Солнечный свет был теплым и тяжелым, как только что налитый в чашку какао с воздушным суфле. Он давил на веки, заставляя щуриться, и кусал за щеки, оставляя на них розовые пятна, впрочем, на моем лице внешне это выглядело не как мягкие румяные поцелуи, а скорее как яркие ожоги наравне с потемневшими редкими веснушками. Наконец-то все ушли, и огромный, обычно такой строгий и безмолвный каменный двор нашего семейного особняка принадлежал только нам с Сириусом. Тишину нарушали лишь редкие пролетавшие птицы да наш сдавленный смех, который мы сами же и старались заглушить, прикрывая рты ладонями. Трава, высокая и неухоженная на этом участке сада, щекотала босые ноги, и это было самым сладким ощущением свободы.

А первое, что захотелось Сириусу в этот день свободы, — это наше дерево. Старый-престарый дуб, настоящий великан с морщинистой корой и раскидистыми ветвями. Он стоял, как страж этого забытого уголка, и его ветки, похожие на большие коричневые руки, манили нас забраться выше, туда, где не долетали голоса из дома. Он [дуб] имел неосторожность вырасти не таким уж гигантским и ровным, чтобы наш азарт померк на фоне его величественной неприступности. Впрочем, даже это вряд ли бы остановило энтузиазм моего брата!

Мои темные, непослушно завившиеся от влажности воздуха кудри, которые мама с таким трудом укладывала этим утром, теперь вились совершенно свободно, и я то и дело сдувал непокорную прядь с лица. Я смотрел на Сириуса своими светлыми серыми глазами, широко раскрыв их, стараясь не пропустить ни одного его движения, ни одной мысли, которая могла бы промелькнуть у него на лице. Сначала мы просто исследовали подножие гиганта. Трогали кору, такую шершавую и живую, в трещинах которой ютились противные букашки. Потом стали срывать листочки, самые молодые, нежно-зеленые и липкие от смолы. Я считал их настоящими жемчужинами и как-то по-особенному радовался, считая их своими первыми сокровищами, будто я стал таким взрослым и самостоятельным! Почти обреченно сжимал их в ладони, и они пахли чем-то свежим, горьким и бесконечно летним. Я старался рвать их так же ловко и стремительно, как и Сириус, чтобы мой пучок листьев был не меньше и я мог бы с таким же победным видом подбросить его в воздух. Глубоко внутри сидел крошечный, но настойчивый страх: если я буду делать все не так, слишком медленно или осторожно, он заметит и подумает, что я еще маленький, скучный и что ему со мной неинтересно.

А потом он посмотрел наверх. Всего лишь одним взглядом, брошенным в вершину дуба. Но я тут же понял. Сердце у меня екнуло, но не от страха перед высотой. Высоты я не боялся совсем, никогда. Наоборот, когда я запрокидывал голову и смотрел в синее-синее небо, сквозь кружево листьев, у меня внутри становилось легко и пусто, будто я сам мог стать частью этого воздуха, легким, невесомым, способным удержаться на самом тонком ветре. Нет, тот укол в груди был страхом другого рода — страхом не оправдать его ожиданий, не суметь повторить его отвагу, и из-за этого в один далеко не прекрасный день остаться внизу, в одиночестве, пока он будет штурмовать свои выси один.

Я полез следом за ним без тени сомнения. Каждый его шаг, каждое движение его рук, каждый поиск новой опоры я видел и в точности повторял. Я был не тенью, нет, скорее верным спутником, как Луна — Земле, его верным оруженосцем в этой великой экспедиции. Мы были командой, и его смелость была и моей смелостью, его уверенность согревала меня, как второе солнце. Я доверял ему безгранично; если он был там, наверху, значит, так и должно было быть, и ничего плохого уж точно случиться не могло. Он ведь Сириус, он все знает и все умеет.

Я карабкался, цепляясь тонкими, но ловкими пальцами за выступы коры, и с каждой новой веткой, до которой я дотягивался, меня распирало чувство восторга. Воздух вокруг становился все чище и вкуснее, а земля внизу превращалась в удивительную зеленую карту, где наш дом казался всего-навсего игрушечным. Я двигался плавно и очень аккуратно, как маленький акробат. Я даже следил, чтобы моя светлая рубашечка — та самая, накрахмаленная, с жемчужными пуговицами, — не зацепилась и не помялась. Испортить ее значило вызвать гнев маман, а ее недовольное, холодное лицо было единственным, что могло омрачить это идеальное утро.

Мы забрались очень высоко. Я нашел себе идеальное место — широкую, надежную развилку, где ствол был теплым и уютным. Я устроился там, обнял его рукой, чувствуя под пальцами живое тепло дерева, и свесил ноги. Они болтались в воздухе, в такт какому-то внутреннему ритму, и мне казалось, что если я сильно захочу, оттолкнусь и разожму пальцы, то не упаду, а оторвусь и полечу, как та бабочка-капустница, что порхала неподалеку.

Я устроился так удобно, что, казалось, мог бы просидеть здесь целую вечность, слушая шелест листьев и гудение шмеля в густой листве. Но Сириус... Сириус не мог усидеть на месте. Он перебирался с ветки на ветку, ворча себе что-то под нос, то подгибая под себя ногу, то выпрямляясь и оглядывая окрестности с видом полководца, то снова меняя позу, ни в одной не находя покоя. Ветка под ним поскрипывала и протестующе покачивалась. Я наблюдал за его метаниями, и мною овладело легкое, почти невесомое чувство непонимания. Зачем так суетиться? Ведь и так хорошо. Так тихо и высоко. Можно просто сидеть, болтать ногами и смотреть, как плывут облака. Я тихо вздохнул, и на мои губы сама собой наползла кроткая, снисходительная улыбка. Он был похож на яркую, беспокойную птицу, в то время как я чувствовал себя частью самого дерева, частью этого спокойного, величественного воздуха.

Весь мир был у моих ног, а рядом сидел мой брат, мой герой, мой лучший и единственный друг. Я посмотрел на него, сияя от восторга, от переполнявшего меня счастья, и не удержался, чтобы не поделиться самой главной, самой прекрасной мыслью, которая пришла в голову в этот самый миг полета.

— Интелесно, на что похожи облака? Маман говолит, что они плосто из воды, но мне кажется, они похожи на сахалную вату. Ту, что плодают в магловском голоде, помнишь, мы видели возле блодячего цилка? Как думаешь, если поймать одно, оно будет сладким?

Отредактировано Regulus Black (2026-01-13 12:50:27)

Я сидел на ветке, вцепившись в шершавую кору так, что кончики пальцев онемели и побелели. Внутри, под самой грудью, колотилось что-то горячее и частое, вышибая из горла весь воздух. Я видел, как он сорвался. Не просто оступился, а полетел вниз — стремительно и беззвучно, как камень, брошенный в черную воду пруда. Его руки, только что цепко державшиеся за сук, мелькнули в воздухе, и в тот миг мир перевернулся, уйдя куда-то в ледяную, оглушающую пустоту. Мыслей не было. Было только одно — жгучее, всепоглощающее желание, вырвавшееся из самой глубины: «Нет. Нельзя. Остановись».

И тогда воздух послушался.

Он не просто сгустился. Он стал живым. Он заколебался вокруг падающего тела, как нагретый воздух над летней мостовой, стал упругим и плотным, словно натянутый шелк. Я почувствовал это каждой клеткой — невидимое движение, исходящее от меня, теплый и послушный поток, вырвавшийся наружу. А внутри что-то щелкнуло, коротко и отчетливо, будто лопнула туго натянутая струна, и на смену паническому ужасу пришла странная, звенящая пустота.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Сириус лежал, а я боялся пошевелиться и спугнуть момент надежды, что все не так страшно, что все обошлось! Но стоило ему заговорить, в ужасе распахнув глаза, я приоткрыл рот, чувствуя как сильно дрожит нижняя губа от пережитого ужаса. Его взгляд метнулся ко мне, и я заметил в широко раскрытых глазах не досаду и не злость, а чистое, ничем не разбавленное изумление. Оно растопило лед внутри, и я смог наконец сделать первый, прерывистый вдох.

— Это… ты сделал? — его голос, громкий и пронзительный, пробился сквозь шум в моих ушах. Он поднялся на ноги, его лицо озарилось. — Твоя магия, Реджи! Она проснулась!

Он говорил о магии. О том великом и непостижимом, о чем отец говорил таким торжественным, важным голосом, беря в руки свою изящную палочку из темного дерева. Я знал, что она во мне есть. Я уже пробовал. Вчера, на том скучном семейном обеде, который Сириус с таким вызовом проигнорировал, я вернул на место фигурку феникса, упавшую с марципанового замка. Кажется, я неосторожно задел стол и испугался, что фигурка упала из-за меня. Замок стоял на краю стола, и я, заскучав от взрослых разговоров о чистоте крови и политике, просто болтал ногами под стулом и задел ножку. И тогда она… стала падать, но сразу же взлетела и вернулась на свое место. Я так боялся, что меня отругают... Надеялся, что никто, кроме меня, этого не заметил. Я решил тогда, что это случайность. Что это не в счет. Что настоящая магия должна быть громкой и яркой, как вспышки от папиной палочки. Но отец заметил. И даже похвалил.

Но сейчас… Сейчас это был не кусочек марципанового чуда. Это был Сириус. Настоящий, живой, с его громким смехом и озорными глазами. Я не просто сдвинул его. Я остановил падение. Я изменил то, что уже должно было случиться.

Я медленно кивнул, все еще не в силах издать ни звука. Пальцы сами разжались, отпустив кору, и я посмотрел на свои ладони. Они были такими же — детскими, с тонкими пальцами и аккуратными ногтями, которые мама вчера вечером подстригла мне лично. Но теперь они казались мне чужими, будто принадлежали кому-то другому. Потому что то, что произошло, исходило не из них. Оно пришло из самой глубины, из той самой звенящей пустоты, что осталась после щелчка. Оно было частью меня, и в то же время чем-то совершенно новым и незнакомым.

Мой взгляд скользнул по его руке, отряхивающей штаны. По тонкому запястью, на котором обычно красовался тот самый браслет. Серебряный, с замысловатой гравировкой и крупной буквой «B» на застежке. Подарок из их последней поездки во Францию, к каким-то дальним родственникам. Мне тогда привезли коробку дорогих, но обычных конфет. Я помню, как Сириус сиял, примеряя браслет, а отец, улыбаясь, сказал, что такой артефакт должен быть у будущего главы семьи. Я старался не завидовать. Я съел свои конфеты, они были невкусными, слишком сладкими, комом застревали в горле. А браслет на его руке холодно поблескивал при свете люстры, словно напоминая о чем-то важном, чего у меня никогда не будет.

Сейчас же его запястье было пустым. Ничего не блестело на солнце, кроме капелек воды от травы. И почему-то именно это — вид его голой руки — заставило меня наконец заговорить.

— Я… я думал, она не настоящая… — наконец прошептал я. Мой голос прозвучал тихо и хрипло, будто я долго плакал, хотя слез не было. — Вчела… на обеде… я фигулку пеледвинул. Но всего чуть-чуть. Я лешил, это… это елунда. А ты… ты большой. И живой.

Слова повисли в воздухе между нами, смешавшись с шелестом листьев и далеким пением птиц. Я не спускал с него глаз, боясь, что образ его сияющего, восхищенного лица вот-вот расплывется, как мираж. Он стоял там, внизу, целый и невредимый, отбрасывая длинную тень на сочную траву, и это было единственное, что имело значение. Все остальное — эта новая, странная сила, пульсирующая где-то внутри, и даже память о том серебряном браслете — казалось далеким и нереальным, словно сон, который вот-вот исчезнет с первыми лучами солнца.

Но он смотрел на меня так, будто я только что совершил невероятное чудо. И, наверное, так оно и было. Впервые я не просто почувствовал магию — я ею воспользовался. Почти осознанно. Пусть и от страха. Не для игрушки, а для чего-то настоящего, важного. Для него.

Я начал медленно спускаться, цепляясь за знакомые выступы коры, чувствуя, как дрожь в коленях и руках понемногу стихает, сменяясь странной, слабой слабостью, будто после долгого бега. Мне нужно было оказаться рядом. Убедиться, что он действительно в порядке, почувствовать под босыми ногами твердую, надежную землю и, может быть, коснуться его руки — плеча или локтя — чтобы окончательно поверить: да, это произошло наяву. Я, Регулус Арктурус Блэк, только что использовал магию. Настоящую. И я спас своего брата. Не серебряный браслет, не глава семьи, а я.

Отредактировано Regulus Black (2026-01-13 12:50:12)

Я сидел в прохладной тени, что раскинулась под нашим старым дубом, будто огромный зеленый зонт. Кончиками пальцев водил по стебелькам травы, и они щекотали ладонь, такие упругие и живые. Каждая травинка казалась мне маленьким зеленым мечом, а весь луг — целой армией, замершей по стойке смирно. Я ждал. Солнышко, уставшее слепить глаза, спряталось за ветки и теперь только ласково грело мои босые ноги. Я услышал его шаги еще до того, как брат подошел. Но они были… не такими. Обычно Сириус ходил так, будто под ним пружинки, — быстро, звонко, уверенно. А сейчас шаги были тяжелыми и медленными, словно он нес на плечах невидимый всем, но очень-очень тяжелый сундук.

Я поднял голову. Сириус опустился на траву рядом со мной, и у него было такое лицо, будто он только что потерял что-то самое главное на свете. Он не смотрел на меня, а уставился на маленькое зеркальце в своих руках. Оно было красивое, с серебряными узорами по краям, точно такое, какое я видел в руках нашей маман. Наверное, оно должно было помогать ловить облака. Но сейчас в нем отражалось только его собственное лицо — бледное и испуганное — ведь смотрел он только туда.

И тут я понял. Понял, даже не видя. Я посмотрел на его руку, на то самое место, где совсем недавно покоился холодный серебряный браслет с волшебной буквой «B». Теперь там была только бледная полоска кожи. Его не было. Он все-таки пропал, не был оставлен дома? Тот самый браслет, из-за которого у меня тогда так неприятно сжалось внутри, когда мне подарили просто коробку конфет, а ему — такую важную, взрослую вещь. Теперь ее действительно не было.

Он сидел, не шевелясь, подавленный, вероятно, этой пропажей, и все его веселье, его радость от моей магии, его обещание поймать для меня облако — все это куда-то улетучилось, словно дым. Вместо этого его теперь съедала большая-пребольшая беда. В его потухших глазах и в том, как безвольно опустились его плечи, я чувствовал и свою вину.

Его руки так крепко сжимали зеркало. Те самые руки, что только что помогли мне слезть, что обняли меня так сильно, будто боялись отпустить. И та новая магия, что проснулась во мне, что спасла его от падения, вдруг показалась мне не силой, а чем-то совсем неважным. Она была моя, но и кроме меня никто не захотел бы долго радоваться ей. Магию мне не подарили как сувенир из поездки, как Сириусу — браслет. Она жила во мне самом, как эти травинки под моей рукой, как воздух, который меня послушался.

Я медленно потянулся и накрыл своей ладонью его руку с зеркалом. Он вздрогнул, словно очнулся ото сна, и наконец посмотрел на меня. В его глазах плавала растерянность и тот самый страх, которого я никогда раньше у своего бесстрашного брата не видел.

— Не надо мне облако, — тихо сказал я. — Пусть они его ищут. Или мы?

Я не знал точно, кто «они» — может, родители, может, наш эльф Кричер с матушкой, а может, и весь наш огромный, строгий дом. Но сейчас это не имело никакого значения. Его потеря была настоящей, а мое давнее небольшое огорчение из-за конфет вдруг показалось таким маленьким и неважным, как соринка на камзоле. Он был здесь, со мной. Он был цел. А его пустое запястье было просто знаком, а не самой сутью вещей.

Но тут во мне что-то перевернулось. Вся та огромная радость, что копилась во мне с того момента, как он мягко опустился на траву, все это облегчение и гордость — они вдруг вырвались наружу. Я не мог их сдержать. Я снова посмотрел на него, на его испачканные травой штаны, на его все еще широкие от удивления, хоть и потухшие, глаза, и тихий смешок вырвался у меня из груди. А за ним — еще один, и еще. Сквозь смех я выдохнул:

— Ты… ты так смешно летел! — и залился звонким смехом, который подхватили ветки нашего дуба. — Как мешок с калтошкой! Только калтошка не летает, а ты — летел!

Я отполз от него на шаг, сел поудобнее и, все еще смеясь, стал его внимательно разглядывать. Мне нужно было убедиться, что с ним все в порядке, что все это — правда.

— А ты не ушибся? — спросил я, и смех мой пошел на убыль, уступая место любопытству. — Когда ты упал? Тебе было больно? Покажи!

Я слушал его так внимательно, как никогда не слушал взрослые разговоры за обеденным столом. Мне было важно каждое его слово. Потому что это было наше приключение. Настоящее. И даже его падение теперь казалось не страшной бедой, а частью этой удивительной истории, которую мы пережили вместе. Истории, где я был не просто младшим братом, который бегает следом, а тем, кто смог его поймать. Кто смог изменить ход событий. И от этой мысли внутри у меня расправлялись крылья, такие же легкие и невесомые, как те самые облака, до которых мы так и не дотянулись. Но это было уже не важно. Потому что мы нашли кое-что гораздо более ценное. А браслет — он обязательно найдется!

Отредактировано Regulus Black (2026-01-13 12:49:56)

Я сидел, прижавшись к нему спиной, и чувствовал, как смех перекатывается у него в груди, будто маленькие веселые мячики, скачущие по ступенькам. От этого смеха становилось так тепло и безопасно, что все остальное — и высота, и падение, и испуг — казалось просто частью одной большой и удивительной игры. А потом он показал мне облако. Не далекое и недосягаемое, а самое настоящее, пойманное им в мамино зеркальце, будто в сачок из серебряных нитей. Оно лежало там, на темном стекле, белое-белое, пушистое, и я боялся даже дышать, чтобы не сдуть его обратно в небо.

— Оно настоящее? — прошептал я, и мой голос прозвучал как шелест листка. — Оно не убежит? Оно тепель наше?

Я смотрел, завороженный, на этот маленький клочок неба, ставший нашим трофеем. Он был прекраснее любой игрушки в моей комнате, потому что был живым кусочком мира, который мы вдвоем сумели поймать. И тогда он сказал про сахарную вату. Эти слова прозвучали не просто как сравнение — они прозвучали как волшебное заклинание, которое вдруг связало воедино все чудеса этого дня. Конечно! Это облако было точь-в-точь как та волшебная сладость из цирка, которую я видел лишь мельком, сквозь лес взрослых ног, пока мама уводила нас прочь. Я помнил, как она переливалась на солнце розовым и голубым сиянием, будто сделанная из радуги и смеха. Я представил, что это облачко в зеркале — самый первый, пробный клубочек, который волшебник-продавец сделал утром, чтобы проверить, достаточно ли он воздушен и сладок.

— Оно… оно на вкус такое же сладкое? — спросил я, все еще не отрывая взгляда от пойманного чуда. — Как та вата из цилка? Ты думаешь, если его лизнуть, оно будет липким? А если подуть на него — оно лазлетится, как одуванчик?

Мне до боли захотелось все это проверить, прикоснуться к нему кончиком языка, почувствовать, как оно тает. Но он сказал, что потрогать его нельзя. Оно было заколдовано, заперто в хрустальной тюрьме, как самая драгоценная жемчужинка в ларец. И от этого оно становилось еще более желанным, еще более волшебным. Оно было нашим секретом, нашей магией.

А потом он произнес эти слова. Про папин кабинет. Про деньги. И про то, чтобы пойти и попробовать настоящую сахарную вату. Не призрачную, не зазеркальную, а ту, что можно держать в руках, ту, что тает на языке, оставляя на губах и щеках сладкую, липкую пудру, как поцелуй феи.

Во мне все перевернулось. Папин кабинет… Это была территория Запрета. Место, где пахло тайной, старыми книгами, строгими разговорами и властью. Туда нельзя было входить без спроса. А деньги… Я знал, что это такие особые, блестящие штучки, за которые взрослые получают все на свете: еду, новые плащи, билеты на поезд и, как оказалось, даже сладкие облака на палочке. Взять их без спроса… Это было уже не просто шалостью. Это было Прикосновением к Миру Взрослых, к их серьезным, непонятным для меня правилам. Это было страшно.

Но я посмотрел на Сириуса. Его лицо было так близко, и на нем сияла та самая улыбка Повелителя Приключений, от которой у меня перехватывало дыхание. В его глазах я не видел ни тени сомнения. Только чистое, яркое пламя азарта и полная, несокрушимая уверенность в том, что у нас все получится, что это — единственно верный путь к чуду.

И его уверенность затопила меня, как теплая волна. Она смыла все мои страхи. Если Сириус говорит, что мы можем это сделать, значит, так оно и есть. Он ведь мой старший брат, он все знает. Он только что летел с самого верха дерева, а я его поймал с помощью магии! Разве после этого нас могут испугать какие-то взрослые правила? Мы были сильнее любых правил! Мы были волшебниками, первооткрывателями, покорителями неба!

Страх растворился, уступив место жгучему, щекочущему всю кожу восторгу. Я представил все в мельчайших деталях, как самую красивую сказку: как мы на цыпочках крадемся по темному, таинственному коридору к двери папиного кабинета, как тихо щелкает массивная ручка, как мы входим в царство тишины и порядка. Я представил, как находим там тяжелый, холодный мешочек, полный звенящих сокровищ. А потом — побег! Солнечная улица, шумный парк, и вот он — волшебный киоск, у которого вьется сладкий дымок, а внутри рождаются розовые и голубые облака. И наконец-то, наконец-то я чувствую в своей руке легкую, как пух, палочку, а на ней — огромное, благоухающее сладостью чудо, которое я могу не просто смотреть, а пробовать!

Это было бы величайшим приключением в нашей жизни. Более великим, чем любое восхождение на дерево. Это была бы Настоящая Сказка, которую мы сотворили бы сами.

Мое сердце забилось так часто и громко, что, казалось, его стон слышно даже птицам на дереве. Я широко раскрыл глаза, и мое лицо расплылось в сияющей, безудержной улыбке, обнажающей все мои детские зубы. Я схватил его за руку и начал кивать, быстро-быстро, словно маятник, который вот-вот сорвется с пружины.

— Да! — выдохнул я, и в этом коротком слове был весь мой восторг, все мое доверие к нему, вся моя готовность бежать хоть на край света. — Давай сходим! Давай поплобуем! Плямо сейчас!

Мне уже казалось, что я чувствую на языке этот неземной, тающий вкус, что вижу, как он смеется, а у него на щеках с ямочками тоже остаются розовые пятна от сахарной пыли. И я знал, что не было на свете ничего вкуснее, чем вот это — его безумные, прекрасные идеи, его рука в моей руке и наша общая, сладкая-пресладкая тайна, которую мы, как самое дорогое сокровище, унесем и спрячем в самых потаенных уголках своих сердец.

Отредактировано Regulus Black (2026-01-13 12:49:43)

Я не мог усидеть на месте. Моя рука сама вцепилась в его ладонь, и от этого прикосновения, от предвкушения нашей тайной экспедиции, по всему моему телу бегали веселые мурашки. Я подпрыгивал на месте, таща его за собой, и он тихо смеялся, глядя на здание. А дом вдруг показался мне огромной каменной крепостью, какой-то неприступной, как в рассказах про рыцарей. Но нам предстояло не просто войти в нее, а выйти через главные ворота, прямо на серую улицу! От одной этой мысли кровь стучала у меня в висках, как маленькие молоточки.

Он вдруг приложил палец к губам. «Тш-ш-ш». Его светлые глаза стали серьезными, и в них я прочитал новый, важный закон нашего приключения: Молчание. Что бы ни случилось. Это была игра, самая лучшая из всех игр. Я тут же поднял свой собственный палец к своим губам и кивнул так сильно, что темные вьющиеся волосы аж запрыгали у меня на лбу. Я готов был. Готов был стать тенью, стать ветром, стать самым тихим существом на свете.

Он снова взял меня за руку, и мы пошли обратно к двери. Но та, что вела в наш сад, теперь была закрыта, отрезая путь на свободу. Прозвучал тихий, но такой четкий щелчок, будто огромный замок захлопнулся у нас прямо перед носом. Мы застыли на пороге. Темнота в прихожей, всегда царившая в нашем доме, даже в самый солнечный день, вдруг показалась мне не пугающей, а… защищающей. Она была как теплое, толстое одеяло, в которое мы с ним могли завернуться и стать невидимыми. Как в той сказке про мантию-невидимку! Я представил, что мы накинули на себя такую, и вот мы уже два невидимых призрака, скользящих по темным коридорам, и никто, даже вездесущий Кричер с его по-эльфийскому длинным носом, не сможет нас найти.

Мы двинулись дальше, и он повел меня мимо малой гостиной. Дверь туда была приоткрыта, и вдруг Сириус замер, затаив дыхание. Я тут же сделал то же самое. Мне показалось, что там, внутри, кто-то спит, и от нашего шага этот кто-то может проснуться и все испортить. Мы стояли, не дыша, два маленьких конспиратора, и тишина вокруг была такой громкой, что в ушах звенело.

Потом он снова потянул меня за руку, и мы пошли дальше, к кабинету отца. Это было то самое место, куда нам никогда-никогда нельзя было заходить. Даже дышать рядом с его дверью казалось нарушением какого-то великого правила. Я шел за ним, чувствуя, как мое собственное сердце принялось отбивать ту же самую громкую, предательскую дробь, как если бы настенные часы сошли с ума и за минуту решили пройти все время суток.

И вот мы у тяжелой, темной двери. Он протянул руку, взялся за холодную, резную ручку и попытался ее повернуть. И тут же, с тихим вскриком, дернул ладонь назад, зажав ее между коленей. Его лицо исказилось от боли. Я замер в ужасе, не понимая, что случилось. Паника, что нас обнаружили тут же накрыла с головой! Что же делать? Куда бы деться? Он разогнулся, стал трясти кистью, переминаясь с ноги на ногу, и я увидел на его ладони, прямо под пальцами, ярко-красную полоску, будто кто-то провел по коже раскаленным железом. Это было наказание. Наказание за то, что мы посмели подойти к запретной двери.

Мой взгляд упал на его запястье. На то самое пустое место, где должен был быть браслет. И эта пустота вместе с красной полосой на руке сложились в одну ужасную картину неминуемой беды. Нас поймают. Все кончено.

— Бежим, — произнес брат, часто-часто дыша, и его рука снова схватила мою. Если бы не его действия, я бы смирно стоял, дожидаясь нашей кары.

И мы понеслись. Не к сладкому облаку, не к приключению, а обратно, в гостиную, откуда начался наш побег. Сердце мое упало и забилось где-то в пятках, предчувствуя скорый конец. Сейчас появится кто-то взрослый. Маман с ее строгим лицом. Папа с его ледяным взглядом. Или Кричер с его сиплым голосом. И наш прекрасный, солнечный, полный чудес день рухнет, как карточный домик. Исчезнет смех, исчезнет волшебное облако в зеркале, исчезнет мечта о сахарной вате. Останутся только запреты, обидные слова и горькое разочарование. И в брате. И во мне.

Мы влетели в гостиную, и тяжелая дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась позади нас, словно последний удар часов. Воздух в комнате, еще недавно такой теплый и пахнущий свободой, теперь казался спертым и густым, как кисель. Пылинки, которые всего час назад весело танцевали в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь тяжелые бархатные портьеры, теперь застыли в неподвижности, будто прислушиваясь вместе с нами.

Я стоял, прислонившись спиной к резным панелям стены, и слушал. Мое сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в ушах. Каждый звук, каждый скрип старого дома заставлял меня вздрагивать. Вот где-то наверху тихо щелкнула дверь — это маман? А вот послышались мерные, тяжелые шаги по лестнице — не папа ли? Мне почудился даже знакомый шелест одежды Кричера, этот противный, шуршащий звук, который всегда появлялся, когда он подкрадывался незваным.

— Нас накажут? Нас выгонят из дома? — Я боялся. Боялся так, что во рту пересохло, а пальцы похолодели. Я боялся не просто наказания. Я боялся того, что увижу в глазах отца — не гнев, а то самое леденящее разочарование, от которого становилось в тысячу раз хуже, чем от крика. Я боялся строгого, ровного голоса маман, который будет методично, как иголкой, вышивать узор из моих провинностей: «Залез на дерево. Испачкал одежду. Ослушался. Полез в кабинет». Каждое слово будет падать на меня тяжелым, холодным камнем.

Но больше всего, до тошноты, до дрожи в коленках, я боялся, что нас застигнут вот здесь, сейчас. Что дверь распахнется, и мы предстанем перед ними во всей нашей преступной красе — два заговорщика, два воришки, замышлявших кражу из папиного кабинета. Этот страх был острее и реальнее всего. Он витал в воздухе, густой и липкий, как паутина. Он был в бархатных складках портьер, которые вот-вот шевельнутся, выпустив из своих недр карающую фигуру. Он был в мрачных глазах фамильных портретов, чьи взгляды, казалось, следили за нами с молчаливым осуждением. Даже огромная хрустальная люстра, застывшая под потолком, напоминала мне сейчас не волшебное созвездие, а гигантское, многоглазое существо, которое все видит и все запомнит.

Я посмотрел на Сириуса. Его лицо было бледным, а на ладони алел тот самый багровый след — клеймо нашего провала, печать вины. Он тоже прислушивался, его взгляд метнулся к двери, потом к окну, будто он искал путь к бегству, которого уже не было.

И в этот миг наш великий побег, наша сладкая мечта о сахарной вате, растаяла, как мираж. Она лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь горький привкус страха и неизбежности. Мы были всего лишь двумя маленькими мальчиками, запертыми в огромном, холодном доме, который внезапно перестал быть нашим убежищем и превратился в ловушку. И мы ждали. Затаив дыхание, мы ждали, когда же дверь откроется и наша маленькая, хрупкая вселенная, полная смеха и облаков, рухнет окончательно.

Отредактировано Regulus Black (2026-01-13 12:49:28)

Тишина захлопнувшейся двери была густой и тягучей, как холодный кисель из тех, что всегда стоял нетронутым на моем десертном блюде. Она обволакивала все в комнате, будто невидимая рука накрыла нас с головой тяжелым бархатным колпаком. Даже пылинки, которые всего час назад кувыркались и играли в прозрачных солнечных столбах, теперь застыли в воздухе, боясь пошевелиться и выдать наше местоположение. Сам же солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в портьере, казался теперь не золотой дорожкой, а длинным, узким глазом какого-то невидимого великана, который пристально следил за нами с потолка, освещая пятна грязи на штанах и дрожащие тени у наших ног.

Я стоял, вжавшись спиной в резные панели стены. Дерево, которое снаружи было теплым и живым, здесь, внутри, оказалось холодным и гладким, как спина огромной каменной ящерицы, уснувшей навеки. Я слышал, как бьется мое сердце. Оно стучало не просто громко, а так, будто внутри моей грудной клетки заперли маленького, испуганного зайчонка, который отчаянно бьется о ребра, пытаясь выпрыгнуть и убежать. Каждый звук в доме заставлял этого зайчонка метаться с новой силой. Вот где-то далеко, будто из-под земли, донесся скрип — старые половицы вздыхали под чьей-то тяжестью. Может, это Кричер крадется на своих костлявых ногах? А вот лязгнуло что-то металлическое — не мамин ли ключ поворачивается в замке ее драгоценного комода? Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги, как когда слишком долго смотришь на солнце.

И в этих кругах я ясно увидел ее. Маму. Она не просто входила в дверь — она вырастала из самой тени, высокая и прямая, как темный кипарис в саду. Ее платья всегда шелестели особым, строгим шорохом, похожим на звук перелистываемых страниц очень старой и очень важной книги. Сейчас этот шорох будет звучать как приговор. Я видел, как ее тонкие, темные брови сдвинутся, образуя между собой две острые, черные стрелки, направленные прямо в мое сердце. Ее глаза, цвета зимнего неба перед снегом, станут не просто холодными, а пустыми, как два осколка льда, в которых не отразится ни капли моего испуганного лица. Она посмотрит на меня, и ее взгляд будет не кричать, а медленно и методично, как ножом, срезать с меня все хорошее, что она когда-либо обо мне думала: «послушный», «аккуратный», «гордость семьи». Останется только маленький, виноватый Регулус, осмелившийся на бунт.

А потом ее рука. Ее длинные пальцы, всегда такие легкие и нежные, когда она поправляла мне воротничок, станут холодными и цепкими, как корни того самого дуба. Они сожмут мое запястье, и она, не говоря ни слова, поволочет меня прочь. Прочь от Сириуса, который застыл посреди комнаты, похожий на птенца, выпавшего из гнезда. Прочь от солнечного луча на полу. Вверх по лестнице, в мою комнату, где тяжелая дверь захлопнется с таким звуком, будто опускается последний щит в самой мрачной башне. И там я останусь один. Совершенно один. И тишина будет уже не тягучей, а колючей, как ежик, свернувшийся у меня в груди, и каждый его иголкой будет колоть воспоминание: «выгнали», «разочаровал», «плохой».

От этого ужаса, такого огромного, что он не помещался во мне целиком, у меня вырвался тоненький, дрожащий звук, больше похожий на писк мыши, попавшей в лапы к сове:

— Лазве им нужны такие непослушные дети?

Я сам испугался этих слов, будто они были не просто звуками, а живыми существами — крошечными, ядовитыми змейками, которые выскользнули у меня изо рта и теперь шипят и извиваются на темном паркете, привлекая внимание всех темных сил дома. Выгнать. На улицу. Туда, где нет нашего старого дуба-великана, под которым можно прятаться. Где тротуар жесткий и холодный, как спина дракона из сказки. Где чужие люди смотрят чужими глазами. Где ветер гуляет без спроса и забирает последнее тепло. Где не будет Сириуса, чтобы держать меня за руку, когда страшно.

И тогда Сириус... он сделал самое невероятное. Он рассмеялся. Не громко, недолго, почти беззвучно, но я увидел, как дрогнули его плечи, как тень ужаса на его лице сменилась чем-то другим. Он открыл глаза, и в них, вместо отражения моей паники, вспыхнули знакомые искорки — крошечные солнышки, которые всегда зажигались, когда он придумывал что-то гениально-безумное.

— Ты что, Реджи? — он сделал шаг ко мне, и его босые ноги по мягкому, темно-бордовому ковру были беззвучны, как шаги кошки. — С чего ты это взял?

Он притянул меня к себе, обнял, и его объятия были не просто крепкими. Они были как самый надежный форт, как стены нашей самой лучшей крепости из одеял и подушек, которую мы строили в дождливые дни. Я уткнулся лицом в его рубашку. Она пахла солнцем, корой дерева, летней травой и еще чем-то, что было только его — запахом приключений и бесстрашия. И от этого запаха ледяная глыба страха внутри меня дала первую трещину, и из нее вырвалась теплая струйка надежды.

Брат отстранился, взял мое лицо в свои ладони. И тут я увидел это. Настоящее, а не воображаемое. На его ладони, той самой, что так ловко карабкалась по веткам, лежала ярко-алая полоса. Она была не похожа на обычную царапину. Она была как молния, застывшая на его коже, как раскаленная проволока, которую кто-то вдавил ему в руку. Это был знак. Знак того, что запреты в этом доме — не просто слова. Они могли жечь. Больно. И этот знак был на нем из-за меня. Из-за нашего общего желания поймать облако.

Мой взгляд прилип к этой «молнии». Вдруг я совсем забыл про страх изгнания. Теперь меня съедала новая, острая жалость и чувство вины. Это я хотел облако. Это из-за меня он полез в кабинет. Это я виноват, что его рука теперь горит огнем.

— Си... Силиус, — я осторожно, кончиком своего пальца, чуть не дотронулся до края красной полосы, но испугался сделать ему еще больнее. — Это очень-очень больно? Она как огонь?

Я внимательно следил за выражением лица брата. Готовый ко всему: к правде и к показной браваде. Я и не знал, верить ли в попытки отрицания очевидного, возможно, так могло быть проще. Но я надеялся на правду. Это выглядело страшнее пустяковой ссадины. Мне нужно было это исправить. Срочно. В голове у меня, как в калейдоскопе, замелькали картинки: склянки с разноцветными жидкостями в папином кабинете (туда нам путь заказан), зеленая мазь, которую мама однажды накладывала мне на коленку, и ее волшебный, травяной запах.

— Надо поплосить мазь! — выпалил я, и мысль загорелась во мне яркой спасительной звездой. — У мамы есть волшебная мазь! Она пахнет лугом после дождя и залечивает все ланы!

Но как ее попросить? Сказать правду? Что мы хотели украсть деньги и полезли в папин кабинет? Нет, это был верный путь к тому самому изгнанию, в которое я уже почти перестал верить. Мне нужен был хитрый план. Хитрый, как лисенок из сказки.

И тогда идея осенила меня. Она была такой простой и такой гениальной, что я аж привскочил на месте.

— Я поплошу! Я скажу, что это мне надо! — я выпалил, и глаза мои, наверное, горели не меньшим азартом, чем у него, когда он задумывал свои авантюры. — Я... я упаду! Сейчас!

Не дав ему опомниться, я отпрыгнул назад, на самое открытое пространство ковра, и с полной самоотдачей, как акробат в цирке (который я видел всего один раз), шлепнулся на колени. Паркет под тонким ворсом ковра оказался твердым и безжалостным, как спина каменного тролля. Острая боль кольнула в коленки, но я даже обрадовался ей. Потом, для верности, я немного проехался ими вперед, чтобы уж наверняка. Теперь у меня будут настоящие, честные ссадины. Не такие страшные, как его огненная молния, но вполне убедительные.

Я поднял на него сияющее лицо, уже представляя, как подойду к Кричеру с жалостливыми глазами и грязными, немного порванными штанами на коленях.

— Вот! Я упал! Тепель мне нужна мазь! Но мы все используем для ладошки... мы возьмем чуть-чуть больше, она же больше болит!

Я смотрел на него, ожидая одобрения старшего. Мысль о сахарной вате на секунду отлетела на самый дальний план. Сейчас главным было спасти его руку от этого ужасного огня. А все остальное... все остальное мы придумаем потом. Вместе. Ведь если он был так уверен, что нас не выгонят, значит, и мазь мы достанем. И все будет хорошо. Мы же волшебники. Немножко.

Отредактировано Regulus Black (2026-01-13 12:49:15)

Всё внутри меня застыло и стало хрупким, как первый утренний лед на лужице во дворе, который так и манит наступить, чтобы услышать тот самый сладкий хруст, но таит под собой лишь холодную чёрную пустоту. Только что мой мир был выстроен из золотых кубиков дерзкого плана, сияющих и переливающихся, как та самая желанная, недосягаемая сахарная вата. Я видел всё, до мельчайших бликов: мои честно «заработанные» ссадины, мамино фарфоровое лицо, смягчённое привычной беспокойной заботой, прохладную бархатистость мази на моих пальцах и, наконец, чудо — как эта мазь, словно живая роса, гасит огненную змею на его ладони. Всё должно было стать правильно. Идеально. Я, как маленький волшебник, исправлял свою же ошибку, возвращая нашему дню его солнечный безмятежный ход.

И тогда прогремел его голос.

Это был не просто крик. Это был громовой раскат, родившийся не в грозовых небесах, а прямо в стерильной тишине гостиной, ударивший не куда-то вдаль, а прямо в самое нутро, в то место под рёбрами, где обычно ютится смех. В этом звуке не было злости на меня. В нём жил чистый, неразбавленный ужас. Ужас взрослого, на миг заглянувший в детские глаза. Такого я в нём не слышал никогда. Даже в миг падения с дуба, в его взгляде мелькнула азартная удаль сорвиголовы, а не эта леденящая, бездонная трещина, внезапно расколовшая привычный мир.

Воздух вокруг нас, который секунду назад был просто тёплым, застоявшимся и наполненным танцующей пылью, внезапно преобразился. Он сгустился, стал вязким и тяжёлым, как мокрое сукно старого плаща, которым накрывают с головой, когда не хотят, чтобы кто-то видел слёзы. Дышать стало трудно. Каждый вдох казался шумным и предательским. Я смотрел на его лицо, и оно было чужим. Лицо моего брата, но на нём играли тени, которых я не знал. Его глаза, в которых обычно резвились солнечные зайчики и плескалось озорство, расширились, поглотив весь свет из комнаты, и превратились в два глубоких тёмных колодца. И в этих колодцах, на самом дне, я увидел своё собственное отражение — крошечное, перекошенное испугом, абсолютно не понимающее, что происходит.

Он дёрнул меня за руку. Его пальцы, всегда такие ловкие и уверенные, теперь были цепкими и жёсткими, как старые корни нашего дуба, что впились в землю и не отпускают. Он произнёс слова. Про маму. Про то, что его «убьют». И в этих словах не было преувеличения, которое мы так любили использовать в своих играх. Это была констатация жуткой, взрослой истины, от которой у меня в животе всё нырнуло вниз, словно я сорвался с самой высокой ветки и летел не в мягкую, пахнущую летом траву, а в колодец ледяной, безмолвной и бездонный.

Мой взгляд упал на колени. Тёмные, влажные пятна на ткани домашних брюк. Секунду назад они были моими трофеями, знаками отваги и самопожертвования. Теперь они смотрели на меня, как обвиняющие глаза. Они были клеймом. Клеймом предателя, глупца, того, кто всё ломает. Я не просто провалил свой блистательный план. Я сделал ему больше. Я, как тяжёлый, мокрый камень на верёвке, повис на его шее, когда он и так пытался выплыть из бурного потока наших шалостей. И теперь, пытаясь вытащить нас обоих, он только глубже уходил под воду, а я, вместо того чтобы помочь, лишь тянул его ко дну.

А потом прозвучало то самое имя. «Кричер!». Он выкрикнул его не тайным, договорным шёпотом, каким мы обменивались нашими замыслами, а отчаянным, раздирающим горло криком. Этот крик разорвал искусственную, давящую тишину дома, как рвут тонкий, дорогой шёлк — резко, небрежно, навсегда. И он соврал. Соврал так легко, так естественно, с такой готовностью, что у меня перехватило дыхание. «Я толкнул». Два коротких слова. Они повисли в густом воздухе, стали осязаемыми. Тяжёлыми, острыми, как осколки того самого маминого зеркальца, разбившегося о каменный пол моих фантазий. Он взял мою вину — липкую, неловкую, детскую — и набросил её на себя, как плащ-невидимку, только эта невидимость была обратной: она скрывала не его, а меня, оставляя его одного под пристальными, невидимыми взглядами всего дома.

Я покорно позволил Кричеру усадить себя на жёсткий диван. Прикосновения его длинных, костлявых пальцев были безразличны, как прикосновение сквозняка, бродящего по коридорам. На коже коленей возникло лёгкое, щекочущее ощущение — его эльфийская магия, тупая и безликая, начала свою работу. Но внутри меня разгоралась другая боль. Она была похожа на туго натянутую струну, натянутую где-то между горлом и солнечным сплетением. Её натягивали всё сильнее, и вот-вот должен был раздаться тонкий, звонкий звук разрыва, после которого уже ничего нельзя будет склеить.

Я смотрел на его спину. Он отвернулся, будто разглядывая сложный узор на гобелене. Луч солнца, пробивавшийся сквозь неплотно сдвинутую портьеру, упал на него косо. Он разбился о линию его напряжённого плеча и рассыпался на миллионы пылинок, которые закружились в этом золотом столбе света, как микроскопические бабочки, пойманные в невидимую паутину. Он стоял недвижимо, но вся его поза была одним сплошным напряжением. Казалось, он не просто стоит, а упирается в невидимую стену, сдерживая что-то огромное и тёмное внутри. Его взгляд был прикован к тому месту на фамильном гобелене, где серебряными и золотыми нитями были вышиты мы с ним — два маленьких листочка на могучей ветви Блэков.

И в этой его абсолютной неподвижности мне вдруг с ужасающей ясностью «открылись» его мысли. Они были не похожи на его обычное состояние — стремительное, яркое, как искры от костра. Эти мысли словно были тёмными, тягучими, колючими, как заросли ежевики в дальнем углу сада, куда нам было запрещено заходить. Я почти осязаемо увидел их.

Что, если из-за меня его накажут, изгонят? Что, если его веточку — нашу общую веточку! — аккуратно отрежут острыми ножницами или сожгут, как ненужную бумажку? Взгляды, которые иногда бросал на него папа… Они бывали похожи на этот солнечный луч: ослепительно яркие, но холодные, ничего не греющие. А что, если этот луч для Сириуса навсегда сместится, оставив его в тени? В холодной, одинокой тени, куда не долетает смех. И всё из-за меня? Из-за моей глупой, детской жажды спасти его своим наивным способом?

Страх, до этого ставший во мне большим, расплывчатым облаком, внезапно сгустился и приобрёл чёткие, жуткие очертания. Это был уже не страх наказания для себя — отшлёпают, отправят в комнату, лишат сладкого. Нет. Это был леденящий, животный ужас за него. Что в нём разочаруются. Что его перестанут любить. Что холодные, красивые глаза матери, которые иногда смягчались, когда она смотрела на него, навсегда застынут, как озёрный лёд. Что наша общая вселенная — солнечные часы под дубом, где мы делились мечтами; тайные переглядывания за обеденным столом, когда взрослые говорили скучные вещи; наши вечерние битвы на подушках в его комнате — всё это будет отобрано и уничтожено. Нас растащат по разным углам этого огромного, холодного дома. Меня — в мою идеальную, тихую комнату с игрушками, которые вдруг потеряют все краски и станут просто кусками дерева и ткани. А его… его отправят куда-то, где нет нашего старого дуба-хранителя, где воздух не пахнет свободой, а где он, мой весёлый, бесстрашный Сириус, больше никогда не засмеётся так, чтобы смех звенел, как колокольчик.

В горле встал ком — горячий, огромный, неудобный. Я попытался его проглотить, и он обжёг всё на своём пути, оставив после себя вкус горькой меди. Глаза заволокло густой, мутной пеленой, мир поплыл и исказился, как отражение в воде, если в неё бросить камень. Я зажмурился изо всех сил, но слёзы, тяжёлые и солёные, как вода из моря, о котором я только читал, предательски выдавились сквозь сомкнутые ресницы. Они потекли по щекам не бурными, горячими потоками, а медленными, холодными каплями, будто внутри меня шёл мелкий, осенний бесконечный дождь. Я увидел своё отражение в бликующей поверхности серебряного подноса на соседнем столике. Оно было размытым, расплывчатым, словно призрак. Мои светлые, обычно ясные, как небо в мае, глаза стали мутно-серыми, цвета низкого, пасмурного неба перед долгой непогодой. В них не осталось ни блеска, ни озорства — только эта бескрайняя, детская, всепоглощающая тоска и чувство вины, такое огромное, что я едва мог его вместить.

Нет. Это слово родилось не в голове, а где-то глубже, в самой сердцевине моего испуганного существа. Нет, нельзя. Я не могу.

Я не мог быть той причиной, что погасит всё. Не мог быть тем камнем, что потянет на дно.

Я тихо, как тень, сполз с дивана. Ноги были ватными и не слушались, коленки ныли тупым, чужим эхом под затянувшейся магической плёнкой. Я подошёл к нему сбоку, не смея прикоснуться, не смея даже дохнуть громко, чтобы не спугнуть хрупкую тишину, что висела между нами теперь. Мой взгляд упал на его ладонь. Она была всё так же сжата в кулак, белым костяшками наружу, будто он хотел не просто спрятать от мира, а задушить ту алую, огненную метку, впившуюся в его кожу. Это был жест не боли, а ярости. Ярости на себя, на обстоятельства, на магию отца, на всю эту взрослую, несправедливую вселенную.

— Си... Силиус... — мой голос вырвался тихим, сиплым, сдавленным звуком. Казалось, его выдавили сквозь ту самую тугую, готовую лопнуть струну у меня внутри. — Плости... Плости, не надо говолить маме плавду...

Я сделал маленький, неуверенный шаг вперёд. Моя собственная бледная тень слилась с его более чёткой, тёмной тенью на тёмном дереве паркета, будто пытаясь стать её частью, раствориться, исчезнуть, чтобы не мешать.

— Я скажу, что это я сам. Что я убегал от... от пчелы! И упал. Совсем один. Ты не виноват. Они мне повелят... я... я маленький, я не всё понимаю... я нечаянно...

Я тараторил быстро-быстро, выплёскивая слова, как выплёскивают воду из переполненной, дрожащей чашки. Во мне бушевала буря. Эгоистичный, детский, жуткий страх перед гневом взрослых, перед их ледяными взглядами и строгими голосами, сжимал моё горло. Но сильнее его было другое чувство. Острое, жгучее, почти физическое — желание защитить его. Закрыть собой, как он всегда, не задумываясь, закрывал меня от всего мира. Пусть лучше все шипы разочарования вонзятся в меня. Я маленький. Я могу заплакать, и меня, может быть, простят. С меня не так много спросят. Я — просто Регулус, тихий, послушный Регулус, который «ещё мал». А он… Он должен остаться Сириусом. Сияющим, смелым, любимым наследником. И если из-за меня это померкнет, то и в моём мире воцарится вечная, беззвучная, ледяная ночь. И я знал — я не переживу этой ночи, тем более, если он от меня отвернётся.

Он отвернулся. Всё его внимание, весь его мир сжался до того полотна, что покрывало стену. Я видел, как его взгляд бежал по сложным, переплетённым линиям, как будто он читал какую-то важную, страшную книгу, написанную не словами, а золотыми и серебряными нитями. Солнечный луч скользил по гобелену, и в его свете то вспыхивала одна ветвь древа, то другая, будто кто-то невидимый водил по ним пальцем, выделяя что-то важное.

Я стоял рядом, всё ещё чувствуя на щеках влажный след его ладони, грубой и неловкой, вытиравшей мои слёзы. Но теперь он не видел меня. Он видел только их. Предков. Тех, чьи строгие лица смотрели на нас с высоты, и их взгляды казались мне сейчас особенно тяжёлыми. Сириус смотрел на то место, где были мы. Тонкие, почти невидимые золотые ниточки, связывающие его и меня с нашими родителями. Мне казалось, они красивые, эти ниточки. Как паутинки, на которых утром висят бриллианты росы. Но он смотрел на них с таким выражением, будто они были не тонкими, а слабыми.

Будто они вот-вот порвутся от одного неловкого движения.
Он сжал кулак. Я видел, как напряглись костяшки на его руке, и та самая алая полоса, которую он пытался скрыть, заметно побледнела от натяжения. Его страх читался на лице, но я всё же не был уверен, с чем он связан наверняка.  Что он бы мог сравнивать на этом древе, что так упорно изучал? Свою тонкую золотую нить с толстыми, крепкими верёвками, что связывали других? С теми, про кого папа говорил, что они «уйдут»? И от этого сравнения внутри него что-то сжималось, становилось маленьким и колючим? Он, мой огромный, бесстрашный брат, вдруг казался мне невероятно хрупким, как самая редкая фарфоровая кукла из наследия маман, которую мне строго-настрого запрещено было даже просто трогать.

А потом он обернулся. И в его глазах не было той потерянности, которая была секунду назад. Там загорелся жёсткий, стальной блеск. Блеск решения. Кричер исчез, и мы снова были одни, но эта внезапная свобода теперь казалась не подарком, а ловушкой, приготовленной кем-то свыше. Воздух в комнате перестал быть просто воздухом. Он стал тяжёлым и густым, как сироп, в котором каждое движение давалось с трудом. Он взял меня за руку, повыше локтя. Его пальцы впились в кожу не больно, но так крепко, так властно, что отстраниться было невозможно. И немыслимо. Он заглянул мне прямо в глаза, и его взгляд был как два острых гвоздя, прибивающих меня к месту.

Его голос прозвучал не как просьба, а как приказ, высеченный на камне. Он был выше обычного, пронзительнее, и в нём дрожала тонкая струна чего-то такого, что было сильнее страха.

Каждое слово падало на меня, как камешек, отскакивающий от стеклянной поверхности, оставляя после себя трещинки. Он не просто запрещал мне говорить. Он отправлял меня в изгнание. В мою комнату, которая вдруг перестала быть уютным гнёздышком, а превратилась в каменный мешок, куда будут заточать на целый день. Он выстраивал стену между нами и миром взрослых, и на этой стене должна была быть только его вина. Моя невиновность казалась ему теперь не спасением, а оскорблением. Позором, ещё большим, чем быть виноватым.

И тогда он произнёс то, от чего мир окончательно потерял все краски. Солнечный луч на гобелене померк, пылинки в воздухе застыли, и даже тиканье часов остановилось в моём сознании.

«Я больше никогда тебя не обниму, если ты не сделаешь так, как я сказал.»

Всё внутри меня оборвалось и рухнуло в бездонную, чёрную тишину. Не обнимет. Никогда. Эти два слова были не угрозой. Они были смертным приговором для всего моего мира. Его объятия были для не просто жестом. Это была сама основа моей вселенной. Это была крепость, в которой я был в безопасности. Это было солнце, которое согревало даже в самые пасмурные дни в холодном доме. Это был ветер, который наполнял мои паруса и звал вперёд, в приключения. Лишиться этого… Это было хуже, чем любое наказание от маман или отца. Хуже, чем выговор, хуже, чем одиночество в комнате. Это означало остаться в абсолютном, леденящем вакууме, где нет ни тепла, ни света, ни доверия.

Я смотрел на него, и мои глаза, наверное, снова стали огромными и мокрыми, как два озера в дождь. Но слёзы уже не текли. Они застыли где-то внутри, превратившись в острые льдинки, которые кололи меня изнутри. Он отпустил мою руку и принялся вытирать мои щёки, но его прикосновения теперь казались чужими, механическими. Он говорил, что ничего страшного не произошло.

Но как же не произошло? Только что он разбил мой мир на тысячи осколков одним-единственным предложением.

Во мне боролись два урагана. Один — страшный, эгоистичный ураган страха перед его угрозой. Мысль о том, чтобы никогда больше не почувствовать его крепких, надёжных рук, его смеха у меня над головой, была невыносима. Она сжимала моё горло ледяной петлёй.

Но второй ураган был сильнее. Это был ураган вины, жалости и той самой, ещё не до конца осознанной, привязанности и ответственности, что заставляли меня хотеть заслонить его собой. Я смотрел на его лицо, на эту напускную, хрупкую уверенность, на тень страха, которая всё ещё пряталась в уголках его глаз. Он пытался быть сильным. За нас обоих. Он брал на себя не только вину за сегодня, но и одиночество завтрашнего наказания. Он отталкивал меня, чтобы я не упал вместе с ним в ту яму, куда он, как ему казалось, был обречён.
И я понял. Понял, что не могу с ним спорить. Не могу. Потому что для него сейчас это — единственный способ сохранить что-то важное. Может быть, ту самую тонкую золотую нить на гобелене, которая связывала его с родителями. Может быть, своё представление о том, каким должен быть старший брат. А может, просто свою гордость — последнее, что у него оставалось перед лицом неминуемого гнева.
Я медленно, как во сне, кивнул.

Это было крошечное, едва заметное движение. Голова казалась неподъёмно тяжёлой.

— Холошо, Силиус... — прошептал я, и мой голос был тихим, безжизненным, как шорох сухого листа по камню. — Я не скажу. Я уйду в комноту.

Я посмотрел на его руку, на ту самую рану, ради которой я затеял всю эту катавасию. Она всё ещё была там, алая и злая.

— Но... плости... — я потянулся было, но не посмел прикоснуться. — Плости, когда всё закончится... обними меня. Хотя бы лаз. Последний?

Я не просил его отказаться от своего решения. Я не умолял. Я просто просил о будущем. О том луче света в конце тёмного туннеля, в который он себя загонял. О том, чтобы наша вселенная, которую он только что взорвал, всё же могла как-то, пусть по-новому, собраться обратно. Потому что без этого луча, без этой надежды на его объятие, мир действительно становился бессмысленным и пустым. А я не знал, как жить в таком мире.