хогвартс, но после всего, что с ними случилось, Генри не была уверена, что решится на пополнение так скоро. Дети - ответственность, которую её плечи сейчас просто не выдержат. Она только недавно едва не лишилась мужа, всего пару дней назад вернулась к нему память о ней, и как, скажите ей, в такой обстановке думать еще и о маленьких организмах, беспомощных и оттого - беззащитных? Ева выглядела в её глазах настоящим героем, но, скорее всего, у неё просто не было выбора. С ней это просто взяло и произошло, куда деваться?
- Я с удовольствием, - отвечая на её предложение даже с большей готовностью, чем требовали обстоятельства, Генри закинула блокнот в свою сумочку и направилась в  прихожую. Маркуса предупреждать она не стала, Ева сама всем объявила, что они отлучатся ненадолго. Накинув на плечи пальто и повязав на шее шарф, девушка вышла на улицу и тут же поморщилась. Холодно, сыро, но дышится легко, легче, чем в доме.
- Нет, всё самое интересное закончилось на жене Дэуйна, теперь там идут одни душевные переживания. Мне кажется, чем крепче цеплялось за него проклятие, тем меньше в нём в принципе оставалось его самого, способного взглянуть на всё со стороны. Последняя запись датирована тем днем, когда я впервые пришла к Маркусу в бар.
Скаррс сунула руки в карманы и приподняла плечи, скрывая шею от холода. Тихий шелест волн, разбивающихся о прибрежные камни, навевал воспоминанию о маяке. Там, конечно, океан бушевал несколько иначе, и Генри не могла припомнить и дня, когда вода была спокойной у подножия тех скал. Здесь природа была мягче, нежнее, лишенная красок она подкупала своей тишиной. Чем ближе они подходили к воде, тем более завороженно Генриетта вглядывалась в горизонт, в какой-то момент он и вовсе слился с серым небом так, что границ было попросту не сыскать.
- Да, он использовал кровь Тиба, чтобы подправить руну. Я не очень сильна в этом, к сожалению, но насколько я понимаю, руна до сих пор ведет себя как... живая. Любой новый завиток на ней, символ, сделанный кровью прямого наследника, может ослабить её действие, ведь, по сути, она становится уже не верной. Был бы здесь Патрик, он бы объяснил это куда более лаконично, нежели я, - Генриетта тихо смеется, поглядывая на Еву. У самой кромки воды они остановились. Скаррс почувствовала на себя взгляд Ландау и обернулась в тот самый миг, когда девушка начала говорить. От каждого слова ей становилось больно. Хотелось переспросить, в серьез ли она всё это несет? Не гормоны ли ей нашептывают эту обреченность, панику, с которой она пыталась бороться, но пока безуспешно? Генриетта тяжело сглотнула и опустила взгляд вниз, на камни возле своих ботинок. Она пнула один, тот скатился в воду. В конечном счёте, Ева была точно права в одном - Лест скорее убьет себя, чем позволит себе навредить кому-то. Он видел Дорана, все видели Дорана - насколько он изменился, потерял себя, стал уже не человеком, а запрограммированной на убийства машиной. И не было никакого смысла взывать к его совести, к сердцу - те уже давно отмерли, как ненужные части души. Генриетту напрягало другое - неужели Ева смогла бы... смогла бы отправиться вслед за ним, оставив при этом своих детей? Заглянув внутрь себя, Генри поняла, что не знает, как бы сама поступила, оказавшись на её месте. Наверное, Ева и сама не понимала, о чём просила, о чём рассуждала. Но она хотела услышать от неё ответ, а Генриетта так окунулась в свои мысли, что затянула молчание.
- Ева, да, конечно, я согласна, - девушка протягивает к ней руку, ловит её прохладную ладонь, сжимает пальцы, - Но не думай об этом, хорошо? У нас всё получится, мы снимем проклятие с Леста, с ваших детишек, - она улыбнулась рыжеволосой и подмигнула, - Вы будете просто замечательными родителями, верь мне. Мы с Маркусом будем всегда рядом.

Несмотря на тяжелый якорь прошедшего разговора, вид мужа, что размахивал топором в одной лишь водолазке, сквозь которую даже с такого расстояния было видно игру его мышц, Генриетту позабавил. Знал бы он, что обе девицы сейчас над ним посмеялись, по-доброму, конечно же, со всей своей любовью, он бы наверняка плюнул и передал полномочия Лестену, что сейчас стоял перед ним и показывал, как ему лучше взять рукоять, как - замахнуться и ударить.
- Ну, не всё так плохо, - тихо смеется Генриетта, - Маркус же хотел устроить ретрит, вот пусть постигает основы жизни без магии. И без электричества.

Лест чувствует жар виски в пустом желудке, легкое покалывание в кончиках пальцев. К нему постепенно, шажок за шажком подкатывало опьянение, легкое, невесомое, а вслед за ним и хорошее настроение. Удивительно, как обстановка влияет на человека - приехала Генри, приехал Маркус и ему самому стало намного спокойнее, будто они оба своим оптимизмом сумели переубедить его и уверить, что с ним действительно всё будет хорошо. Сказать по правде, когда он говорил Еве о том, что найдет ключ от излечения своего безумия, он не совсем в это верил. Сидеть на постоянной терапии, проводить несколько месяцев в палате Мунго он был не готов. Это ли жизнь? Уж лучше дуло к виску. Если бы не Ева и дети, он бы так и поступил еще раньше, не доводя до самой черты. Теперь же он знал, что виной всему проклятие, с этим проще жить, мириться... ликвидировать себя он успеет в любом случае, но сейчас у него чуть больше шансов на успех.
Наблюдая за тем, как корячится Оливер в попытке передвинуть диван, Лест не стал ему помогать. Раз он был так остр на язык, то вот и пусть отдувается, тем более он явно запустил себя, и пока Лив не свалил обратно к своим птичкам, Лестен даже захотел приобщить его хотя бы к утренним пробежкам. Силовое перетягивание дивана на данный момент тоже подойдёт. Выйдя на улицу, он едва удержался от улыбки - Маркус с рвением орудовал топором, бревна летели во все стороны и одно упало совсем рядом с Одли.
- Так дело не пойдёт, ты либо себя угробишь, либо себя и меня, - Лест встал напротив мужчины, слегка согнул ноги, имитируя удар топором. - Вот так. Разгрузи плечи, представь, что твои руки - плети, бей ими наотмашь... во, во, отлично, - он протянул Маркусу чашку с виски, - еще не передумал насчёт дома отдыха для уставших волшебников? Тут еще электричества нет, вечером совсем темно будет, только керосиновыми лампами спасаемся.
На самом деле, Селестену тут даже нравилось. Он не испытывал дискомфорта по поводу того, что грязную одежду нужно стирать, а не взмахивать над ней волшебной палочкой с определенным заклинанием, что свет здесь подводят провода, коих у Келлаха из-за расположения дома не было. Что чтобы помыться, надо натопить баню, а чтобы её натопить, надо нарубить дров. По крайней мере вся эта суета лишала мужчину главного - мыслей о собственной беспомощности. Он что-то делал руками, видел результат и радовался ему - простая схема, полностью разгружающая голову.
Лест обернулся к океану, улыбнулся, увидев приближающиеся силуэты, даже захотел им махнуть, но его внимание привлекли незваные гости. Четыре машины резво вырулили, остановились перед домом, отсекая Генри и Еве путь. Лест не глядя берет топор из рук Маркуса и выходит к парням. На слова Аларика Лест дергается, его останавливает лишь рука Маркуса, что упёрлась ему в грудь, да Генриетта, что резво загородила собой Еву, обходя машины так, чтобы всегда быть между этими тварями и Ландау. Но когда Аларик совсем теряет страх, тут уже все приходят в движение, одной волной делая шаг в сторону машин. Генри остается рядом с Евой, бросает тревожный взгляд на Маркуса, но не потому что испугалась, а потому что драка - это совсем не то, что им всем сейчас было нужно. На автомате её рука потянулась к боку, туда, где обычно была её палочка. Теперь там была пустота, о которой Генриетта сейчас очень жалела.
Лест всё же выходит вперед, перехватывает топор, но делает это без какой-либо внешней откровенной угрозы. Беседовать с отцом Адама было противно, еще противнее, рассказывать ему о том, что его сын едва не сделал. Лест даже вспоминать об этом не хотел, чего уж говорить о каких-либо объяснениях. Одли скрипнул зубами, чувствуя, как распирает его изнутри жар, как словно кто-то раскаленной кочергой проходится по сердцу, заставляя то болезненно сжиматься и вовсе замирать. Но привычной ярости не было. Лишь обыкновенная, человеческая злость, которой, в прочем, хватило бы с лихвой убить всех этих сученышей. Они были преступниками, мразями, что привыкли брать от жизни всё, даже не спрашивая. Так пусть покормят рыб в океане, никто даже плакать не будет.
- Я, - наконец, отвечает Лест. Его голос звенит сталью, раскатами грома, - Пусть он сам тебе расскажет, за что. Или ему и память отшибло?
Донован усмехнулся, но улыбка быстро сошла на нет, уступая место злости, нетерпению. - Я тебя спрашиваю, сука!
Лест аккуратно снял со своей руки ладонь Евы и подошел к Доновану, игнорируя то, как дернулись к нему его парни. Лест был выше, шире, сильнее, он навис над мужчиной.
- Он захотел взять себе то, что ему не принадлежит. Мою жену. Мою жену! - проговорил он буквально по слогам, глядя в глаза Доновану-старшему, - И любой на моем месте просто угандошил бы твоего отпрыска, даже не моргнув глазом. Келлах, тот самый, кому ты хотел сломать обе ноги, помешал мне, так что тебе следует его поблагодарить, не находишь? - Лест слегка приподнял топор и резким движением ладони вонзил его в землю рядом с ногой отца Адама.

Селестен не знал, чего ждать. Он смотрел прямо, открыто и, быть может, слишком жестко - Донован опустил взгляд вниз, туда, где воткнувшись лезвием в дорогу, торчал ржавый топор. Лестен не делал над собой усилия, когда бросал его вниз, зная, что он воткнется не в ногу этой сволочи. Он и не хотел никого провоцировать, драка - последнее, о чём он сейчас мечтал. Но если бы только отец Адама хоть взглядом, хоть словом вновь коснулся Евы или кого-нибудь из присутствующих, Лест, видит Мерлин, свернул бы ему шею и даже не повел бы глазом. В нём не было той жестокости, от которой у него самого кровь стыла в жилах, но остался привкус какой-то... злобы, что могла легко и просто лишить кого-нибудь жизни и придушить голосок совести, чтобы та не высовывалась. Наверное, именно так выглядит ослабленное проклятие - оно не исчезло, просто стало иным, более... вдумчивым и рассудительным. Что ж, Лестен не против и такого расклада, учитывая, что с этим явно можно жить. Сколько? Хороший вопрос, но если бы он только знал.
Мужчина провожает взглядом Донована, хмыкает, подмечая, с какой силой он отвесил оплеуху младшему сыну. Ему, по-хорошему, тоже надо было бы рыло начистить, но да ладно. Машины исчезают, оставляя в воздухе столбы дорожной пыли, а Селестен медленно опускает взгляд вниз, к возникшей перед ним Еве. В её глазах беспокойство и ему оно совершенно понятно. Вот только волноваться ей было ровным счётом не о чем. - В порядке, - Одли приобнимает её за плечи одной рукой и притягивает к себе, подбородком утыкаясь в её макушку, - Всё хорошо. И будет хорошо.

Лест понял намёк - Маркус отдал ему топор и теперь рубить дрова было его делом. Что ж. Мужчина был не против - ему в любом случае было необходимо выпустить пар и помахать орудием, которым едва не насобирал себе на несколько пожизненных сроков. Постепенно горизонт стал темнеть, а в доме, наоборот, зажигаться лампы. Лет любил этот момент - когда на улице уже почти ничего не видно, и тут - раз - и окна домика Келлаха вспыхивают яркой вспышкой светильника. Своего рода магия, не иначе.
Действие виски в нём растворилось в адреналине, поэтому пришлось немного наверстать упущенное и заодно отобрать у Кела бутылку - ему уже было достаточно, судя по его нетвердым движениям и маслянистым взглядам. Лест особо не вникал в разговоры вокруг, поддерживал их либо односложно, либо просто - кивком головы. Ева была совсем рядом, облокотившись на него плечом, она дарила ощущение уюта и спокойствия, будто с ними всё было в полном порядке, будто не было никакого проклятия и всё, что их могло сейчас озадачить, так это выбор даты свадьбы и места её проведения. Но стоило ему подумать об этом, как маленькая заноза вспыхивала в его душе нарывом - рано об этом думать, рано и как будто бы бессмысленно. Вдруг ничему этому не суждено будет сбыться? Вдруг это так и останется их мечтой? Горький привкус разочарования смешался с привкусом виски - Лестен допил свою порцию и налил еще, а потом повторил этот круг. В итоге когда все закончили с ужином, убрали посуду, Одли по своим ощущениям был изрядно пьян. Его веселили разговоры ни о чём - о рыбалке, об охоте, в которой он ничего не смыслил. Он бы мог провести курс ЗОТИ или преподать урок по полетам на метле, но всё остальное, маггловское, от него было слишком далеко. Когда Келлах брал его с собой на воду, то Лест служил ему скорее сильным разнорабочим, что и сеть подтянет, и на веслах посидит, а потом и лодку сам на берег затащит. Поэтому когда Ландау поднялась и объявила о намерении пойти спать, он поднялся следом. - Я с тобой, с ног валюсь, если честно, - он улыбнулся ей. коснулся рукой бедра, невесом проведя по нему кончиками пальцев. Теплые волны алкоголя в его крови подогревали нервные окончания и Лест примерно уже знал, как бы хотел провести те сладкие мгновения перед сном, когда тот только подбирается к тебе, но еще не наваливается тяжелым, но таким желанным, пологом.

Генриетта ловила себя на мысли. что и представить не могла, что за несколько лет её семья расширится до необъятных размеров. Добавилась Ева, вот теперь еще мистер Нельсон, дети Леста... голова шла кругом от буйства голосов, от смеха, звучащего со всех сторон. Она была крайне благодарна судьбе за всё это. и пусть она часто и много испытывала их обоих на прочность, зато и одаривала самым желанным: любовью, семьей, теплотой своего родного уголка. Сидя здесь за столом, ловя на себе кроткие взгляды мужа, ненавязчиво касаясь его колена своим под столом, Генри чувствовала, нет, она была уверена, что дальше будет только лучше. Прошли самые темные времена, в которых их уделом было умением приспосабливаться и терпеть. Да, над её братом и её племянниками висело проклятие, однако, раз Патрику удалось его ослабить, то удастся и полностью снять. У них есть зацепки, след, они пойдут по нему и обязательно получат желаемое. Решение Лестена остаться здесь было логичным - Генри думала точно так же как и Ева. Вообще, Одли был молодец, когда решил скрыться ото всех в месте, где нет магии. Оливер бы сказал, конечно, что это была его идея, значит, и лавры ему, однако скрыться, сбежать, исчезнуть - решения, которые спасли Селестену жизнь. Кто знает, что было бы с ним, останься он в ЛОндоне еще на день, два, неделю? Здесь он по крайней мере мог протянуть время, за которое они смогут найти спасение.
Несмотря на усталость, что накопилась от слишком долго дня и от чересчур ярких впечатлений, Генриетта тихо рассмеялась, встречая предложение Маркуса о совместных банных процедурах с одобрением. В конечном счете. у них был медовый месяц. - Пойдём. - с улыбкой шепнула она в его губы и взяла за руку, за которую потом потянула в сторону двери. - Я так никому и не сказала, - произнесла она, уже стоя в предбаннике. Даже там уже чувствовался теплая влажная атмосфера, запах трав, дерева. Генри потянула носом воздух, прикрыла глаза и блаженно улыбнулась. Какая прелесть всё-таки - вот так сбежать от мира. - Как будто бы к слову не пришлось, да и повода не было... а ты? рассказал кому-нибудь? - девушка уже стягивала с Маркуса водолазку, как бы ненароком касаясь пальцами его горячей кожи под ней.

Лестен улыбается, совершенно по-юношески, игриво, предвкушая грядущую ночь. Да, он устал, Ева тоже была вымотана до предела, но он не хотел заканчивать этот день сном, он не хотел выпускать её из своих рук. Всё в нём изнывало, просило наслаждения, что таилось в каждой клеточке её кожи, в каждом дыхании, в каждом прикосновении к её пухлым, сладким губам. Ему становится жарко, душно, все рецепторы включены до предела, будто кто-то к чертям скрутил настройки его сознания. Может, он пьян, скорее всего - пьян, но дело было не в алкоголе, что впитался в кровь, а в самой Еве, его девочке, его ведьме. Она всегда сводила его с ума, умела сделать так, что мужчина терял над собой контроль. С шестнадцати лет он знал, что она - только его, сокровище, тайна, любовь всей его жизни. Его душа принадлежала ей, как и сердце и весь его разум. А Селестен и не сопротивлялся, пускаясь в эту игру с особым рвением.
- Я люблю тебя, - шепчет он, окидывая её тело блестящим взором. Ева поступила правильно, правильно считала его посылы - представ перед ним практически обнаженной она сорвала с него последние оковы. И наличие в этом доме гостей его совсем не смущало, они не раз и не два занимались сексом в самых неподходящих для этого занятия местах. Растворяясь в поцелуе, он прижимает к себе девушку, пальцы проходятся по горячей коже, собирая едва заметные мурашки, скользят от талии к спине, затем обратно, задерживаясь на животе, поддевают край её брюки тянут вниз. Ему хочет прикоснуться к ней так, чтобы он увидел, насколько ей это приятно, желанно. Он хочет, чтобы она снова и снова стонала, пускай тихо, пускай приглушенно, но стонала, произнося его имя. В нём пламенем разжигается страсть, нетерпение, даже жадность. В её нежности хочется утонуть, под этими пальцами - исчезнуть вовсе, но... не сейчас.
Слега отстранившись, он рывком сбрасывает с себя рубашку, кидает её в сторону, неважно куда, лишь бы подальше. - Ева, - горячечный шепот у её губ, затем поцелуй, жадный, болезненный, нетерпеливый. Его пальцы снова находят границу на её бедрах, тянут одежду вниз вместе с бельем и тут же накрывают влажное, чувствительное лоно вопреки темпу поцелуя - ласково, нежно. Свободной рукой он подхватывает её под спину, прижимает к себе, не позволяя отстраниться, усиливая, углубляя свою игру. Стоны глохнут в поцелуе, в его губах, что ни на секунду не отрывались от её. И не смотря на то что его собственное возбуждение было доведено до крайней точки, несмотря на его желание снять с себя наконец ставшие тесными джинсы, он не отстраняется, шепчет её имя, рьяно, опаляя горячим дыханием губы, щеки, шею, оставляя влажные следы от безумных поцелуев на тонких изящных ключицах. Постепенно, шаг за шагом, Лест оттеснял Еву к кровати и, оказавшись совсем рядом, наконец, отстранился. Холод комнаты скользнул по его влажной коже.
- Какая ты красивая, - с улыбкой произнес мужчина, распуская молнию на джинсах, стягивая их вниз, на пол. - Моя, - он нависает над ней, сидящей на кровати, заставляет лечь на спину, - Моя... - тонет в новом поцелуе. Селестен больше не может ждать, и стараясь не прижимать её тело своим, массивным, тяжелым, к постели, входит, мучительно медленно, почти нежно, быстро наращивая темп.

Оказавшись в густом ароматном паре бани, Генриетта тихо смеется, слыша, как Маркус вновь и вновь называет её по фамилии и по новому статусу. - Никогда не надоест, да? - она протягивает к нему ладонь, проводит по колючей щеке, большим пальцем очерчивая контур желанных губ. Вот как он так делал? Достаточно одного лишь её имени, сказанного его голосом, и всё в ней вспыхивает желанием. В памяти всплывает их недавняя ночь, в которую они вот так внезапно решили пожениться и - поженились. Тело отзывается на образы моментально, а поцелуи Скаррса россыпью по её телу творят с ней что-то совсем невообразимое. Девушка глухо стонет в его губы, крепко цепляясь за плечи, в страхе упасть на ватных ногах. Она никогда не перестанет его хотеть, любить, мечтать о таких моментах единения. Маркус был идеалом для неё, чудом, вдруг воплощенным в одном человеке. Всё в нём пропитало душу Генриетты насквозь и меньшее, о чём она могла мечтать, это быть его, всецело, полностью, абсолютно. Принадлежать ему, быть его частицей.
- Проверим? - игриво отвечает она, и тут же приступает к проверке - скользящий по шее поцелуй провоцирует приглушенный стон. Генри откидывает голову назад, распахивает губы в надежде сделать глоток воздуха, но он вдруг стал настолько густым, что отказывался проникать в легкие. Скаррс теряется в пространстве, в один миг Маркус оказывается позади неё, а его прикосновения заставляют её снова, и снова, и снова повторять его имя, горячо, шепотом, открыто показывая, насколько ей приятны его ласки. Она дрожит, горит, чувствуя, как ей мало этого, как ей хочется большего. - Возьми меня, - и Маркус отзывается на её тихую просьбу, отстраняется, усаживаясь на лавку. Она опускается следом, на него, с силой впиваясь короткими ноготками в его плечи, запрокидывая голову к потолку. Ей до безумия хорошо, хочется быть громкой, но приходится кусать губы до крови, чтобы удержать в себе стоны.

Когда-то ему сказали, что Ева станет его погибелью. Точкой слабости, надавив на которую можно будет дотянуться до самой души и проткнуть на сквозь. И пусть Ева станет тем самым копьем Лонгина для него, пусть станет смертью - Лест не будет сопротивляться, когда её тонкие пальцы войдут в его тело, добираясь до сердца. Он не будет противиться, когда они сомкнуться на этой мышце и рванут наружу, вынимая кровоточащее, еще по инерции пульсирующее нечто. Если она - его смерть, то он примет её столько раз, сколько она сама захочет. Да он уже умирал всякий раз, когда она смотрела на него ТАК, когда звала его по имени страстно, с придыханием, соблазнительно и желанно, а потом воскресал по теми же самыми переливами голоса, прикосновениями, взглядами. Её любовь была жестокой, властной, но и нежной, ласковой, игривой. Ева сочетала в себе всё, что в обычной жизни сосуществовало в постоянно противоборстве, и, наверное, в этом находила свой покой. А Селестен находил его в ней самой, когда с упоением принимал свою участь и отдавался в её власть. Они уже пробовали жить отдельно, предпочесть забыть друг друга и распрощаться, но то было хуже смерти - серое, пустое, оно походило на лимб, без времени и без границ, без эмоций и чувств. Лучше вот так растворяться в её объятиях, до исступления целовать её, чувствовать, как по спине разбегаются кровавые полосы-царапины, дарить себя ей в минутах сладости, чем жить, не живя по сути, а существуя, видя, как всё, что ты мог бы сделать, кем бы мог стать, проносится мимо. Больше он такой ошибки не допустит. Проклятие, безумие, да не важно - что, не станут для них точкой невозврата. Они преодолеют это, если надо сломают весь мир и на его руинах построят новый. Главное - вместе.
Главное - чтобы Ева была рядом. Теплая, родная, любимая девочка, ради которой можно пойти на любое преступление, на любое решение и на любую жертву. И пусть сейчас его жертва - это сон, ведь сил почти не осталось, что вскрывалось дрожью в руках и холодной испариной на лбу, он без устали будет прижимать её к себе, шептать слова любви, претворять в жизнь эту самую любовь, каждым своим движением, каждым поцелуем на губах, шее, ключицах и ниже, ниже, ниже... каждым прикосновением показывая, насколько сильно, насколько безвозвратно он - её. Лест не раз и не два, и даже не три в эту ночь дойдёт вместе с ней до самого пика, наблюдая в минутах покое, как небо сначала пронзает сияние бисеринок - звезд, затем окропляет красным рассвет. Чувствуя, что приближается час их разлуки, он инстинктивно ищет пути отдалить от них обоих эту участь, растянуть ночь, заставив часы замереть в блаженстве невольного свидетеля их любви. Но сон неумолим, сон накрывает их обоих под тихий шелест смятых простыней, под тихий смех Евы, под улыбку на это Селестена. Он тоже опустошен, но впервые за многие дни он засыпает спокойным сном, в котором ему не снится ничего, кроме той, что и так лежала, окаймленная его объятиями.
Сон выходит коротким, будто бы взятым взаймы у этого мира всего на пару часов. Голоса за дверью оповещают - тянуть больше нельзя, нужно вставать, ведь практически у всех на сегодня - громадье планов. Только не у Леста. У него есть простая цель - дождаться её возвращения и не сойти с ума от волнения. Одли немного успокаивается, понимая, что там Ландау будет не одна, с ней будет и Генриетта, и Маркус, да и за пару дней разве может что-то случится? Опыт показывает, что да, может, и пара минут могут изменить жизнь, но лучше сейчас об этом не думать.
- Доброе утро, - с улыбкой отзывается он, потягиваясь под пуховым одеялом. Под её ладонями кожа покрывается мурашками, и что-то в нём противится выползать наружу, хочется задержаться еще на чуть-чуть, надеясь, что никому не придётся в голову врываться в их комнату и вытаскивать их силой. - Разве нужно? - Лест смеется, стискивает её в объятиях не давая выпутаться, - Кому нужно? Мне, например, вообще не нужно, - его губы накрывают её в быстром, смазанном поцелуе и столь же быстро отстраняются. Ладно, надо так надо, от судьбы, как известно, не убежишь.

Отсутствие толком сна в эту ночь дает о себе знать гудящей, тяжелой головой. Лест, видя насколько тяжело Келлаху, морщится, сочувствующе хлопает того по плечу и идет на улицу. Утренний холод бодрит, а вылитое на себя ведро с ледяной дождевой водой ставит окончательную точку в зарождающей в голове мигрени. Мужчина фыркает, отплевывается, мокрыми руками тянет к карману, достает пачку. Из пяти оставшихся сигарет жива лишь одна - надо было проверить карманы перед тем, как устраивать экстремальный душ, но не беда, у Кела точно есть еще. Он прикуривает от зажигалки, тянет в лёгкие терпкий дым и прикрывает глаза - этот мир становится ему привычным, понятным. Мир без магии не кажется чудом, скорее обыденностью. Глядя на сестру, ему вдруг подумалось, что он... не хочет обратно. Даже если проклятие можно отменить, даже если его наличие не зависит от магии, он не хотел бы вновь становиться частью волшебного мира, где посуду моют заклинаниями, а похмелье лечат зельями. Келлах был счастлив отказаться от всего ради любви, Селестен практически повторил его путь, желая сохранить любовь всей его жизни. Наверное, стоило об этом подумать не сейчас, по крайней мере пока у него и вариантов не было, а заставлять Еву отказываться от всего ради этого серого, убогого, но такого... уютного места он тоже был не готов.
Вернувшись в дом, Одли заходит в их с Евой комнату, переодевается и бредет к столу. Аппетит успел разыграться еще в момент пробуждения, а от ледяного душа и не менее ледяного ветра стал практически звериным. Завтрак напоминает ему прошедший ужин, такой же веселый и колкий на шутки, только старик Келлах зеленее, чем вчера, но каждая новая порция виски, вышедшая из-под руки Маркуса, оказывает на него воистину магическое действие. Первая чашка кофе растворяется в его теле, следом тут же выливает вторая. Лест косится на часы, затем на сестру, видит, как она начинает собираться, и внутри всё обрывается. Боги, как же ему не хочется отпускать Ландау, он даже начинает жалеть, что не вызвался ехать с ней, хоть это и было единственным правильным вариантом для них.
- Ладно, - он хмыкает, стоя перед ней, позволяя затягивать края своей куртки так плотно, что становится невозможно развести руки, - И ты тоже не хулигань, - его тихий смех тонет в её волосах, когда он тянется губами к её виску, - На рожон не лезь, поняла? Я хоть и не думаю, что в Министерстве могут возникнуть проблемы, но... мало ли.
Лест запускает руки под её пальто, прижимает к себе, попутно прижимаясь щекой к её макушке. Вдохнуть аромат её волос, прикрыть глаза, представляя, что эти дни сольются в один, закончатся, едва начавшись. Надо только занять себя чем-нибудь.
- Я тоже тебя люблю, Ландау. Ступай, давай, а то еще секунда и никуда я тебя больше не отпущу, - мужчина размыкает объятия и мягко подталкивает будущее жену вперед.

Несмотря на невероятно приятные часы, что она провела в объятиях Маркуса сначала в бане, затем - в спальне Келлаха, проснулась Генриетта не в самом хорошем расположении духа. Казалось бы, дни и ночи, что она провела у больничной койки Маркуса, должны были закалить её, тело всё равно безудержно ломило от неудобного матраса, каждая пружинка которого отпечаталась на коже едва заметной вмятинкой. Хмурая погода за окном не добавляла позитива, и скользкое ощущение чего-то скверного, что вот-вот должно было вновь свалиться на их несчастные головы с каждой минутой, проведенной здесь, крепло и крепло. Генри старалась не показывать своего настроения, улыбалась, поддерживала шутки, занимаясь завтраком, откликалась на ласковые взгляды Скаррса, на его прикосновения "как бы между прочим". С ним рядом было спокойно, но стоило ему отойти, как сердце сковывала ледяная, колючая вьюга. Перебирая в голове возможные причины этого, бывшая мисс Одли пришла к мало-мальски логичному выводу - неужели такой болезненный трепет в ней вызывает предстоящий поход в архив? Блокнот отца позволил им найти зацепку, они схватились за неё настолько сильно, что тут же забыли обо всем на свете, что не было связано с тайной проклятия Селестена. А что если в архивах они ничего не найдут? Или найдут то, что лишь добавит загадок? Или полученная информация им не поможет совершенно никак? Всё это каруселью вертелось в голове девушки, так и не позволив расслабиться окончательно.
Ей было немного жаль уезжать. Она видела, как переживает Ева, как отчаянно держится на плаву только ради детей и Леста. В ней было столько силы, что Генри невольно позавидовала - носить под сердцем два крошечных организма, знать, что они прокляты, обречены и всё равно бороться. Наверное, она бы сошла с ума... да, точно сошла бы. В тот миг, когда она не почувствовала пульса в теле Маркуса, когда она поняла, что он погиб, её мир безудержно сорвался вниз и разбился вдребезги. Он выжил, выкарабкался, а её мир всё еще собирался по крупицам обратно, кусочек за кусочком, он склеивался и любое неосторожное движение могло свести все её старания на нет. Скаррс тоже держалась, помня о словах Маркуса: ему нужна сильная Генри, только она сможет ему помочь. Вот она и старалась быть сильной, пускай и такой ощутимой для себя ценой. Отгоняя от себя все мысли, Генриетта сосредоточилась на одной - они едут домой. Да, здесь было мило, в отсутствии магии были свои плюсы, но ей ужасно хотелось побыть с Маркусом наедине, а в этом крохотном пространстве было сложно представить себе подобную удачу. Они словно вновь себе не принадлежали, куда-то бежали, кого-то спасали, что-то делали... порой она задавалась вопросом: а наступит ли то благословенное время, когда они смогу позволить себе не делать ничего? Сбежать на лазурное побережье поближе к теплому морю и солнцу, улечься на шезлонг у самой кромки воды и, наконец-то, услышать собственные мысли, а не гомон голосов вокруг? Нет, она искренне любила и Оливер, и Леста, и Еву, да даже мистер Нельсон вызвал в её сердце нежный отклик, однако с ними столько всего случилось, что и представить сложно. Обычная человеческая жизнь не должна вмещать в себе столько горя, что выпало на их век. Может, подумала она, на этом проклятии всё закончится не только для Евы и Лестена, но и для всех?
Её тяжелый вздох утонул в звуке закрывающейся следом за Маркусом двери машины. Когда она ехала на ней впервые в своей жизни, всё для неё было сродни волшебству. Теперь же Генри разделяла скверный настрой мужа по поводу предстоящей поездки. Неудобно, медленно, шумно... Благослови Мерлин того, кто открыл чудо трансгрессии. На объективно шутливый вопрос Ландау, Генриетта обернулась и тихо рассмеялась. Сама она оставалась в неведении насчёт ответа, может, потому что прослушала начало разговора, в котором крылась разгадка, а может просто была сегодня максимально не сосредоточена. Девушка перевела взгляд сначала на плечо Оливера, что виднелось из-за водительского кресла, затем - на Маркуса. Ни один мускул на её худом лице не выдал в ней волнения. Генри забеременеет - звучало максимально... страшно. Почувствовав на себе ласковый взгляд мужа, она поспешила ответить ему тем же и отвернулась к окну. Этого следовало ожидать, ведь у них перед глазами разыгрывалась настоящее семейная... драма? Генри так не сказала бы, но всё же. Ева была беременна, Лест буквально сиял от счастья, понятно, что Маркусу захотелось бы того же. А хотелось ли этого Генриетте? Страх сковал её внутренности, девушку затошнило. Они ведь едва могли отвечать за сохранность собственных жизней, как можно было к этому добавить ответственность за чужие? Да, Генриетта согласилась на просьбу Евы, она станет опекуном её детей, но она верила, что до этого просто не дойдёт. Они снимут проклятие, они спасут и их, и их отца, и вообще скорее всего в Еве говорили гормоны, а не внезапно прорезавшийся дар прорицания. Но как в этом мире, где помимо их бед существует куча всего плохого, решиться на этого шаг? Генриетта прикрыла глаза и тяжело вздохнула. Скорее всего сегодня вечером её будет ждать тяжелый разговор.

Вся процедура в Министерстве не заняла много времени. Ева точно знала, что и как делать, поэтому Генри положилась целиком и полностью на неё. Оформление опекунства не вызвало в ней волнения или отторжения, она с холодным сердцем подписала все бумаги, лишь с улыбкой встречая на них свою прежнюю фамилию. Ну да, конечно, установленный срок еще не подошел, поэтому под каждой её подписью всё еще красовалась "мисс Генриетта Агнес Одли". Удивительно, как быстро можно отвыкнуть от того, что сопровождало тебя добрые тридцать один год. Словно "Скаррса" - единственное верное решение в её жизни.
Уже вечером, проведя дольше обычного под горячими струями душа, облачившись в невероятно уютную шелковую пижаму, Генриетта почти забыла о своём утреннем страхе. Он, как плохой сон, развеялся под действием солнечного света, шума любимых улиц, атмосферы дома. И, видимо, ей стоило расслабиться, чтобы в самый крайний миг получить, словно выстрел, то начало разговора, которого девушка так страшилась. Замерев с бутылочку зелья в руках она не спешила поднимать на Маркуса взгляд. Сердце рваным ритмом отозвалось в груди, губы пересохли, отказываясь слушаться. Его прикосновения не успокоили, ворвались в её мир тысячью иголок, пронзая тело на сквозь. Генриетта вздрогнула, скованно обернулась, кое-как заставила себя поднять на мужа глаза. Что сказать ему? Её "нет" наверняка разобьёт его сердце, ведь... к отказу нет причин. Объективных - так точно. Маркус выжил, Маркус сумел спастись и это было для него решающим моментом. Видимо, он ощутил на своей коже, насколько быстротечна жизнь, насколько быстро и нелепо она может закончиться. Но он не понимал, что именно по этой же причине Генриетта просто не могла согласиться.
- Мне страшно, Маркус, - севшим голосом отозвалась она. Её глаза заволокло стеклянной пеленой. - Мне страшно. Мы... - Генриетта опустила руку, всё еще сжимающую тонкое зеленоватое стекло, а следом за ней и взгляд, уперев в грудь Скаррса, прямо перед собой, - Мы столько всего пережили, и даже сейчас не можем спокойно вздохнуть - Лест проклят и не смотря на то что обстоятельства на нашей стороне, мы всё еще не знаем, снимем ли мы его полностью или нет... Как я могу быть уверенной, что наши дети будут защищены, будут счастливы, если этого я даже себе самой пообещать не в силах? - руки Генри скользнули по мужской талии, сплелись за его спиной. С тихий вздохом девушка уткнулась носом в его футболку, прониклась её ароматом, таким родным, таким любимым. - Я люблю тебя, - её слова глохли в этой пронизывающей комнату тишине, - Больше жизни люблю. Но каждый раз, когда во мне зарождалась надежда на что-то светлое, с нами случалась беда... вдруг это произойдёт вновь?