Дым в «Белой Виверне» был густым и едким, пахшим пеплом волчьих трав и дешевым огненным виски. Он стелился по полу призрачной пеленой, цеплялся за потертые деревянные стены и скрывал лица тех, кто предпочел этот затхлый угол свету и обществу приличных волшебников. Я выбрал этот столик неслучайно — в самом дальнем углу, где смыкались тени, поданные кособоким потолком. Отсюда был виден и вход, и барная стойка, и узкий проход на задний двор, служивший отхожим местом. Место для беглеца. Место для заговорщика. Мне здесь не место, очевидно, поэтому я старался кутаться в единственную потрепанную мантию, которую сумел раздобыть без свидетелей.

Передо мной стояла граненая стопка с мутной жидкостью, что именовалась здесь «драконьей горечью». Я не стал ее пробовать. Мне был нужен не хмель, а щит, непритязательная бутылка, которая отвалила бы любые попытки завязать беседу. Но покоя это все равно не принесло. Внутри все кричало.

Слова Кричера все еще горели в ушах, как раскаленное железо. Его тонкий, прерывистый голос, полный слез и ужаса, вырисовывал в моем сознании картины столь кошмарные, что разум отказывался в них верить. Пещера. Озеро. Мертвецы в ледяной воде… И Он. Тот, кому я присягал на верность душой и телом, чьи речи о величии и чистоте крови казались единственной истиной в этом гнилом мире. Он использовал моего эльфа. Моего верного Кричера, как подопытное животное, как разменную монету в проверке какой-то мерзкой защиты.

«Мастер заставил Кричера пить… Кричер пил, а озеро… озеро проснулось, молодой хозяин… Бледные руки… Они тянулись, цеплялись… Холод, такой холод…»

Я сжал стопку так, что стекло затрещало. Фанатизм, эта ослепляющая вера, что горела во мне ярче звезд, давала трещину. Но сквозь нее не проступало прозрение — лишь ледяной, все сковывающий ужас. Если Кричер говорил правду — а лгать он не мог, не смел, да и не умел с его преданной, простой душой, — то все, чему я поклонялся, было чудовищной ложью. Темный Лорд не был всемогущим. Он был… кем? Мужчиной, столь одержимым собственным величием и, быть может, бессмертием, что был готов утопить в ледяной воде верного слугу ради проверки какого-то амулета? Медальона.

Медальон Слизерина. Я видел его. Непродолжительный миг, на одном из собраний, когда он небрежно поправил цепь на своей мантии. Золотой овал с инкрустированной изумрудной змеей. Символ наследия. Символ силы. А оказался — ключом к этому ледяному аду.

Мысли метались, цепляясь за обрывки знаний, почерпнутых из запретных фолиантов. Мертвецы в воде… не призраки, не воспоминания. Они были плотскими, осязаемыми. Кричер говорил о руках, о хватке. Значит, некромантия? Но классическая некромантия создает бездушных големов, послушных марионеток. Эти же… они реагировали на жизнь, на тепло, на сам факт питья из озера. Охрана. Живой — вернее, живой-мертвый — механизм защиты.

Инферналы.

Слово возникло в сознании само собой, холодное и отточенное, как лезвие кинжала. Существа, привязанные к месту или предмету, стражники, чья воля подменена единой, неумолимой командой. Их не нужно кормить, им не нужно платить. Они просто есть. Вечные, не спящие, не знающие пощады. Вырвать душу, приковать ее к тлену, заставить служить вечно… Да, это было похоже на его почерк. Элегантно. Жестоко. Абсолютно бесчеловечно. И для проверки этой защиты он использовал Кричера. Моего Кричера.

Но зачем? Что хранится в той пещере, что требует такой ужасающей преграды? Сам медальон? Нет, он был при Нем, это я видел. Но Кричер упоминал, что Темный Лорд что-то там прятал, скрывал. Значит, медальон… что? Якорь? Резервуар? Мои познания в самой черной магии, которые я считал глубокими, сейчас казались жалкими, детскими. Я думал о сиюминутной мощи, о заклятьях смерти и боли, а Он оперировал категориями вечности.

Возможно, медальон — это не просто символ. Это сосуд. Но для чего? Для силы? Для знаний? Сама мысль о том, что часть Его мощи, Его воли может быть заключена в бездушный кусок металла, была кощунственной. Но не более кощунственной, чем приказ пить для моего эльфа из озера с живыми трупами.

Именно поэтому несколько часов назад я покинул опостылевший особняк Блэков и прямиком направился в Лютный переулок. Вонь темной магии была там привычным ароматом, и я нашел того, кто не задавал вопросов. Старый, сморщенный, как червивый орех, гоблин с глазами-бусинками взял мой эскиз и мешок галлеонов. Через неделю у меня будет копия. Идеальная реплика. Первый шаг в плане, который только начинал обретать смутные очертания в моей разбитой голове. Замена. Но что подменить? И когда? И как подобраться к той пещере?

Внезапно тень упала на мой стол. Я вздрогнул, рука инстинктивно рванулась к палочке в скрытом кармане мантии.

Передо мной стоял мужчина. Высокий, нескладный, с копной рыжих и растрепанных у висков волос. Его темная одежда, показавшаяся некогда дорогой, а ныне выглядела очень и очень паршиво, усеянная подозрительными пятнами, — была расстегнута. Лицо, не лишенное определенной грубой харизмы, сейчас было одутловатым и мутным от выпивки. Я узнал его. Эгберт Флинт. Из древнего, уважаемого рода, но даже в его облике изумляло исключение из правил высшего общества. Он - Пожиратель Смерти, чье рвение, по слухам, ограничивалось возможностью бесплатно выпить на собраниях. Он работал в каком-то похоронном бюро.

Мужчина без приглашения рухнул на стул напротив, словно я его звал или назначал здесь встречу, словно мы были добрыми знакомыми, а не просто двумя совершенно разными людьми. Его дыхание было каким-то странным, словно он был накачан и дешевым алкоголем, и скуренными травами, и чем-то еще… Сладковатого и тяжелого. Формалина. Запахом смерти.

Я замер. Весь мой внутренний монолог, все эти лихорадочные размышления об инферналах и сосудах, разбились о его немое, пьяное присутствие. Он не смотрел на меня, уставившись в пустоту поверх моего плеча. Но я чувствовал его. Как будто в мой укромный угол, в мою параноидальную крепость, впустили дикого, непредсказуемого зверя. Я боялся пошевелиться. Боялся, что любое движение, любой звук привлечет его внимание, и он начнет говорить. А я не был готов услышать то, что, как мне чудилось, он мог сказать. Этот мужчина, от которого пахло смертью, был старше. Он видел больше. И в его пьяном оцепенении могло таиться знание, которое либо подтвердило бы мои самые страшные догадки, либо окончательно сломало.

Он просто сидел. А я сидел напротив, словно парализованный, слушая, как собственное сердце колотится в такт его тяжелому дыханию. Внезапно он медленно повернул голову, и его мутный взгляд скользнул по моему лицу, по моим белым костяшкам, сжимающим стопку. В его глазах не было ни вопроса, ни угрозы. Лишь пустота, столь же бездонная, как то озеро в пещере. И в этой пустоте было куда страшнее.

Я сильнее напрягся, но почти сразу ослабил хватку на палочке. Он был пьян. Пьян и, судя по пустому взгляду, абсолютно безопасен. В его состоянии он вряд ли смог бы прочесть даже детскую книжку с картинками, не то что пробить мою ментальную защиту. Ирония судьбы — искать уединения и наткнуться на одного из «своих». Но в его лице я видел не угрозу, а… возможность.

— Флинт, — кивнул я с холодной вежливостью. — У.. у меня здесь просто передышка.

Спросить, что здесь делает он сам? Какая ерунда, столь подходящего места как это и найти было нельзя. Невидимая тяжесть медленно оседала на плечах, будто воздух сам становился плотнее, настойчиво прижимая все живое к земле. Я чувствовал, как пространство вокруг сжимается — не стены, не тьма, а что-то иное, внутреннее, бесформенное, словно комок из дыма и вины. Все вокруг будто выцвело, даже огонь в лампе дрожал с неохотой, теряя тепло в каждой вспышке. Время перестало быть прямой линией — оно текло вязко, расползалось по полу, по венам, заполняло собой каждую щель, каждую паузу между вдохом и выдохом.

Отчуждение имело вкус металла — холодный, чуть горький, как кровь на губах после долгого молчания. Казалось, если протянуть руку, можно будет ощутить, как этот воздух режет пальцы, как в нем растворяются остатки прежнего «я». Тело помнило все, даже то, что разум пытался стереть. Каждый взгляд, каждое слово, каждый тихий миг между решениями. В груди было тяжело, но не от страха — от осознания, что что-то внутри давно треснуло, и трещина теперь пульсировала в такт сердцу.

Ни прощения, ни оправдания — только этот холод, осевший глубоко, почти до костей. И где-то в этом холоде теплилось странное, пугающее спокойствие — словно принятие того, что ничто уже не изменится, и всё давно идёт своим чередом, без вмешательства, без выбора, без меня.

Спертый кислород таял в дыму, оставив меня наедине с грохочущей в висках тишиной и новым, еще более страшным состоянием. Моя рука снова сжала стопку, и я в какой-то момент даже пожалел, что был в совершенно трезвом рассудке, казалось бы, куда проще спрятаться от рассеянного взгляда за такой же искусственной, мутной пеленой безразличия и жестокости. Правда, от этого человека жестокости никто так и не дождался, используя произошедшее тогда для очередной шутки. Я же не смеялся. Мне тем более не хотелось причинять кому-то настоящий вред, на моих руках не было крови, но при мне происходило слишком многое, чего я не в силах был остановить.

Отредактировано Regulus Black (2025-10-17 07:18:29)

Запах «Белой Виверны» въелся в одежду, кожу и волосы. Он был проще и грубее, чем ароматы особняка Блэков — здесь не пытались скрыть грязь под слоем ладана и полироли. Дым, перегар, что-то кислое и приторно-сладкое одновременно. Я сидел в углу, где деревянная стена была чуть липкой на ощупь, и смотрел на нетронутую стопку передо мной. «Кровь виверны» или как там прохрипел название бармен? Дешевый отвар, который не мог затмить вкус собственного страха.

Внутри все было пусто. Не тихо, а именно пусто, будто после взрыва. Слова Кричера выжгли все, что было до них. Остался только холодный, тяжелый ком в груди, который мешал дышать. Я повторял про себя то, что знал наверняка, при чем уже не в первый раз. Темный Лорд взял моего эльфа. Отвел в пещеру. Там было озеро. В озере — не мертвые, а что-то шевелящееся, живое в своей неестественности. Кричер пил оттуда, и существа хватали его. Он видел, как Темный Лорд что-то прятал. Потом они ушли. Кричер вернулся ко мне. Больше я ничего не знал. Только эти обрывочные, ужасные факты. И медальон. Теперь он казался мне чужим, холодным, как металл, из которого был сделан, и оскверненным, как и мои идеалы, впитавшиеся с молоком матери. Мыслить в момент, когда перед тобой сидит другой человек — катастрофически неудобно и совершенно некомфортно. И ведь он молча сидит, витает где-то в своих мыслях? О живых или о мертвых?

Спросить, что здесь делает он сам? Какая ерунда, столько очевидного места и найти было нельзя. Мысль показалась идиотской и тут же рассыпалась в прах. Спертый кислород таял в дыму, оставив меня наедине с грохочущей в висках тишиной и новым, еще более страшным состоянием. Он не ответил на мои слова сразу. Не кивнул. Не признал моего существования. Его стеклянные глаза, затянутые дымной пеленой, будто бы скользнули по мне, но совершенно не видя перед собой ничего стоящего внимания и осознанности, и снова уставились в пустоту где-то позади моего плеча. Я нехотя обернулся, отмечая позади лишь маленькое грязное окошко. Казалось, он смотрит сквозь стены паба, сквозь время, в какую-то свою бездну, куда мне, девятнадцатилетнему мальчишке, хода не было.

Но чудо случилось, мужчина медленно перевел на меня взгляд. Не сразу, а будто с трудом вспоминая, где он и кто я. Его глаза были водянисто-серыми, без глубины. В них не было ни любопытства, ни осуждения. Лишь равнодушие, настолько полное, что оно стало почти оскорбительным.

— Подходящее место… — его голос был хриплым, слова выходили с усилием. Он достал палочку, чиркнул, поднес огонь к сигарете. Пламя осветило глубокие морщины вокруг его глаз. — Хочешь спрятаться ото всех, найди место, где на тебя будет всем плевать…

За его словами последовала глубокая затяжка, дым повалил через нос, заставив меня поморщиться. Ничего схожего с запахом настоящего табака из кабинета отца я не почувствовал и в помине. Потом рыжеволосый налил себе виски, словно у нас была какая-то условность, встретиться здесь и провести светскую беседу. Его движения были медленными, точными, лишенными суеты. В них была привычка, доведенная до автоматизма. Я уже и не понимал, мне удивляться или восхищаться происходящим?

Смотрел на него и чувствовал, как мой собственный страх и смятение наталкиваются на эту стену безразличия и просто растворяются, обволакивая стол, людей вокруг, оседают пеплом на грязном полу. Он был как зеркало, отражающее не меня, а пустоту, которая, возможно, ждала и меня впереди. Он был тем, кто видел конец. Не героическую смерть в бою, о которой я иногда наивно мечтал, а простой, будничный конец. Тела, которые нужно подготовить, упаковать, похоронить.

Именно это знание жило в нем. Знание финала. И сейчас, сидя напротив, я инстинктивно понимал, что мой квест, мое желание что-то исправить, моя ярость и мой ужас — все это в его глазах было лишь суетой на пути к одному и тому же неизбежному итогу. Мне нужно было заговорить. Вытянуть из него хоть что-то. Но все мои приготовленные вопросы о темной магии, об артефактах, о возможных защитах, казались теперь детским лепетом. Бессмысленным шумом.

— Твоя работа… — снова начал я, заставляя себя смотреть на него. — Она показывает, что все заканчивается? Просто… заканчивается?

Я наблюдал, как Флинт отпил из стакана, поставил его на стол с глухим стуком. Его взгляд снова уплыл куда-то мимо меня. Это, возможно, будет сложнее, чем я ожидал — добиться нужных ответов. И в этот момент я осознал что-то важное. Моя внутренняя борьба, мое отвращение к поступку Темного Лорда — все это было эгоистичным. Это было про мое разочарование, про мою поруганную веру. Но Флинт одним своим отсутствующим видом показывал мне последствия. Не абстрактное «зло» и «добро», а конкретные холодные тела, которые поступают в его распоряжение с завидной регулярностью, судя по его вынужденному отсутствию на многих последних собраниях. И его безразличие было страшнее любого морального осуждения. Потому что оно означало, что все это — и моя вера, и мое предательство, и моя возможная смерть — было лишь частью бесконечного, безразличного цикла.

Я посмотел на свою нетронутую стопку. Мне внезапно захотелось выпить ее до дна, чтобы жгучая жидкость хоть на секунду прогнала этот ледяной ком внутри. Но я не знал, стоит ли оно того? Опьянение было бы побегом. А я больше не мог позволить себе бежать. Я должен был видеть все таким, какое оно есть. Таким, каким его видел этот опустошенный человек напротив. Без прикрас. Без иллюзий. Просто как цепь событий, ведущих к холодному подвалу и формалину. Я медленно выдохнул. Воздух в пабе был спертым и густым. Но теперь я дышал им осознанно. Принимая его таким, какой он есть. Как и все остальное.

Следя за выражением лица мужчина, ледяная струя страха и напряжения пробежала по моим венам. Холодно. Это чувство, окутавшее меня как прямое эхо кошмара Кричера. «Холод, такой холод…» Это не могло быть простым совпадением. Там были инферналы, без вариантов — они, ледяные мертвецы, что охраняют какую-то цель, предмет или место. Одной загадкой пусть будет меньше. Это подтверждение, выстраданное и выдохнутое вместе с «Белой Виверной». Он наверняка знал хоть что-то о них. Он знал о холоде, который исходил от чего-то, связанного со смертью, но не настоящей, не окончательной. О холоде, который был хуже могильного.

— Ты встречал когда-либо инферналов? Я понимаю, они не частые гости в нашем обществе, но все же. — За Флинтом стоило наблюдать очень внимательно. Его ответы могли таиться не в словах, а в мимике, фокусировке взгляда. Не человек — сплошной аттракцион и лабиринт. — Прошу, ответь. Кому как не тебе знать все о мертвецах?

Его голос накрыл меня, как тяжелый, пропитанный формалином саван. Каждое слово падало в мертвую тишину моего сознания, оставляя на нем отпечатки, похожие на те разводы на его манжетах – неявные, но въевшиеся навсегда. «Инферналы». Это слово повисло в воздухе не как термин, а как диагноз, поставленный гниющей плоти мира. Оно было ключом, которым он, сам того не ведая, отпирал дверь в самый темный угол моей новой реальности.

Но пока он говорил, мое внимание, предательски цепкое, снова было приковано к его рукам. Когда он подносил стакан к губам, свет на мгновение скользнул по тому едва заметному пятну на пальце. Теперь оно казалось мне не просто пятном. Оно было клеймом. Печатью, принятой от самой смерти. Эти пальцы знали не вес золотых галеонов, не изящную тяжесть волшебной палочки. Они знали вес безжизненной конечности, упругость остывающей кожи, хрупкость кости под покровом плоти. Они были инструментами, приводящими в порядок окончательный беспорядок, который оставляет после себя жизнь. Вся наша магия, вся гордыня чистой крови, все интриги и войны – для этих рук они были лишь предвестниками тихой, методичной работы в холодном помещении под слабым светом люминофорных шаров. Я даже и помыслить не мог, что этого самого пятна и не существует – лишь уродливая игра теней, побудившая поток фантазии.

А Он… Тот, о ком я думал с трепетным уважением, чью волю считал почти божественной, опустился до манипуляций с той самой материей, которой эти руки касались каждый день. Он не просто убивал. Он осквернял сам финал. Он брал то, что Флинты с их вековым искусством старались облагородить, придать достойный вид, и волочил это по грязи чернейшей магии, заставлял шевелиться в ледяной воде. Он превращал тихое царство мертвых в цирк уродцев, в стражу для своего мерзкого секрета. Впрочем, его последователи недалеко ушли, не так ли?

Голос Флинта, рассказывающего о юношеском безумии, о наборе инструментов, звучал как приговор из другого мира. Мира, где темная магия была теорией, искушением, опасной игрушкой. Для меня она теперь была конкретикой ледяного озера и бледных рук, хватающих моего эльфа. Ирония била по вискам с механической силой: я, блюститель чистоты крови, наследник благороднейшего рода Блэков, теперь был вынужден искать понимания у человека, чьи руки стирали последние различия между волшебником и маглом, готовя их к единой, общей яме небытия. Его «плевать» относилось не только к крови. Оно относилось ко всему, что мы, аристократы, приверженцы света и тьмы, считали значимым. Перед лицом его работы – нет чистой и грязной крови. Есть только остывающая жидкость, подлежащая удалению перед бальзамированием.

«Магия всегда оставляет следы». Его слова пронзили меня острее любого лезвия. Следы. На ком? На Нем? В воображении всплыл образ – не величественного повелителя, а мага в темной пещере, склонившегося над трупом, совершающего обряд, от которого стынет кровь в жилах. Следы такой магии не смыть. Они въедаются в душу, меняют ее состав, как яд меняет состав крови. И если это так… то что Он теперь представляет собой? Не лидера, а ходячее вместилище скверны, законсервированной в золоте медальона. Он не стремился к вечности. Он стремился к вечному тлению, и себя превращал в его источник.

И тогда его последний вопрос, резкий и трезвый, будто лезвие ножа для вскрытия, разрезал остатки моей защитной пелены.

«Ты хочешь кого-то воскресить?»

Перед глазами, вместо его лица, на мгновение встало лицо Кричера, искаженное ужасом. Нет. Не воскресить. Никого. Воскрешение в том виде, о котором он думал, было бы таким же осквернением. Я хотел обратного. Я хотел упокоить. Прекратить этот кощунственный фарс. Вернуть мертвых водам забвения, а не дергать их куклами в ледяном спектакле. Уничтожить то, что превращает священный для таких, как Флинт, покой в похабную пародию на жизнь. Дать шанс таким, как Барти, найти для себя новую цель и идеологию.

Но сказать этого я не мог. Слова застряли в горле, спрессованные страхом. Страхом перед Ним. И, как ни парадоксально, страхом перед этим человеком напротив, чье спокойное, отстраненное знание было страшнее любой угрозы. Он смотрел на меня, и в его взгляде я читал не просто любопытство. Я читал узнавание. Он видел во мне не юного идеалиста, играющего с огнем. Он видел того, кто уже обжегся о самое адское пламя, увидел изнанку чуда и теперь носил на душе тот же трупный холод, что витал в его похоронных залах.

Я медленно покачал головой. Движение далось с трудом, будто шею сковывал невидимый ошейник из льда.

— Нет, — выдохнул я, и это прозвучало как клятва, данная самому себе в этом вонючем, прокуренном святилище конца. — Не воскресить.

Я замолчал, собираясь с духом. Воздух, который я вдыхал, казался теперь смесью дыма, виски и того сладковатого запаха тления, что словно витал в воздухе. И этот воздух был моей новой правдой.

— Я хочу понять… — голос мой был тихим, но в нем пробивалась сталь, закаляемая в ледяной воде того озера. — Если нечто… уже создано. Такая… пародия. И она охраняет. Как лишить ее силы? Не уничтожить тело – оно, как ты говоришь, и так лишь оболочка. А разорвать нить? Погасить то, что заставляет шевелиться то, что должно покоиться? Как… очистить место от такого следа магии?

Я не смотрел ему в глаза. Я смотрел на его руки, лежащие на столе. На эти инструментальные, бесстрастные руки, знавшие последнюю тайну всего живого. Я спрашивал не теоретика. Я спрашивал практика смерти. И в самой формулировке вопроса заключалось мое признание: я знал, что такие «пародии» существуют наяву. И я собирался на них охотиться.

Отредактировано Regulus Black (2025-12-19 12:42:57)

Молчание после его слов было иным. Не тягучим и гнетущим, как прежде, а плотным, наполненным смыслом, как воздух перед разрядом молнии. Каждое его слово, произнесённое с этой новой, трезвой чёткостью, было не просто ответом — оно было оружием, которое он, сам того не ведая, вкладывал в мою дрожащую руку. И каждое вонзалось в плоть моих иллюзий, отсекая последние надежды на простой выход.

«Нет одного мнения… Нельзя повернуть назад… Мирозданию необходимы страшные вещи…»

Эти фразы висели в воздухе, складываясь в страшную истину. То, что Темный Лорд создал, не было ошибкой, которую можно исправить. Это был сознательный акт вписывания уродства в ткань мира. Закрыть этот ящик Пандоры было нельзя. Его можно было только сжечь. Вместе с содержимым. Вместе с «оболочкой».

Его взгляд, теперь ясный и пронзительный, будто магловский рентгеновский луч, проходил сквозь меня, будто бы выискивая следы того самого следа магии, о котором я спрашивал. Он видел не любопытствующего теоретика. Он видел того, кто уже стоит по колено в ледяной воде того самого ящика, и отчаянно ищет идеи, как бы не утонуть. Его тактичность была страшнее любой грубости. Это была тактичность патологоанатома, берущего в руки скальпель, чтобы вскрыть на этот раз не тело, а душу.

Когда он заговорил об «авторе», мое сердце на мгновение замерло, будто его схватила одна из тех бледных рук. Смерть творца. Разрыв связи. Мысль, мимолётная и чудовищная, пронеслась в сознании, оставляя за собой ледяной след. Но Флинт тут же отверг её — подтверждений нет, а чему есть? Я изучаю материалы достаточно давно. И это пресловутое «нет информации» — встречается непозволительно часто. И это было к лучшему, согласен. Потому что сама эта мысль была… кощунственной. Невыносимой. Ещё одна стена рухнула внутри, оставив лишь голую, обледенелую скалу необходимости.

Он сказал об огне, адском пламени, отчего я тут же закрыл глаза, стараясь с ужасом представить себе это. Фраза, брошенная с усмешкой, прозвучала для меня не как отсылка к Розье, а как пророчество. Как единственно возможный ритуал очищения. Огонь. Не просто пламя, а всепожирающая стихия, способная обратить в пепел не только гниющую плоть инферналов, но и сам след магии, вонзившийся в место. Огонь, который сжигает всё, не оставляя даже тени. Барти бы справился, он уже мастер этого заклинания. Это была не магия изящных жестов и сложных зелий. Это был примитивный, тотальный акт уничтожения. Возврат к первостихии, которая не разбирает чистой и грязной крови, а пожирает всё с равным аппетитом.

Но самым страшным был его последний вопрос. Не настойчивый, а тихий, почти отеческий. А во что я вляпался, лучше даже не спрашивать, чтобы не получить ответ, к которому ты не готов. Я тяжело вздохнул, даже не заметив этого и поднял на него уставший взгляд. «Тебя что-то напугало? Или кто-то?»

В этих вопросах не было угрозы. В них было… понимание. То самое понимание, которое витало между нами, как трупный дух. Он угадал суть. Я не интересовался теоретическими изысками. Я был загнан в угол конкретным, осязаемым ужасом, который нужно было нейтрализовать. Я был не охотником, а жертвой, которая внезапно оскалилась, решив дать бой своему хищнику. И этот хищник был настолько велик и ужасен, что против него годилось лишь самое простое и самое беспощадное оружие — огонь на уничтожение.

В его спокойном, изучающем взгляде я читал теперь не просто отстранённость гробовщика. Я читал любопытство существа, которое слишком долго имело дело лишь с конечными результатами, и теперь столкнулось с живым процессом катастрофы. Он видел во мне ходячий симптом той самой болезни, следы которой он ежедневно устранял со столов своего бюро. Я был для него, как мне казалось, ожившим посмертным хрипом, разлагающимся орудием отравления — всем тем, что обычно приходило к нему уже замолкшим и остывшим. И это делало его внимание невыносимым.

Я опустил взгляд, не в силах выдержать эту безжалостную ясность. Мои пальцы снова нашли края стопки, и я наконец сделал глоток. «Кровь виверны» обожгла горло грубым, грязным жаром. Это был жар костра из мусора, а не очищающее пламя. Но он был нужен. Чтобы прогнать внутренний холод, который исходил не только от его слов, но и от осознания выбора.

Мне был дан ответ. Не надежда, а метод. Жестокий, окончательный, не оставляющий места сомнениям. Чтобы очистить осквернённое место, нужно было принести огненную жертву. Сжечь охраняющее, чтобы добраться до охраняемого. А потом, возможно, сжечь и его. Медальон. Металл плавится. Изумруд трескается в огне. Всё обратится в шлак.

Я снова поднял глаза на него. Теперь мой взгляд, наверное, был другим. В нём должно было читаться не паническое метание, а мрачная решимость, рождённая на самом дне отчаяния.

— Меня не напугали, — сказал я, и этот голос, к моему удивлению, звучал ровно, почти холодно. Ложь была нужна, как щит. Признание страха было слабостью, а слабых стирают в порошок. — Меня… проинформировали. О некоторых практиках. Которые противоречат всему. — Я сделал паузу, тщательно подбирая каждое слово, как чуткий зверь исследует ловушку. — И да. Ты прав. Интерес возникает, только когда дверь уже открыта, и из неё повеяло сквозняком. Сквозняком, который пробирает до костей.

Я позволил этим словам повиснуть в воздухе. Это было максимально близкое к признанию, на которое я мог решиться. Признание, что я знаю о существовании конкретных «дверей» и конкретных «сквозняков». Его совет об огне я принял молча, как принимают священный сосуд — не благодаря, а с внутренним клятвенным трепетом.

— Риски и приоритеты… — повторил я его слова задумчиво. — Их приходится оценивать, когда обычные пути закрыты. Когда то, что должно покоиться, шевелится, а то, что должно светить, лишь отбрасывает уродливые тени.

Я не сказал больше ничего. Не спросил, как именно направлять такое пламя, как подобраться достаточно близко. Это были уже технические детали моего личного крестового похода. Он дал мне главное — идею. И подтверждение, что другого пути нет.

Внезапно я осознал всю сюрреалистичность этой сцены. Я, Регулус Блэк, наследник дома, чьим девизом было «Toujours Pur», сидел в вертепе и получал благословение на акт святотатственного очищения от человека, чьи руки были запачканы самой материальной из всех нечистот — смертью. И в этой иронии заключалась новая, горькая истина: чистота — не в крови. И не в силе. Она — в готовности сжечь скверну, даже если для этого придётся самому шагнуть в огонь, лед воды и стать частью всеочищающего самоубийствп. Моя кровь, гордая, чистая кровь, могла стать всего лишь ещё одним видом горючего в этом костре. И, возможно, это было бы её самым достойным применением