День и ночь потеряли границы, Селеста постоянно и много спала — не только от усталости и изнеможения, а от желания сбежать. Сбежать физически она не могла, поэтому все, что оставалось Селеста — сон. Под действием магии и целительских зелий сон сейчас был безопаснее реальности. Но и во сне мысль о том, что внутри нее снова зарождается жизнь, не отпускала. Эта новость обрушилась слишком резко, слишком не вовремя. Она не приносила радости — по крайней мере, пока. Только ошеломление, страх и глухую тревогу. Селеста ловила себя на том, что инстинктивно кладет ладонь на живот, будто проверяя, не исчезло ли все это, не оказалось ли ошибкой, но пока было слишком рано, чтобы очевидные признаки стали заметны хотя бы для нее самой.

Мысль о ребенке пугала Селесту своей хрупкостью. Пугала тем, что Селеста чувствовала себя слишком слабой, слишком надломленной, чтобы быть опорой для кого-то еще, слишком ненадежной, чтобы защитить крошечную жизнь внутри себя. Она вспоминала прошлое, все, что успело случиться за последние недели — не по собственной воле, воспоминания приходили сами, цепляясь друг за друга, за шорох шагов в коридоре, за ночные тени на стенах. И каждый раз приходилось заново убеждать себя: сейчас всех хорошо, этого должно быть достаточно, хотя бы на сегодня. Но убежденность в том, что все будет хорошо таяло как мираж и на смену ей приходили мучительные "а если".

Палата в Мунго вынуждено стала для Селсты целым миром — слишком белым, слишком тихим, слишком правильным. Здесь не было острых углов, не было ничего лишнего, не было почти никаких звуков все и то, что поначалу успокаивало, стало нагнетать. Селеста терпеть не могла беспомощность, а больница превращала ее именно в это: в пациента, в объект заботы, в того, за кого все решают. Конечно, Селеста знала, что сама себя до этого довела, и все же. Целители говорили мягко, почти ласково, но за их словами всегда стояло твердое "нет": нет, пока нельзя домой; нет, пока рано; нет, пока нужно наблюдать; нет, она и ребенок не в безопасности. А Эгберт? Единственное, что на самом деле волновало Селесту — в порядке ли ее муж.

К ней никого не пускали. Ни родственников, ни знакомых, только Эгберта, к огромному облегчению Селесты. Не сказать, что Селесте очень хотелось кого-то видеть — ни она, ни Эгберт давно уже не сообщали о том, что происходит в их жизни никому, и делали они это намеренно. За встречи же с мужем Селеста цеплялась как за якорь, тех нескольких часов в день, что они проводили вместе, было девушке недостаточно, но большего у них все равно не было. Его присутствие было единственным, что делало Мунго не таким невыносимым. Когда он уходил, пространство снова сжималось, становилось чужим и враждебным, будто стены начинали подслушивать ее страхи и напевать их.

Все то время, что она не спала, Селеста читала. Услужливый домовой доставил ей из дома все, что требуется, что что Селеста могла работать, на сколько ей вообще хватало сил делать это. Усилиями все того же домового ее палата превратилась в подобие относительно уютной комнаты, и все же Селеста предпочла бы поскорее оказаться дома. И все же пока что даже книги не всегда спасали. Страницы плыли перед глазами, строки ускользали, смысл терялся — Селеста ловила себя на том, что перечитывает один и тот же абзац по несколько раз, не запоминая ни слова. Работа, которой она всегда умела укрываться от мыслей, сейчас давалась тяжело. Руки быстро уставали, голова начинала ныть, а любое напряжение отзывалось глухой болью.

Селеста как раз закрыла книгу, когда в тишине палаты раздался негромкий стук. Она машинально подняла взгляд, ожидая увидеть целителя или, если повезет, Эгберта, и потому на мгновение растерялась, когда дверь приоткрылась и на пороге появилась тетя.

То, что чувствовала Селеста, должно быть, называлось безысходностью. У этой бесконечной войны, что уже унесла столько жизней, не видно было конца. В ней невозможно было выиграть, потому что это само по себе против природы. В любой войне всегда проигрывают все — она приносит только боль и смерть всем, и правым и виноватым. Селеста устала бояться и ждать ужасных новостей, устала от того, что происходило. Ей так хотелось бы сказать жизни «мы так не договаривались».

Селеста чувствовала себя запертой в этом круге, где каждый день похож на предыдущий: тревога, надежда, страх, снова тревога. Даже редкие минуты покоя не приносили облегчения — они лишь давали время осознать, насколько глубоко все это въелось в нее. Она больше не могла притворяться, что происходящее — временно, что нужно лишь потерпеть еще немного. Терпение истончалось, как натянутая до предела нить.

Иногда ей казалось, что война забрала у нее право на обычную, простую жизнь — ту, где можно строить планы, не оглядываясь на смерть, где будущее не выглядит хрупким и ненадежным. Жизнь, в которой это будущее просто есть. Селесте казалось, будто кто-то без ее согласия переписал правила, лишив возможности отказаться от участия в этой игре. И от этого осознания становилось особенно больно: она не хотела продолжать и не находила в себе сил идти дальше.

Но реальность была иной и сейчас, когда никакие спасительные дурманы и зелья не влияли на нее вот уже много долгих месяцев, Селеста понимала и чувствовала это как никогда остро. Реальность требовала принятия, терпения и жертв, о которых никто не спрашивал заранее. Они с Эгбертом видели уже очень многих жертв этой безжалостной войны — не важно, на чью сторону приходилась очередная потеря, как правило, она оказывалась в их бюро. Селеста понимала: сколько бы она ни сопротивлялась, сколько бы ни злилась и ни уставала, ей все равно придется идти дальше. Потому что рядом был муж, которого она любила так отчаянно, что эта любовь временами казалась еще одним видом боли, по-настоящему изощренной пытки.

Селеста, отрываясь от чтения, медленно подняла взгляд на тетю. В нем не было ни вызова, ни раскаяния, ни сожаления — только усталость, такая плотная, что казалось, ею можно дышать. Что Селеста, пожалуй, и делала. Она не спешила отвечать, будто взвешивала, стоит ли вообще открывать эту дверь, пропускать кого-то в свой внутренний мир, делиться личным и отвратительным. Но Августа уже была здесь, в этой палате, в этом слишком белом и слишком честном пространстве, где невозможно было спрятаться за привычной холодной вежливостью. Впрочем, спрятаться Селеста и не стремилась. Ждала ли она встречи? И да, и нет. Если отношения с собственной матерью у Селесты даже в детстве не были ни теплыми, ни близкими, а сейчас так и вовсе сошли на нет, к тете она испытывала гораздо более теплые чувства.

— Должно быть, тебе уже сообщили, как, — наконец тихо сказала Селеста. Голос ее был ровным, почти бесцветным. Что-то подсказывало ей, что причина ее здесь пребывания — не такой уж большой секрет. — Хочешь знать, почему?

Конечно, Селеста не могла рассказать, что случилось тем вечером. Не могла рассказать вообще ничего — в этой истории не должно было быть Эгберта. Никто не должен был знать о том, куда и как часто уходит ее муж. О том, что Эгберта не было неделю. Целую бесконечную неделю, в которой дни и ночи слились в одно вязкое, удушающее ожидание. Он не писал, не выходил на связь, никак не давал о себе знать. Он так долго не возвращался, что Селеста с каждым днем убеждалась все больше — Эгберт может не вернуться никогда. Селеста знала, куда он уходит, знала — слишком хорошо, — чем все это может закончиться, знала что такие исчезновения никогда не бывают случайными. Каждый час тянулся, как наказание, каждая минута была заполнена мыслями, от которых невозможно было отмахнуться. Селеста помнила тот день до мельчайших деталей. Чужая сова, конверт без подписи. И только прядь рыжих волос, аккуратно перевязанная темной нитью. Волосы Эгберта — она не спутает их ни с чьими другими, даже с закрытыми глазами, Селеста была уверена, она узнает из на ощупь. В тот момент внутри у нее что-то оборвалось окончательно. Не сломалось — именно оборвалось, как струна, натянутая слишком туго и лопнувшая от напряжения.