Декабрьский снег, все Рождество лениво сыплющийся на головы горожан и авроров с переменным, накатывающим, успехом, все никак не прекращался. Тем не менее, с приходом вечера и темноты, разбавленной огнями ярких фонарей и ламп, украсивших собой большую часть вихляющих улиц магического квартала и аляповатых фасадов домов, он больше не походил на праздничный пух. Снег превратился в холодную, мокрую слякоть, чавкающую и хлюпающую под подошвами ботинок. Небольшие кучки его белоснежного великолепия все еще украшали собой края черепичных крыш, карнизов и ребер торчащих вывесок, но, большая часть снега липкой грязью растянулась по мощеной брусчатке аллей, пополняясь все новыми и новыми серовато-коричневыми «воинами», готовыми с налета кинуться под шаг прохожих, прилипая затем к их штанинам и краям тяжёлых, утепленных мантий.

Воздух магического квартала, еще полчаса назад – до погружения в недра Лютного переулка – звонкий от смеха и музыки, теперь гудел низкочастотным, тревожным гулом. Это была песня усталости, изнеможения, перевозбуждения и лёгкого, едва различимого раздражения. Слишком много людей, слишком много украшений, слишком большая доза радости, слишком много доступного «праздничного» алкоголя и слишком мало времени для того, чтобы остановиться, замирая посреди толпы, забыв о спешке, и постоять, наслаждаясь не столько мыслями о Рождестве, сколько его фактом – и еще одним листочком календаря, прожитом не зря в этом обезумевшем, но таком прекрасном мире.

К вечеру двадцать пятого дня декабря население магической Британии заметно выдохлось, медленно покидая зоны торгового района и стекаясь в сторону Дырявого котла – по направлении дома. Однако столики в заведениях и ярмарочные ларьки пустовать не стали – освободившиеся «зрительные места» внутри квартала заняли волшебники другого рода – более веселые, шумные, себе на уме. Те, для кого каждый день был праздником, несмотря ни на что. Те, кто толкался, встретившись на широкой улице, а затем звонко хохота, обнимаясь за плечи и двигаясь по аллее так, словно их дружба длилась вот уже целую вечность.

Остановившись под аркой, отделяющей мрачный кусочек района от главной его улицы, Фрэнк позволил Сируису договорить. Вопросы стажёра – правильные, четкие и обдуманные, далеко «не детские», как могло бы показаться – повисли в морозном воздухе между двумя мужчина, вынуждая Лонгботтома взять пару секунд на размышления, в то время как взгляд его неумолимо скользил по людскому морю, стихийным течением своим несущимся к заднему дворику волшебного паба.

- «Должны» и «можем» не одно и то же, - наконец произнёс он.

Внезапно над аллеями эхом разнёсся звук бьющегося стекла, перебивая собой какофонию обыденных голосов, и голова шатена, вслед за поворотом шеи, устремилась в сторону шума. Сдавленный смешок сменился довольным гоготом: двое парней и девушка неподалеку от «Флориш и Блотт» закинули в мусорное ведро рядом с крыльцом магазина еще одну пустую бутылку, целясь так, словно бутылка не больше, не меньше – квоффл. По воздуху вновь прокатился стеклянный звон, входя в глухой резонанс с металлом. Посетитель, выходящий в этот момент из книжного, сделал молодым людям замечание, те состроили недовольные гримасы и, аккуратно опустив последнюю бутылку из своих «запасов» в мусорное ведро, ушли в сторону банка. Инцидент был исчерпан, но он не был нарушением. Это была одна из тех малозаметных «искр», которые вполне могли разжечься в пожар, если дать им повод.

- Один дурак с бутылкой – административное предписание. Тот же дурак, возле которого собралась толпа таких же, а напротив – дюжина тех, кому это не нравится… это уже статья о массовых беспорядках. Между первым и вторым – пять минут и одно неловко-сказанное слово, - произнес шатен, заметив, что Сириуса, как и его, привлек случайный шум, но, повторяя действия наставника, парень не двинулся с места. – Задача авроров – видеть эти пять минут, почувствовать их. И пресечь. В идеале – всегда. На деле – как получится. 

Забавно было то – и на это стоило обратить внимание – что на звук разбившегося стекла среагировали не только служители правопорядка, но и некоторые гражданские. Вот только они ничего не сказали. Обернулись, но не увидев эпичного продолжения, тут же потеряли интерес. Несколько человек даже одобрительно усмехнулись и лица их, освещенные золотым и зеленым светом фонарей, исказились. Это была привычка; толпа уже приняла хаос, как часть фонового шума – издержки массовых мероприятий, искажающих не столько реальность, сколько самих людей, зависимых от вторгающихся в их жизнь эмоциональных событий.

- Там – в Лютном, я смог встать между ними потому, что вокруг было тихо. Мы были одни. Контроль над окружением – это важно, - Фрэнсис пошел дальше, втискиваясь в импульс потока; в одно из тех течений, что ползло в сторону Горизонтальной улицы. Они миновали «Флориш и Блотт», затем еще пару знакомых торговых точек. Движение улицы было хаотичный, под ногами хлюпала снежная слякоть. Небольшие группки волшебников выползали из растянутых вдоль переулка магазинчиков и кафе, смешиваясь с семьями, еще пытающимися удержать уставших детей за руки, а те неизбежно капризничали, утягивая родителей в сторону ярмарки – не смотря на усталость, дошкольникам и школьникам все еще хотелось веселья и красок. Воздух был густым от тяжести горячего «дыхания», вырывающегося из открывающихся дверей торговых точек, и дыхание это смешивалось с морозной дымкой декабря, создавая странную, полупрозрачную пелену, в которой светлячками мерцали разноцветные огни чугунных фонарей.

Патрульные вышли на Горизонтальную улицу, и перед ними вновь белоснежным, мраморным исполинов возвысился Гринготтс. На его гладких, холодным боках танцевали отблески зачарованных огней, превращающие здание в сверкающий, бесценный бриллиант. Однако от Лонгботтома не ускользнула перемена, повисшая в воздухе. Не от банка и даже не со стороны Косого переулка – от паба, разместившегося справа. Из распахнутых дверей «Фонтана феи Фортуны» - того самого, возле которого утро уже произошел инцидент, но с участием несовершеннолетних – доносились гулкие, пьяные крики. Заведение было полно, даже, по всей видимости, переполнено. Сквозь витражные окна на вечернюю улицу лился теплый, насыщенный запахом эля, жирных закусок и табачного дыма, свет. Смех, рвущий паб изнутри, был смесью нескольких десятков голосов – громкий, хрипловатый, перебивающее-рваный. У входа в пивное кафе, на самом пороге, толпилась кучка гостей заведения. Непонятным было: они только вышли или никак не могли войти? Окружив себя дымом магловских сигарет – нетипичное занятие, но темнота раскрывает самые пагубны человеческие привычки, - они отбрасывали на усыпанный снегом пяточек брусчатки между фонтаном и заведением длинные, темные, покачивающиеся тени.

Лонгботтом не стал подходить ближе и Сириусу не позволил. Наставник и его ученик замерли у соседнего магазина, в двадцати шага от паба, внимательным взглядом наблюдая за людьми. Глаза Фрэнка с вниманием сканировали горожан, щурясь сквозь верчение сумерки. Молодой парень в мантии с отодранным по шву правым рукавом что-то горячо доказывал своему приятелю, размахивая руками. Девушка рядом смеялась слишком громко и истерично, хватаясь за плечо одного из юношей. По все видимости – это была та самая компания, бросающая бутылки в мусорное ведро у книжного магазина. Но судя по тому, как на них косилась другая группа волшебников, вышедшая из паба «подышать» меньше минуты назад – с заметный раздражением и откровенным презрением – дело начинало пахнуть пожаром. Не хватало лишь неосторожного толка или неверно расцененной улыбки, чтобы рождественский вечер вблизи банка прекратится в напряженную драку, напрочь лишенную смысла; драку, в которой разобрать кто прав, а кто виноват – все равно, что дышать под водой своими силами, без зачарованного пузыря или жаброслей.

- Видишь напряжение и эти взгляды? – бывший гриффиндорец повернулся к Блэку, указывая на паб. Один из гражданских передал товарищу «подержать» кружку с недопитым пивом и, переводя дыхание, обернулся на спорящих магов и хохочущую девицу. – Ты спросил меня, что делать, если происходит драка в толпе. Еще немного – и она может начаться, - повернул головой обратно к заведению, скользя глазами по разношёрстным по группам у дверей, Лонгботтом сунул руку в карман, сжимая волшебную палочку. Запах праздника выветрился, осталась лишь леденя свежесть зимнего вечера, залитого алкоголем и заеденная жаренной пищей. – Если кинуться в толпу дерущихся, толпа направит агрессию на тебя. Потому что это инстинкт. Толпа – единая сущность, всегда. Кто-то крикнет «Авроры!», а другие растеряются, паникуя, толкая соседей от неожиданности. Еще один – поскользнётся на той грязной каше, под которой мы ходим, или споткнётся о торчащий из земли камень, и из обособленной группы дерущихся мы получим очаг паники и десяток травмированных своей глупостью людей, - качнул головой, поджимая губы. – Люди боятся нас ровно так же, как и не любят. Не потому, что авроры плохие, а потому что всякую ошибку руководства мы принимаем на себя – водружаем на свои плечи и разбираемся с ней так, как можем. А угодить каждому буквально невозможно.

Атмосфера у паба накалялась медленно, но заметно. Взгляды одних начали попадать в поле зрения других, голоса стали громче, а движения – резче. И в этот момент из дверей заведения вышел бармен. А быть может и сам хозяин – рослый волшебник с широким лицом и тяжелым взглядом. Он не стал кричать. Он просто встал в проеме, заполняя его собой и осмотрел улицы, зацепившись глазами на каждом доступном ему лице в поле зрения пяточка фонарного света. Его анфас было каменным, без тени улыбки. Однако, ничего не сказав, а просто постояв так и «подышав» минуту, мужчина развернулся и ушел обратно под крышу, нарочито громко хлопну входной дверью. Хлопок прозвучал сродни взрыву.

Эффект был мгновенный. Напряжение на улице, натянутое, подобно струне, дрогнуло и ослабло. Не исчезло, нет, но потеряла искру накала, перестало быть критичным. – Иногда, лучший инструмент для нейтрализации инцидента, не волшебная палочка, а правильный человек в правильном месте. И знание того, чей авторитет лучше успокоит нервы обывателей. – Выдыхая, Фрэнк сделал шаг, двинувшись в сторону фонтана. Легкий пар сорвался с его губ и растворился в холодном воздухе. Делая крен, патрульные медленно прошли мимо групп у заведения, вот-вот собирающихся нырнуть обратно под теплую крышу, и двинулся дальше по улице, в сторону рынка. – Ты прав, Сириус, мы должны помогать всем. Это – основная суть работы аврора. Наша обязанность. Но куда важнее – не допустить, чтобы всем понадобилась помощь. Чувствуешь разницу?

Снежная слякоть под ногами перебивала собой весь шум усталой толпы, оставляя в ушах лишь глухое, навязчивое чавканье. Лонгботтом двигался вперед по привычке, по наитию, следуя профессиональному импульсу, тем не менее не забывая цепляться глазами за детали - не за людей, нет, их было слишком много, они сливались в единую бесформенную массу - но за события, за крохотные, едва-различимые «трещинки» на фасаде внешнего благополучия магического квартала. Разбитые бутылки у книжного магазина не были прямым нарушением, но они были симптомов вяло-текущей болезни, которая поглощала собой торговый район каждый вечер в каждый из праздников, который тут проходил. Так было не всегда, однако в последние годы - все чаще. Из-за этого патрули стали не просто привычкой и обыденностью, а обязательной нормой - вопреки желанию. Потому, как авроры - это не про уважение физических потребностей, это про регламент, который нельзя нарушать, и про четкую, неоспоримую субординацию, в которой не было места детским возмущениям и возражениям в адрес старшего по званию.

Мужчина и мальчик вышли к Каркиттскому рынку и здесь, под открытым, стремительно темнеющим небом, среди дюжин светлый, все еще ярких и светящихся изнутри шатров, - стало чуть легче. Не только дышать, но и думать. Толпа редела, рукавами растекаясь по кафе, пабам и по домам. Фонари, до того радужно-цветные, менялись свой оттенок на обычное золото, канареечно-желтыми пятнами ложась на булыжник площади, укрытый снежно-грязной кашей.

- Ты научишься, - спокойно и твердо произнес Фрэнк. Ответ Сириуса на его вопрос был неуверенным, сдавленным; от парня исходила тяжелая, липка волна сомнений, которую аврор замечал и раньше, но не придавал ей по какой-то причине должного значения. Молодой человек, по все видимости, не успевал за словами наставника так же, как и на окружением. Но это было нормально. Это был навык, на тренировку которого требовались годы, полные ошибок, травм, морального выбора и морального выгорания. Ошибки укрепляют не только психику, но и дух. Они учат тому, как нельзя, и как можно - жестоко учат, втаптывая в снежный кисель по самые уши и пачкая этой грязью так сильно, что отмываться приходится несколько суток. Порой, цена неудач столь высока, что она жрет изнутри, мыслями-тараканами забираясь в голову и бесконечно в ней стрекоча. Доводя до безумия, которого нельзя показать никому, кроме своего отражению на запотевшем зеркале в душе. И то, не стоит так рисковать: стоит спрятать собственный позор в уме, за дюжиной нерушимых и крепких печатей. Потому что так было принято в обществом, которое их воспитало.  - Не сомневайся. Не считай, что ты не справляешься, Блэк. И не сравнивай себя с другими. С начала твоей стажировки прошло три месяца, а ты уже оказался в патруле, куда не допускают никого, ниже младших авроров, - это была правда. И в то же время - ошибка самого Лонгботтома. Быть может, он поспешил, взяв Сириуса с собой на эту ярмарку? Он знал, что настроение праздника, такое пестрое, теплое, пронзенное глинтвейном, выпечкой, яблоками в карамели и волшебством, изменится к вечеру. Оно всегда менялось. И это изменение может напугать стажёра так же, как и любого наготовленного человека. Потому что темная сторона красоты всегда ужасна. Бывшему гриффиндорцу искренне хотелось думать, что ученика подобным не сбить; думать, что все под контролем; думать, что живой пример - самый лучший. Но так ли?

Завершая очередной круг и вновь оказываясь в Лютном переулке, шатен ощутил не тревогу, а какое-то странное, парадоксальное облегчение. Тишина здесь, такая знакомая и всегда напряженная, показалась мужчине спокойной. Она не притворялась весельем и не была вся под завязку украшена мишурой и сверкающими гирляндами. Тени были просто тенями, а не скоплением потенциальных проблем, скрытых за фасадом улыбок. Здесь было прохладнее, чем в других частях магического квартала и темнее. И все же, основываясь на личном опыте, Фрэнсис понимал, что не вся тишина - безопасна; тишина обманчива. Зачастую, тишина - прелюдия к такому громкому шуму, от которого из ушей идет кровь, а последствия затем разгребаются добрую неделю. Потому, безмолвие Ночной улицы никогда не было пустым, даже если так могло показаться. Воздух здесь всегда пах одним и тем же: старым камнем, сыростью, дымом магловских сигарет и чем-то едва-уловимым - запахом нереализованных амбиций и грязи незарегистрированных сделок, проворачиваемый под полом темнеющих магазинов. Этим праздничным вечером к букету ароматом добавился давно забытый старый - резкий шлейф перегара по стороны «Белой виверны», тянущийся через вихляющую щель переулка, прямиком в носы патрульных.

Лонгботтом шел по узкой дороге не спеша, стараясь не менять темп шага, однако ноги его, привыкшие к ходьбе, время от времени неизбежно гудели - загнанные, точно ездовые кони. Он слышал, как Сириус рядом с ним негромко выдохнул. Этот звук - тихий, почти неразличимый свист воздуха, был красноречивее любых слов. Для стажёра тишина улицы стала спасением, но для натренированного аврора она была сигналом, что расслабляться еще слишком рано. Фрэнк знал каково это, понимал Блэка, ведь и он сам когда-то был юн. С непривычки казалось, что после какофонии ярмарки, после гула толпы, превратившейся из радостной в агрессивно-усталую и пьяную, после давления музыки на ушные перепонки и света гирлянд на глаза - здесь, в недрах мрачного кусочка квартала, можно было забыться, отвлекаясь от надоевшей суматохи. Однако, принимать отсутствие угрозы за безопасность в таком месте - классическая ошибка новичка.

- Думаю, твои ноги болят не меньше моих, - произнес волшебник и голос его в плотной тишине переулка прозвучал непривычно громко. - Еще два круга и мы сдадим смену. Держись, Сириус, - улыбнулся. - Самое сложное в патруле - последние пара часов. Когда кажется, что все тихо-мирно. Усталость перевешивает, и бдительность ухудшается. Будем надеяться, что с нами так и будет, - и чуть глуше добавил: - Не люблю сюрпризы.

Они снова тронулись с место, нарочито четко ступая по заляпанным слякотью булыжникам. Звук мужских шагов эхом разносился внутри уличного короба, отскакивая от черных, потрескавшихся стен мрачных строений в пустоту морозного воздуха. Фонари кое-где горели, но свет их был столь жалок, столь мал, что казался крохотным светлячком, затерянным в глубине угольно-аспидного леса. Окружение спасали окна. Удивительно, но подыгрывая поздне-вечернему часу, они ожили, раскрашивая мутные стекла светло-желтыми красками. Не все, но через два, через три окна тусклые полосы сусально золота, вырывающиеся изнутри домов, расчерчивали собой улицу. Авроры загорались, вступая в эти линии, а через шаг гасли, вновь сливаясь в единообразием окружения.

Как и всегда, выход из Лютного переулка на Косую аллею проходил через низкую каменную арку. А на пути ее, по левую руку, стоял тот самый дом - с блеклым фасадом, закопчёнными окнами и безликой дверь. Дом этот когда-то раньше, казалось, был обиталищем старьевщика, торгующего странными диковинными вещицами. Фрэнк сегодня из раза в раз проходя мимо, бросал на каменный монолит внимательные, цепкие взгляды. У лавки, лишенной имени, не было четкого владельца; у нее не было души. По крайней мере, так было утром. Однако, минуя строение сейчас, Лонгботтом поймал себя на том, что увидел в окне четкие отблески. Наверху, на втором этаже. Причем блики эти в вакууме хмурой, лишенной света, улицы были не призрачными солнечными зайчиками, отпечатанными на сетчатке глаза, а очевидным отклонением от нормы. Не обман зрения, не помутнение ума ввиду переутомления, а вспышка - желтая, танцующая на ряби стекла, похожая на свет одинокой свечи или Люмос, наколдованный в спешке в пол силы.

Фрэнк слегка замедлил шаг, увлекаясь тем наблюдением, которое его зацепило. В окнах внизу, перебивая едва-различимое зарево, тянущееся, по всей видимости, через лестничный пролет со второго этажа на первый, мелькнула тень. Глаза, основательно привыкшие к полумраку переулка, выхватывали каждое микродвижение, но подтверждений тому: реально оно было или все это игра перегруженного мозга - у аврора не было. Проходя мимо и делая вид, что так и надо, мужчина остановился под перегоревшим фонарем, опускаясь рядом с ним на колено; кожей ощущая, как за фигурой его кто-то колюче наблюдает. Предчувствие было странной штукой - спорной и нестабильной, но за все время работы в ДОМП, бывший гриффиндорец не помнил ни единого случая, чтобы оно его подводила.

Правая рука нырнула в карман служебной мантии, сжимая пальцами волшебную палочку. Заслышав новые, хлюпающие ноты шагов позади - со стороны «Белой виверны», - волшебник выпрямился, а затем обернулся, касаясь левой рукой «тела» фонаря. В поле зрения светлых глаз тут же попало лезвие тускло-желтого света. Оно рвалось изнутри безымянной лавки, отделяя дверь от косяка; одним своим видно напоминая кусок ржаного хлеба с уложенным на него сверху ломтиком масла. На улицу протянулась рука, сжимающая безымянный сверток, перевязанный бечёвкой. Тонкие женские пальцы, соответствующие девичей фигуре, тень которой печатью улеглась на стене соседнего дома, схватили сверток, меняя его на монеты, и вновь наступила темнота. Дверь захлопнулась с глухим шёпотом, оставляя незнакомку и двух патрульных наедине - в этом лабиринте светлячков, зажатых в тиски вечерней тишины и черно-коричневого мрака. И в этот момент, то ли по року судьбы, то ли ввиду чьей-то волшебной проказы - над головой Лонгботтому резко, с сухим щелчком, загорелся фонарный плафон. 

Девушка вздрогнула от внезапности и подняла голову от артефакта, встречаясь глазами с Фрэнком - всего на секунду. Но во взгляде ее, вопреки ожиданиям, не было страха, лишь холодный, спокойный расчет. Проклятье! Она знала - где она, что она забрала и что с этим делать; она знала, что сдайся она и пойди на попятный закона, свободы ей не видать. И в тот момент, как рука шатена, сжимающая палочку, вынырнула из кармана, а губы его беззвучно шепнули чары - типичные для вооруженных столкновений - мир взорвался.

Не звуком, нет. Звук пришел позже, вслед за волной, забивающей собой ушные перепонки. И за болью, пронзившей собой сначала висок - ярко-белой вспышкой окрашивая изнутри череп, - а затем левое плечо - тупой, разрывающей агонией, будто кость изнутри крошится на миллион осколков. Темнота наступила практически сразу - такого он от себя не ожидал. Тело, подчиняясь мышечной памяти, даже не успело сделать полшага, но рухнуло, изрисовывая мантию грязно-снежным месивом. Последнее, что Фрэнсис успел увидеть, хотя, быть может, это ему «приснилось» - силуэт девушки, убегающей прочь сквозь клубы едкого дыма и фигура Сириуса, бросившегося за ней следом.