Весь этот день прошел в размытом, ленивом ритме, словно мы плавали в застывшем сиропе. Я проснулся поздно, когда солнечный свет уже пробивался сквозь толщу воды за окнами спальни, отбрасывая на каменные стены призрачные зеленоватые блики. В замке стояла та особая, гнетущая тишина, что бывает только на Рождество, когда почти все разъезжаются по домам. Тишина, которую так не любил мой брат, потому что она вещала об удушливом распорядке нашего дома.

Вспомнились другие празднования Рождества. Те, что были до того, как Сириус окончательно рассорился с родителями. Дом наряжали тогда с холодным, строгим величием: серебряные гирлянды, мерцающие как слезы, темные ели без единого намека на безвкусную яркость, ледяные скульптуры, таявшие к утру. Никакого смеха, никаких искренних улыбок — лишь церемония. Представление для самих себя. Но все же это был праздник. Пусть и такой. А потом все рухнуло. Ссоры стали громче, язвительные замечания о «магловских замашках» — острее, и однажды мать просто махнула рукой, заявив, что не намерена тратить силы на пустое украшательство. С тех пор дом не наряжали. Рождество превратилось в обычный день, лишь с чуть более тяжелым молчанием за столом.

Остаться в Хогвартсе было моим собственным, тихим протестом. Бегством. И по иронии судьбы, я бежал от одного мрака — к другому, пусть и более знакомому.

Энергия, исходившая от Барти с самого утра, была почти осязаемой. Он строил планы, которые, как я знал, никогда не осуществятся во всем желаемом им объеме, хаотично двигаясь по гостиной с той лихорадочной целеустремленностью, что рождается от скуки и желания нарушить застывший порядок вещей. Я же пытался утопить свои мысли в книге по оккультной истории Древнего Рима. Слова скользили по поверхности сознания, не оставляя следа. Я пытался найти в падении империй параллель с тем, что чувствовал сейчас: как великие идеи размываются и предают сами себя, превращаясь в кровавый фарс. Это было до боли знакомо.

Вспомнилось, как родители позволили Барти приехать к нам на одно из тех, еще «парадных» канунов Рождества. Он тогда с таким холодным, аналитическим интересом разглядывал нашу гостиную, словно музейный экспонат. Ни тени восторга, лишь оценка. Мне тогда показалось, что он понимает. Понимает тесные рамки, в которые нас заключили. Теперь же я не был в этом уверен.

Весь день я чувствовал, как нарастает беспокойство. Оно копилось где-то глубоко внутри, холодным, тяжелым комом. Попытки придать этому дню хоть какую-то легкость лишь подчеркивали пропасть между мной и тем, кем я был раньше. Тот мальчик, наблюдавший за тающими ледяными ангелами в родовом поместье, был бы в ужасе от того, во что мы превратились сейчас.

После ужина, который прошел в том же неестественно тихом пустом зале, я не выдержал. Мне нужно было побыть одному. Осесть. Я сказал не ждать меня и просто пойти в гостиную. Наверное, это прозвучало резко. Но я не мог притворяться. Не мог изображать ту легкость и беспечность, которых не было и в помине.

Я прошелся по пустынным коридорам, залитым лунным светом. Было так тихо, что слышалось биение собственного сердца. Я остановился у огромного окна, глядя на покрытые инеем земли и черный лес на горизонте. Этот мир казался таким застывшим, совершенным и чистым. Таким спокойным. А мы… мы готовились принести в него огонь и разруху. Лорд Волдеморт говорит о порядке. О чистоте. О величии. Но то, что я начал слышать на редких собраниях, к которым нас допускали, в обрывках фраз, в завуалированных отчетах… это не имело ничего общего с порядком. Это был хаос. Бойня. И я, при всей своей преданности идее, чувствовал, как меня от этого тошнит.

Когда я наконец заставил себя спуститься в гостиную, было уже достаточно поздно. Я заметил быстрое движение какого-то ребенка, оставшегося на каникулы с нами, он стремительно вылетел из гостиной в сторону своей спальни, бледный и испуганный. Значит, атмосфера здесь уже была соответствующей. Я свернул за угол и вошел в открытое пространство общей комнаты Слизерина. Воздух был густым от молчаливого неодобрения, словно раскаленным до предела. Барти сидел в кресле, развалившись с видом полной непричастности ко всему происходящему. Весь стол был завален его книгами и свитками — нарочито демонстративный хаос, символ его занятости.

Затем он очень красноречиво посмотрел на меня. Не просто взглянул, а пронзил своим острым, изучающим взглядом, в котором читались и обида, и раздражение, и вопрос. Один единственный, висящий между нами вопрос. И я понял, что сейчас начнется. И не обмен подарками, не планирование побега в Хогсмид [его навязчивая идея, мда]. Начнется еще одна словесная дуэль. Очередной раунд нашего изощренного интеллектуального поединка, где он будет пытаться вернуть меня «в строй», а я буду отчаянно цепляться за остатки того, что когда-то казалось мне правильным.

Я медленно подошел к камину, скинул мантию и бросил ее на соседнее кресло. Пламя отбрасывало длинные, пляшущие тени.

— Ну что, Барти, — начал я, и мой голос прозвучал устало и глухо, — твой юный поклонник в свитере со змеей… Он выжил? Или его уже отправили в лазарет с диагнозом «хроническая несовместимость с твоим настроением»?

Я повернулся к нему, прислонившись спиной к мраморной полке камина. Тепло огня обжигало спину через тонкую ткань рубашки, но внутри оставалось холодно. Все, что я мог сделать, это встретить его взгляд, давая понять, что я здесь, но мои мысли далеко. И они не о Рождестве, и не о побегах из замка. Они о том, что ждет нас за стенами Хогвартса, в том мире, который мы поклялись строить, но который с каждым днем все больше напоминал руины.

— Прости, что заставил ждать, — добавил я, и в моих словах не было ни капли искреннего раскаяния. — У меня… были дела.

Я не уточнял, что эти «дела» заключались в бесцельном блуждании по замку и в попытках заглушить нарастающий крик собственной совести. Он и так все поймет. Он всегда все понимал. В этом и была вся проблема.

Он выпалил это обвинение, и его слова повисли в воздухе, острые и отравленные.

Я же наблюдал, как Барти пытается найти подобающую позу, выпрямляясь на мягком сидении дивана, и это неуклюжее усилие выглядело более искренним, чем все его язвительные тирады. Он всегда был прозрачен в своем желании казаться тем, кем не был, особенно когда речь заходила о чем-то, что он считал уязвимостью.

— Ты прав, — начал я, отводя взгляд к потухающим и вновь появляющимся углям в камине. Работа эльфов, не иначе. — У меня не было дел. Была только тишина. И она становилась все громче. Сможешь это понять?

Я позволил паузе растянуться, давая ему осознать, что это не оправдание, а признание. Горькое и некрасивое.

— Я не хотел портить тебе праздник. Ты придаешь всему этому… антуражу, — я жестом обозначил нашу гостиную, — гораздо больше значения, чем готов в этом признаться. Ты строил планы. Ты пытался создать нечто, отдаленно напоминающее нормальность. А я… я приношу сюда свою тень. И сегодня я просто не смог заставить себя притвориться, что ее нет. Правда, не смог.

Я наконец посмотрел прямо на него, позволяя другу увидеть всю ту усталость, что скопилась за последние месяцы. Ту тяжесть, что легла на плечи с того момента, как мы были приглашены на первую встречу.

— Я видел, как ты смотрел на меня сегодня утром. Я видел это ожидание в твоих глазах, пока читал свою книгу и отмахивался от твоих идей. Ты пытался растормошить что-то во мне, что-то, что, как мы оба чувствуем, безвозвратно уходит. И вместо ответа ты получал лишь молчание. Понимаю, почему это вызывает в тебе такую ярость.

Я медленно прошел вдоль камина, протянув к нему руку, ощутил холод мрамора под пальцами, хотя огонь все еще должен был давать тепло. Возможно, холод исходил изнутри. Мы постепенно превращаемся в лед, словно в обратной съемке тающие фигуры поместью Блэков.

— Ты беспокоишься, что я хочу утопить себя в туалете Миртл? Без тебя? Ты ведь построил версии моего безразличия, одну нелепее другой. Ты правда думаешь, такие мысли приходят в голову тому, кто просто зол или обижен? Я вижу, как ты горишь изнутри, это из-за меня? Я почти физически вижу этот адский огонь, который пожирает тебя самого. И мне от этого так же больно, как если бы я чувствовал жар на собственной коже. — Я продолжал испытующе смотреть в его глаза, зная, что в моих он увидит ту самую пропасть, существование которой так яростно отрицал. — Или хочешь, чтобы я сделал вид, что ничего не происходит? Чтобы мы просто развернули подарки и пошли в твой драгоценный Хогсмид, как будто завтра не наступит тот день, когда нам прикажут не запугивать и провоцировать одногодок, а…

Я замолчал, сжав пальцы на мраморной полке. Слишком много. Сказал уже слишком много. Границы дозволенного были нарушены, и теперь между нами висела тишина, более громкая, чем все его обвинения. Меня немного трясло — я не понимаю, отчего конкретно: страх, совесть, раздражение, напряжение или недосказанность?

— Это делает меня эгоистом? Ты ведь всегда замечаешь трещины и пытаешься их залатать, пока все не рухнуло. Пока с нами ничего не случилось. Но некоторые трещины… они слишком глубоки. И никакой праздник их не скроет. Когда замедленное действо завершится, когда весь наш привычный мир рухнет? — Мой взгляд упал на аккуратно завернутый сверток у его ног. Подарок? — Барти, ты ведь никогда не был для меня потенциальным ночным кошмаром, — произнес я почти шепотом, обращаясь больше к огню, чем к нему. — Ты был… ты есть… единственной причиной, по которой эта трещина еще не разверзлась подо мной полностью.

Я не знал, что еще сказать. Все слова казались пустыми и беспомощными. Я сделал несколько шагов и опустился в кресло напротив него, разделяя теперь не только пространство, но и тяжесть этого молчания. Расслабиться было невозможно. Каждый мускул был напряжен, каждая мысль отзывалась эхом в опустошенной черепной коробке. Я чувствовал, как дрожь, которую я сдерживал все это время, начинает подступать к кончикам пальцев, и сжал их в кулаки, упрятывая в складках мантии.

— Ты помнишь, — начал я снова, голос глухой и безжизненный, — как мы смеялись над твоей идеей сбежать в магловский мир? Как ты строил планы, что будешь жить среди них, пользуясь их примитивной техникой, и они даже не заметят твоего присутствия? Это казалось такой нелепой, но такой чистой фантазией. Побегом в мир, где нет ни чистокровных, ни предателей, ни… Пожирателей.

Я поднял на него взгляд, пытаясь найти в его глазах хоть отголосок той былой легкости.

— А теперь подумай, Барти. Подумай, как мы сможем осуществить твой побег, если с каждым месяцем их численность неоправданно уменьшается? Если газеты пестрят сообщениями о несчастных случаях, о пропавших без вести, о загадочных взрывах в их кварталах? Ты слышишь те же шепотки на собраниях, что и я. Ты видишь эти взгляды, полные ликования и жажды. Это не очищение. Это не построение нового мира. Это бойня. И мы… мы становимся ее частью, методично, дом за домом, улицу за улицей, уничтожая тот самый мир, в который ты когда-то мечтал сбежать.

Мне стало физически плохо. Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза, пытаясь отогнать прочь образы, которые преследовали меня все эти недели. Нечеткие, расплывчатые, но от того не менее жуткие. Ни одного явного факта, ни одного доказательства, но потому и казалось происходящее вокруг самым реальным заговором. И кем мы были в нем? Разменной монетой или тем самым двигателем, что толкает вперед?

— Они говорят о порядке. О великой цели. Но я слышу только треск ломающихся костей и вижу пепел. И этот пепел оседает везде, Барти. Даже здесь. Даже в этой гостиной, в самый канун Рождества. Я его чувствую на своих руках. Он у меня в легких. И я не знаю, как от него избавиться.

Я замолк, окончательно выбившись из сил. Я обнажил перед ним самое дно своей души, ту пропасть, куда боялся заглядывать даже сам. Теперь ему решать, что делать с этим знанием. Отшатнуться, как от прокаженного, или… или попытаться протянуть руку через это море пепла, в котором мы оба медленно тонули. Я сидел, не в силах пошевелиться, ожидая его приговора, его слова, его взгляда — чего угодно, что могло бы либо окончательно добить меня, либо дать призрачный шанс на то, что я в этом кошмаре не один.

Отредактировано Regulus Black (2025-11-12 16:48:54)

Он обрушил на меня этот шквал слов, и каждое из них било точно в цель, оставляя кровоточащие раны. Он сидел, сжавшись на диване, словно в удушливой клетке, его голос дрожал от подавленной ярости и отчаяния, а глаза горели лихорадочным блеском. И впервые за все время я увидел не просто Барти — я увидел его изнутри, не буквально, конечно, а возможно это его душа, искалеченная тем же самым выбором, что и моя, но нашедшая в этом искажении не отвращение, а утешение.

Когда он выдохнул это горькое «Был?», воздух в гостиной стал плотным, густым и едким. Это слово висело между нами, как приговор. Я не мог ответить сразу. Мои собственные слова вернулись ко мне, искаженные его болью, и я понял, какую рану нанес.

Он говорил о побеге чуть ли не сотню раз, о ненависти к этому миру, о готовности сжечь все дотла. И в его словах не было бравады — лишь холодная, отчаянная решимость загнанного в угол зверя. Когда он спросил, предлагаю ли я просто сбежать или пойти к Дамблдору, в его голосе звучала не насмешка, а почти мольба. Он требовал плана, альтернативы, хоть какого-то просвета в кромешной тьме, что нас окружала. Но я молчал, ожидая, пока он не закончил, пока последнее эхо его слов не растворилось в треске камина, наконец-то подававшего признаки жизни. Я смотрел на близкого человека — на сжатые кулаки, на напряженные плечи, на глаза, в которых плескалась вся боль мира, которую он так тщательно скрывал под маской цинизма.

— Нет, — наконец сказал я, и мой голос прозвучал тихо, но четко, перерезая напряженную тишину. — Я не считаю тебя идиотом. Я считаю тебя самым умным человеком, которого я знаю. И именно поэтому мне так страшно. Потому что твой ум, твоя ярость, твоя абсолютная, всепоглощающая преданность… они направлены в ту же пропасть, что и мои сомнения.

Я медленно провел рукой по лицу, ощущая ледяную усталость в каждой клетке. В горле стоял ком, мешающий дышать, а в висках отдавался ровный, навязчивый стук, будто отсчитывающий последние секунды нашего затишья перед настоящей бурей.

— Зачем ты спрашиваешь, что я предлагаю? Знаю, бежать некуда. Мир маглов сжимается с каждым днем, а Дамблдор… — я горько усмехнулся, — я не наивен настолько, чтобы верить в конфеты и прощение. Я не предлагаю сжечь все дотла, потому что не верю, что из этого пепла может вырасти что-то, кроме нового пепла. Ты говоришь о создании нового мира. Но кто мы, Барти? Два семнадцатилетних мальчика, которые еще вчера пытались не подорвать очередной кабинет в идиотских экспериментах? Какой новый мир мы можем построить? Мир, основанный на чем? На страхе? На трупах? На пепле сожженных семей, которые были виноваты лишь в том, что родились не в то время, не в том месте?

Я поднялся с кресла и снова подошел к камину, как будто его угасающее тепло могло дать мне ответы. Пламя отражалось бы в моих глазах, создавая призрачные блики, к счастью, я не могу этого видеть. Каждая тень казалась сейчас зловещей, каждое движение воздуха — шепотом приближающейся беды.

— Ты так просто говоришь, что убьешь сотни людей, если среди них не будет меня или Пандоры... А что, если однажды приказ будет касаться кого-то из нас? Или наших семей? Где проходит твоя грань, за которой необходимость превращается в обыкновенную резню? Я вот не знаю ответов. Я не предлагаю готового решения. Я лишь… я лишь больше не могу делать вид, что не вижу этого вопроса, что я бы мог его игнорировать.

Я обернулся к нему, и в этот момент я чувствовал себя не наследником древнего рода, не Пожирателем Смерти, а просто испуганным ребенком, который ищет руку друга в кромешной тьме. Стены гостиной, обычно такие надежные и знакомые, сейчас казались хлипкими, готовыми рухнуть под тяжестью того, о чем мы говорили. Даже редкие портреты на стенах замерли в неестественной тишине, будто прислушиваясь к нашему разговору.

— А если бы мне приказали разрушить твою жизнь? Или избавиться от собственной семьи? Это… это пугает меня больше. Потому что это не преданность Темному Лорду. Это — самоуничтожение. И я не хочу быть тем, кто его приблизит. Я не хочу умирать, не хочу и лишать жизни кого-либо. — Я посмотрел на тот самый подарок, все еще лежащий нетронутым. Бумага на нем была идеально завернута, без единой морщинки. Он всегда делал все с такой педантичностью, скрывая за внешним порядком внутренний хаос. Эта мысль заставила меня сжаться внутри. — Я не знаю, что мы будем делать завтра. Я не знаю, есть ли выход из этой ловушки, в которую мы сами себя загнали. Но я знаю одно. «Был» — это не то слово, которое я должен был использовать. Ты — единственная причина. Все еще. И если этот мир и вправду нужно сжечь, чтобы построить новый… то, может быть, мы хотя бы должны быть уверены, что не сгорим в этом пламени сами, став просто еще одним уроком для следующих наивных мальчишек, которые решат, что играют в войну.

Я сделал паузу, чувствуя, как дрожь пробегает по моим рукам. Я сжал их в кулаки, стараясь скрыть это предательское движение. Воздух в комнате стал таким тяжелым, что каждый вдох давался с усилием. Но не для Барти, конечно, ему всегда и каждый вдох, перерастающий в трагичность вздоха, давался сложнее чего-либо в мире. Где-то вдали, за стенами замка, должен был идти снег — тихий, безмятежный, настоящий рождественский снег, но здесь, в этой подводной гостиной, время словно остановилось, застыв в ожидании чего-то неотвратимого.

— Мы клялись в верности, но нам не дали метки, — прошептал я, глядя на свое отражение в темном окне. — Им нужно что-то большее, чем наша преданность, наши взгляды и идеалы. Я все еще помню холод пола под коленями и тяжесть его взгляда. Я думал… я действительно думал, что мы становимся частью чего-то великого. Но теперь, когда я слышу, о чем говорят на собраниях, когда я вижу, с каким удовольствием некоторые… — я замолк, не в силах подобрать слова, — я больше не знаю, во что мы ввязались. И я больше не встану перед ними на колени. И тебе не дам этого сделать.

Я повернулся к другу, и в глазах у меня стояла такая тоска, что, казалось, она могла заполнить собой всю комнату.

— Ты хочешь знать мою альтернативу? Ее нет. Есть только выбор — продолжать закрывать глаза и верить, что все это ради великой цели, или… или признать, что мы, возможно, ошиблись. И второй путь страшнее, потому что он означает, что все, во что мы верили, все, ради чего мы пошли на это… было ложью.

Я медленно подошел к Барти и опустился на корточки перед ним, чтобы быть глазами на одном уровне. Это было спонтанно, необдуманно, но сейчас только это и имело значение.

— Я не прошу тебя отречься от всего. Я не могу просить тебя об этом. Но я прошу… я умоляю тебя просто посмотреть на это вместе со мной. Не закрывать глаза. Не оправдывать то, что не имеет оправдания. Если мы должны идти по этому пути, то давай хотя бы будем видеть, куда ступают наши ноги. Давай не будем обманывать себя, что идем по цветущему лугу, когда под ногами у нас проявится кровь.

Мой голос сорвался на последнем слове, и я замолчал, больше не в силах говорить. Я просто смотрел на него, пытаясь найти во взгляде хоть каплю понимания, хоть искру того, что когда-то связывало нас крепче любых клятв и идеологий. От его ответа зависело все — не только наша дружба, но и то, останется ли во мне хоть что-то от того человека, которым я был прежде.

Монолог Барти обрушился на меня, и в какой-то момент я перестал слышать слова — я увидел суть. Увидел человека, готового уничтожить собственный разум, стереть воспоминания, превратить себя в пустую оболочку — лишь бы я был в безопасности. И в этот миг что-то внутри оборвалось. Мое сердце пропустило удар, а по щекам разлился горячий прозрачный румянец, который никто, к счастью, не увидит. Я смотрел на него — на его сжатые пальцы, на отчаянный блеск в глазах, на ту абсолютную, безрассудную преданность, которую я до этого момента не позволял себе рассматривать под таким углом. Это был уже не просто мой лучший друг Барти. Это был человек, чья верность переходила все мыслимые границы. И внезапно я осознал, что отвечаю ему тем же — только сейчас это осознание пришло в новой, тревожной и пьянящей форме.

— Putain de merde... — вырвалось у меня шепотом, прежде чем я смог сформулировать мысль. — Он предлагал себя в жертву. Ради меня. И я… я внезапно понял, что не могу этого допустить. Не потому что это было бы морально неправильно. А потому что мысль о том, чтобы видеть его опустошенным, лишенным его остроумия, его ярости, его самого — была невыносимой. Я бы предпочел смерть. — Mon Dieu, Барти... — вырвалось у меня прежде, чем я осознал, что говорю по-французски. Сердце заколотилось с такой силой, будто пыталось вырваться из груди.

— Хорошо, — произнес я, и голос мой звучал непривычно тихо. — Ты победил. Я сдаюсь.

Я поднялся с корточек и сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Внезапно я заметил то, чего раньше упорно не замечал: как его глаза меняют цвет при разном освещении, как напрягаются уголки губ, когда он пытается скрыть волнение. Это была уже не просто дружеская привязанность. Это стало чем-то гораздо более сложным и пугающим.

— Я не буду больше спорить, — продолжал я, тщательно подбирая слова. — Не буду подвергать тебя опасности своими... сомнениями. — Я провел рукой по волосам, чувствуя, как дрожат пальцы. — Но есть одно условие. Если ты причинишь себе вред... это будет равносильно тому, что ты причинишь его мне. Понимаешь? Мы в одной команде. Мы преследуем один и тот же снитч. И если ты сорвешься с метлы... — я сделал паузу, переводя дыхание, — я последую за тобой. Без колебаний. — Я посмотрел ему прямо в глаза, позволяя увидеть не только решимость, но и нечто более уязвимое.
 
Моя рука сама потянулась к нему, и я легонько ткнул пальцем в его грудь, в то место, где должно биться сердце. Прикосновение было мгновенным, но от него по всему телу разбежались странные мурашки.

— Так что оставь свои безумные планы с Обливейтом. — Голос сорвался на последнем слове. — Они теперь под запретом. Как и любые разговоры о... о самопожертвовании.

Я отошел обратно к камину, чтобы скрыть охватившее меня смятение, но при этом даже не взял его подарок. Их принято вручать в руки, а не подбирать. Если уж хочет следовать никому ненужным праздничным традициям — пусть следует по всей полноте своего желания. Я едва заметно усмехнулся. Потому что, кажется, наконец понял, что некоторые вещи... гораздо ценнее любых идеологий. Оставляя парня позади, я направился в спальню, чтобы передать ему свой презент. Взяв его в руки, я на мгновение завис, непроизвольно вспоминая о его руках — тех самых руках, что только что с такой силой сжимали мое плечо. И внезапно поймал себя на мысли, что никогда не обращал на это внимания, а ведь тактильность Барти для меня всегда была приятной и допустимой нормой, чего не скажешь о посторонних людях. Я ведь и сам к нему тянулся в ответ, пусть и более отстраненно.

Вернувшись в гостиную, уже спокойный и беспечный, протянул ему куда более скромно завернутый сверток и улыбаясь смотрел на Барти, стараясь, чтобы наши пальцы по возможности не соприкоснулись. Мысль о случайном касании сейчас была невыносима — будто малейшая искра могла поджечь порох, в существовании которого я даже не был готов признаться. Я смотрел куда-то в область его плеча, на складку одежды, на любую точку, кроме его глаз. Его взгляд всегда был слишком проницательным, слишком прямым, а сейчас, после всего сказанного, он, наверное, видел меня насквозь, видел эту новую, нелепую и неуместную дрожь, пробежавшую по моей коже.

Обливейт. Эта мысль все еще горела в моем сознании, как раскаленный уголь. Никто и никогда... Никто в моей жизни — ни семья, ни предполагаемые союзники — не ставил мое благополучие настолько высоко. Это была преданность, переходящая все границы разума, жертвенность, граничащая с безумием. И это безумие вдруг показалось мне единственно здравым смыслом в этом искаженном мире. И самым пугающим было то, что я понял: я действительно отвечаю ему тем же. Просто раньше это было спокойной, братской уверенностью. А теперь... теперь это было каким-то иным, трепетным и пугающим.

— Некоторые вещи... гораздо ценнее любых идеологий. С Рождеством. — Несколько сухо произнес я, чувствуя как ком в горле снова стягивается.

Я тут же пожалел о своих словах. Они висели между нами, слишком откровенные, слишком многозначительные. Какие вещи? — должен был он спросить. Нашу дружбу? — это было бы безопасно. Но я боялся, что в моем голосе он услышит нечто большее. И еще больше я боялся, что он этого не услышит.

Я рискнул мельком взглянуть на него. Он, казалось бы, следил за моей реакцией с тем напряженным, хищным вниманием, с которым всегда ждал одобрения своих самых безумных теорий. Надеюсь, это моя мнительность сыграла злую шутку, а его глаза сейчас же перестанут фокусироваться на мне... Было что-то хрупкое, почти неуверенное в этом страхе — страхе разочаровать его, увидеть в его глазах угасающий блеск вместо того хищного восторга, которым он всегда встречал мои слова.

— Откроешь? Я сделал его на заказ, — сказал я, и это было самым глупым, что можно было сказать из всех возможных вариантов. Они [слова] не передавали и сотой доли того, что бушевало у меня внутри — этой смеси из благодарности, трепета, страха и чего-то теплого, разливающегося по груди. Я следил за его руками, почти чувствуя шершавость той упаковки, что скрывала содержимое. Это был якорь. Предмет, который я мог передать ему, пока мой внутренний мир переворачивался с ног на голову. — Не кольцо, конечно, но действие сильнее чем у твоих, — я кивнул на его подарок.

Мне вдруг до смерти захотелось знать, понравится ли он ему. Не просто понравится, а вызовет ли тот же сокрушительный восторг, то же чувство, что тебя видят и понимают с полуслова. Я никогда не задумывался об этом с такой болезненной интенсивностью.

Пока его пальцы, быстрые и точные, разрывали упаковку, я отвернулся и сделал вид, что снова изучаю огонь в камине. Но все мое существо было приковано к нему — к шелесту бумаги, к его дыханию, к малейшему звуку, который он мог издать. Я слышал, как он замер.

Я подарил ему часы. Не простые, а специально заказанные у мастера. Они были серебряными, с темно-зеленым циферблатом, на котором вместо цифр были выгравированы древние руны, обозначающие не часы, а фазы луны и положение планет. Защитный амулет, замаскированный под изящный аксессуар. Нечто, что могло бы, возможно, отвести нечаянное проклятие или ослабить удар. Я потратил на это полгода сбережений и все свое знание древних защит, чтобы описать в заказе все необходимые способы обезопасить лучшего друга.

Тишина затянулась. Слишком долго.

— Это... чтобы ты не опаздывал, — пробормотал я в камин, чувствуя, как отвратительно глупо это звучит. — И... там есть несколько защитных свойств. Не сильных, не таких, как... но на всякий случай.

— Sei tutto per me. — Для меня его слова прозвучали с той самой вызывающей ухмылочкой, с которой он всегда дразнил меня за мои французские восклицания. Барти лучше кого-либо знал, как сильно меня раздражает не понимать, о чем он говорит. И каждый раз поступал так, игнорируя мое недовольное лицо. Наверное, это была просто насмешка. Очередная колкость. Но что-то в его голосе, какая-то хрупкая нотка, заставила мое сердце на мгновение замереть. Я отбросил эту мысль. Конечно, это была просто шутка. И тем не менее, я в привычной манере нахмурился, чуть сведя брови.

Он протянул руку, и я взял часы. Металл был холодным, как и мои пальцы. Пришлось подвинуться ближе к другу по дивану, коленями почти касаясь его коленей. Гостиная была погружена в полумрак, освещенная лишь заново разгорающимся камином, и в этом потустороннем мягком свете его кожа казалась еще теплее, почти сияющей. Воздух был густым от паутины невысказанных слов и напряжения, которое, казалось, вибрировало между нами с почти осязаемой силой.

Я сосредоточился на ремешке, отстегнул пряжку. Это простое механическое действие стало вдруг невероятно сложным. Мне пришлось взять его руку в свою, чтобы помочь с часами. Его запястье было узким, костистым, кожа — удивительно гладкой и живой под моими прикосновениями. Я почувствовал слабый, ровный пульс, бьющийся где-то глубоко, и этот ритм странно успокаивал, даже несмотря на то, что мое собственное сердце колотилось где-то в горле. Мои холодные пальцы должны были показаться ему ледяными, но не последовало никакого отдергивания, никакого движения. Просто неподвижное ожидание, и эта абсолютная готовность принять мой холод была почти оглушительной. В этом молчании было что-то большее, чем просто терпение; в нем была та самая преданность, о которой я думал ранее, но теперь она выражалась не в словах, а в позволении прикоснуться к себе, в принятии.

Я продел ремешок через пряжку не без трудностей, пальцы слегка дрожали, скользя по теплой коже его внутренней стороны запястья. Это было до смешного интимно — этот простой бытовой жест, застегивание часов. В другом мире, в другой жизни, это могло бы быть чем-то обыденным. Но не здесь. Не сейчас. Не между нами. Я ловил себя на том, что задерживаю дыхание, стараясь, чтобы мои прикосновения были легкими, точными, не нарушающими хрупкую тишину, что повисла между нами, густую, как смола. Я видел каждую деталь так близко: тонкую сеть прожилок под кожей, форму его костяшек, крошечную родинку чуть ниже основания большого пальца — мельчайшие детали, складывающиеся в портрет человека, который стал для меня всей вселенной в этот момент. Я застегнул ремешок, убедился, что он не слишком тугой, и мои пальцы на мгновение — всего на мгновение — легли поверх его запястья, ощущая двойное тепло: его кожи и только что надетого металла, который уже начинал перенимать жар его тела. Это было почти как печать. Как клеймо. Как молчаливая клятва.

— Готово, — я произнес тише, чем планировал, и отпустил его руку. Звук моего голоса показался грубым вторжением в эту хрустальную тишину.

Мои пальцы тут же ощутили пустоту и холод, резкий контраст с тем теплом, что они только что держали. Я отодвинулся, чтобы снова оказаться на своем месте, пытаясь вернуть себе хоть каплю дистанции, но образ его руки, доверчиво лежавшей в моей, и контраст наших температур — его жизненного тепла и моего холода — остались со мной, как отпечаток, скорее как шрам. Я сжал свои похолодевшие пальцы в кулак, пытаясь сохранить это призрачное ощущение, этот мимолетный след его присутствия.

И тогда, словно стремясь заполнить эту внезапную пустоту, эту пропасть, что снова начала разверзаться между нами, был вручен мне подарок. Не просто лежащий где-то, а переданный в руки — так было правильно. Две изящные змейки, сплетенные металлом в подвески, лежали передо мной, словно замершие в серебристом танце. Я взял футляр и положил его между нами на пустующее сиденье, холодок металла украшения снова коснулся моих пальцев, но на этот раз он был иным — не пустым, а заряженным скрытым смыслом. И мой мозг, привыкший анализировать каждую деталь, выискивать подвох и двойное дно, тут же наткнулся на первое несоответствие. Почему две? Разве магия такой связи, о которой сейчас Барти говорил, не подразумевала, что у каждого из нас будет по одной? Мысль о том, что вторая предназначалась не ему, была крошечным, холодным уколом где-то глубоко внутри, уколом страха, что я снова что-то неправильно понял.

Из его уст следовали слова, лихорадочно быстрые, сбивчивые. Я слушал, загипнотизированный не столько смыслом, сколько самой энергией, вложенной в каждое слово. Протеевы чары. Разорвешь цепочку — сломается и вторая? Отслеживающие чары. Звучало о магии с тем же огнем, с каким когда-то говорилось о великих идеалах.

А потом прозвучало это. Слово, которое резануло слух и заставило все внутри меня сжаться в ледяной ком.
«...человек, которому ты отдашь вторую змейку...»
«...вам придется самостоятельно придумать...»

Вам. Не нам. Выглядел он, да и говорил, так, будто уже смирившись с тем, что эта вторая подвеска предназначена не тому, кто ее создал. Будто он просто технический создатель, вручающий мне инструмент, который я потом передам кому-то более... подходящему. Эта мысль, эта добровольная самоустраненность, была хуже любой насмешки. Она была отречением.

— Барти, — я перебил, и в голосе прозвучала злая резкость, ледяная острастка, рожденная от внезапной боли. Последовало мгновенное молчание, и во взгляде, застывшем на мне, читалась внезапная неуверенность, знакомые огоньки паники. Но на этот раз я не мог позволить этому страху взять верх. Ему нужно было понять.

Я взял одну из змеек. Она была удивительно теплой в ладони, почти как его кожа всего несколько минут назад. Я сжал ее, чувствуя, как гладкий металл впивается в ладонь.

— Значит, — я хмурился, глядя на его руку, на то самое запястье, где теперь тикали его часы, — если я сделаю так... то твоя подвеска сейчас нагреется? Это действует в обе стороны?

Дыхание стало чаще. Я не отпускал свою часть его подарка, передавая это немое сообщение, это прикосновение на расстоянии. Сообщение, которое, как я теперь понимал, он, возможно, даже не рассчитывал бы получить, считая себя кем для меня?

— Нам не придется ничего придумывать, — сказал я тихо, и наконец посмотрел ему в глаза, позволяя увидеть укор, смешанный с чем-то неизмеримо более мягким. — Понял? Никаких «вам». Никаких других «людей». Потому что я никому не отдам вторую подвеску. Никогда. Разве это не очевидно?

Я видел, как эти слова, медленные и тяжелые, как свинец, доходят до него. Как его взгляд меняется, приводя к пониманию, которое размывало все тревоги, как солнечный луч размывает утренний туман. Разжав пальцы, медленно, уже без дрожи — с той самой холодной уверенностью, что рождается из принятия неизбежного, — протянул руку к футляру, где лежала вторая цепочка.

Я тихо вздохнул, не представляя, как раньше не обращал нужного внимания на удивительного человека, настолько противоречивого, глубокого и бесконечно красивого, как игнорировал собственную привязанность и необходимость быть рядом, слушать и влезать в разного рода авантюры, едва заметив блеск в хитрых глазах. Осторожно взял вторую цепочку, и на этот раз мои движения были уверенными, точными, как будто всего несколько минут назад я уже проходил этот ритуал. Это было тем же самым, но и совершенно иным. Я встал и обогнул его, подойдя со спины и чувствуя, как он замирает, когда мои пальцы снова коснулись его кожи у затылка. Они все еще были холодными, но теперь этот холод был не просто физическим ощущением, а частью тихого решения, обетом, данным самому себе в молчаливой атмосфере гостиной. Я застегнул крошечный замок, металл, скорее всего, постепенно согревался от тепла его тела, впитывая жизненную силу.

— Вот, — я отошел на шаг, чтобы посмотреть на него еще раз со спины. На мои глаза падало зримое, осязаемое доказательство связи, которую он сам создал и которую я теперь, вопреки его странной слепоте, его неверию в собственное право на это, закреплял за ним. — Теперь мы на связи. Только мы. Понятно?

Я не улыбался. Мое выражение лица было серьезным, почти строгим. Это было важно. Это было необходимо. Чтобы он понял. Чтобы он наконец увидел и принял ту простую истину.

— Это самый лучший подарок, который у меня когда-либо был, — я сказал, и на этот раз в моем голосе прозвучала не буря чувств, а тихая, непреложная уверенность, выкованная из холода моих рук и тепла его кожи, из страха потерять его и решимости никогда этого не допустить. В этом Рождестве было осознание, что все проблемы, которые были или будут случатся с нами впредь, теперь разделены на двоих. И в этом понимании, в этой тихой капитуляции, была наша общая победа и наше общее поражение. Мы выбрали друг друга. И в нашем мире это было страшнее и прекраснее любой клятвы. Но стоило попробовать дать еще одно обещание... — Барти, давай договоримся: это последнее чертово Рождество, которое мы с тобой будем праздновать. Я не против дарить тебе бессмысленные украшения, колечки и артефакты даже без повода, но вот это все, — я жестом обвел украшения и мишуру, — я с детства не переношу.

Я видел, как он почти буквально проглотил очевидно колкую реплику, и вместо этого выдал что-то неуверенно-логичное. Это было так непохоже на него — эта сдержанность, это напряжение в плечах. Он ненавидел тупые вопросы, сколько я его знал, но мой вопрос был не просто глупым. Он был проверкой. Проверкой связи, которую он создал, и границ, которые он сам же и устанавливал.

— Да, это, вроде как, логично... их же две.

Его слова повисли в воздухе, и я почувствовал, как что-то во мне сжимается. Он не понял. Не понял, что мое «никому не отдам» было не отказом от его дара, а его принятием. Принятием его самого. Он словно видел в этом обиду, а не признание. Всегда так. Он строил лабиринты из своих мыслей и удивлялся, когда кто-то в них терялся.

А потом до него дошло. Я увидел, как волна понимания накатила на Барти, смывая маску растерянности. Его пальцы потянулись к металлу на его шее, и после он сделал шаг вперед, уничтожая дистанцию, которая всегда была для нас условностью. Его близость обожгла сильнее, чем любое заклинание. Он поправил мой воротник, его пальцы скользнули по коже у шеи, застегивая цепочку. Прикосновение было быстрым, деловым, но от него по всему моему телу разбежались мурашки. Если бы он хоть что-то произнес в тот момент, я едва бы расслышал его слова. Постепенно кровь перестала стучать так сильно у висков. Он стоял все так же близко.

Слова о маглах, оборотнях лились стремительным, беспорядочным потоком, и для моего слуха они всегда были чем-то большим, чем просто информация. Это был хаос, который я научился читать, как астроном читает звезды — выискивая закономерности в кажущемся беспорядке. Каждое его слово, каждая интонация были частью сложной карты его внутреннего мира, и я слушал, завороженный самим процессом, этим шумным, неудержимым извержением мысли. В его голосе всегда была энергия расщепляющегося заклинания — непредсказуемая, ослепительная и чуть опасная.

А потом, среди этого потока, прозвучала та фраза. Отточенная, как и все его колкости, но с иным, скрытым лезвием.

«...все еще не понимаю, почему за тобой не бегает половина Хогвартса, упускают столько подарков. Серьезно, ни будь мы друзьями, я бы заебал тебя приглашениями на свидания...»

Подарки. Слова ударили с точностью выверенного проклятия. Они повисли в воздухе тяжелыми, беззвучными гильотинами. Внезапно я увидел не себя, а тень — призрака по имени Блэк, чья ценность измерялась толщиной кошелька и громкостью фамилии. Это был старый, знакомый привкус — медный, как кровь на языке, — осознание, что ты не более чем титул в роскошной оправе. И теперь, казалось, этот же самый яд просочился и в наше пространство, отравив его. Боль, что сжала сердце, была острой и физической, будто в груди внезапно образовалась пустота, вымороженная до абсолютного нуля.

Но сквозь этот ледяной ожог пробился иной импульс — теплый и упрямый, как первый росток сквозь асфальт. Обещание. То самое, что было дано до всяких подарков, в ту хрупкую минуту, когда между нами оставались лишь голые истины. Оно отозвалось внутри тихим, но неумолимым эхом, заглушая шепот старых ран. Наша дружба никогда не была сделкой. Она была молчаливым договором двух одиноких душ в огромном, враждебном мире. И сейчас, глядя на него, я чувствовал, как эта связь становится иной — более плотной, более настоящей, как будто невидимые нити, что всегда связывали нас, вдруг сплелись в прочный канат. Моя привязанность к нему перестала быть просто фактом; она стала осознанным выбором, сделанным не рассудком, а чем-то более глубоким. Приглашениями на свидания? Во множественном числе?

Его следующий вопрос — «Ты в порядке?» — прозвучал как щелчок, выводящий из оцепенения. В его голосе читалось нечто, заставившее мою руку подняться почти без моего ведома. Мои пальцы легли поверх его, прижимая их к металлу подвески. Контраст был поразительным: холод металла против тепла его кожи, которое жгло меня, как открытое пламя. Под моей ладонью я почувствовал отзвук его жизни — бешеный, трепетный ритм, стучавший в такт моему собственному хаосу. Этот пульс был единственной реальностью в критически расплывшемся мире.

— Нет, — прозвучал мой голос, и он был грубым от сдерживаемой бури. — Ты не сделал ничего не так. И не оставляй меня в покое. Никогда.

В его глазах я увидел не панику, а молчаливое вопрошание, словно он не понимал, что сейчас происходит, но и остановить не пытался. Он был похож на человека, пытающегося прочитать древние руны, смысл которых безжалостно ускользает.

— Просто я... — я замолк, ища слова, которые были бы подобны щиту, способному защитить эту новую истину. — Просто я наконец понял кое-что. Не о Пожирателях. Не о предстоящих переворотах. — Мой взгляд упал на точку соприкосновения наших рук. — О нас.

Мой большой палец сам провел по его костяшкам. Это было легкое движение, но оно отозвалось во мне гулом, подобным колокольному звону, разнесшемуся по пустому собору. В этом прикосновении было больше откровения, чем в тысяче произнесенных слов.

— Эти подвески... они не о слежке, — прошептал я, глядя в пространство между нами. — Они о том, чтобы не потеряться. Даже когда все вокруг рушится. Особенно тогда.

Острая тревога смягчилась, уступив место чему-то глубокому и безмолвному. Это была не уверенность, а скорее тихая готовность принять то, что последует дальше. И тогда это желание накатило на меня — не внезапным порывом, а как медленный, неумолимый прилив. Оно родилось не в голове, а где-то в глубине, под грудной клеткой, как тихое землетрясение, меняющее ландшафт души. Оно было тише мысли и сильнее любого довода. Расстояние между нами внезапно показалось не физическим промежутком, а абсурдной условностью, вызовом, который необходимо было нарушить.

Мое дыхание застряло в горле. Весь мир сузился до его лица, до родинок, рассыпанных по светлой коже, как звездная сыпь, до его губ, которые были всего в дюйме от моих. Это не было желанием обладания. Это было желанием единства. Желанием стереть последнюю грань, чтобы наша связь стала абсолютной, чтобы пульс, что я чувствовал под пальцами, стал и моим собственным.

Я не поцеловал его. Вместо этого я наклонился и коснулся его лба своим. Это было похоже на причастие. На молчаливую клятву, скрепленную не словами, а дыханием. Я закрыл глаза, и в темноте за веками существовал только этот контакт — твердая кость, теплая кожа, тишина, в которой наши сердца выстукивали один общий, безумный ритм.

— Никогда, — прошептал я снова, вкладывая в это слово все, что не мог выразить иначе. Но в тишине это прозвучало громче любого признания.

Слова Барти обрушились на меня как ураган, вырывающий с корнем все на своем пути. «Ты, блять, издеваешься?» — этот первый выкрик прозвучал не как вопрос, а как физический удар под дых, заставивший меня внутренне согнуться от внезапной, дикой боли. Воздух словно вырвали из легких, и я стоял, парализованный, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук, пока он продолжал говорить, а каждое его слово вонзалось в самое незащищенное место моей души, разрывая на куски ту хрупкую, только что родившуюся надежду, что я осмелился перед ним обнажить.

Это было похоже на кошмар, на самое страшное из моих ночных видений, ставшее явью. Я открыл перед ним свою грудь, указал путь на бьющееся, уязвимое сердце, а он смотрел на него с таким отвращением, с таким леденящим душу презрением, что мне захотелось кричать, но крик застрял где-то глубоко в горле, превратившись в беззвучный спазм. Он не просто не принял мои чувства — он растоптал с особой жестокостью их, вывернул наизнанку и швырнул мне в лицо, как какую-то грязь. В его глазах, обычно таких живых и острых, теперь плясали чертики ярости и чего-то еще, чего я не мог распознать, но что пугало меня до потери пульса.

И тогда, сквозь этот оглушающий гнев, до меня начали доноситься другие его слова, те, что вонзились глубже любого ножа, любого проклятия, что я когда-либо слышал.

— Что ты о нас понял?

Я не могу выдавить из себя ни слова. Лишь мысленно давился рвущимся криком: «То, что ты — конченный мудак! А я — полный придурок! Худшая из возможных комбинаций.» Но этого казалось мало, оглушенный собственными эмоциями, я не мог расслышать все, сказанное им. Мир вокруг поплыл, закружился в вихре отчаяния.

— Ты сам все рушишь, а потом я исправляю твое дерьмо и беру вину на себя, а ты делаешь вид, что так и должно быть.

Эти слова обрушили на меня всю тяжесть чудовищного осознания. Выходило, что наша дружба все эти годы, проведенные бок о бок, все те моменты тихого понимания, все поддержки и совместные побеги от реальности — для него были лишь цепью унизительных, отвратительных обязанностей. Я был не другом, не близким человеком. Я был обузой. Вечной проблемой, вечным «дерьмом», которое нужно было вечно подчищать, чтобы не волняло. Каждое его «исправление» было не помощью, не проявлением заботы, а молчаливым, ежедневным упреком. Каждая вина, которую он брал на себя, — лишь напоминанием о моей собственной несостоятельности, о моей фундаментальной ущербности.

Когда его пальцы впились в мой подбородок, я не почувствовал физической боли — лишь всепоглощающий, сжигающий дотла стыд. Он тряс меня, требуя ответа, требуя какой-то недоступной моему пониманию конкретики, и в его глазах бушевала настоящая буря, но я видел лишь одно — бездонное, непреодолимое отвращение к той слабости, к той жалкой потребности в близости, что я посмел перед ним проявить. Я был для него испорченной вещью, которую нужно встряхнуть, чтобы заставить работать правильно. Не ценнее старого сломанного магловского радио.

— Что мне еще сделать? Убить всех? Спрыгнуть с башни? — его голос сорвался на почти истеричной ноте, и в этом отчаянии была такая бездонная, первобытная боль, что моя собственная ярость на мгновение отступила, сменившись леденящим, пронизывающим до костей ужасом. Он действительно верил. Верил, что должен доходить до такой цены, до такого края, чтобы просто достучаться до меня, чтобы получить от меня какую-то крупицу искренности. Я довел его до этого. Своим молчанием, своей скрытностью, всей своей сущностью я загнал его в угол, из которого он не видел иного выхода, кроме как предлагать свою жизнь в качестве последнего аргумента.

И в этот миг кромешного ужаса, подобно призраку из самого темного уголка памяти, передо мной возникло другое воспоминание. Мне было, наверное, лет десять. Мы были в поместье Блэков, на одном из тех бесконечных, душных семейных приемов. Я, пытаясь подражать Сириусу, который тогда еще не никуда не сбежал, взобрался на мраморные перила главной лестницы, желая продемонстрировать отчаянную храбрость, которой у меня не было и в помине. Я поскользнулся. Это был не падение — это было нелепое, унизительное сползание вниз с громким шумом, в процессе которого я порвал дорогую портьеру и приземлился прямо к ногам Беллатрикс.

Она не стала меня поднимать. Она просто смотрела сверху вниз, и в ее глазах светилось леденящее душу удовольствие.

— Ну конечно, Регулус, — прозвучал ее гладкий, ядовитый голос, разносившийся по всему залу. — Всегда ты все портишь. Даже падать красиво не научился. Настоящий Блэк должен падать с достоинством, если уж падает. — Она медленно обошла меня вокруг, пока я, красный от стыда, пытался подняться. — Ничего, — добавила она, и ее улыбка была острее бритвы. — Может, когда-нибудь из тебя получится что-то путное. Но вряд ли.

Тот стыд казался мне абсолютным. Он жёг меня изнутри неделями. Я думал, что это худшее, что я когда-либо чувствовал — это пожирающее унижение от того, что тебя видят таким жалким, таким ни на что не способным. Это воспоминание было моим личным кошмаром, эталоном позора все эти годы. Но сейчас, стоя перед Барти, слушая его слова, я понимал, что тогда я был ребенком. Тот стыд был ничтожным, почти невинным щелчком по носу по сравнению с тем, что я чувствовал сейчас.

Беллатрикс видела мою внешнюю детскую неуклюжесть. Барти же видел меня всего — всю мою душу, все мои самые постыдные, самые слабые места, и его отвращение было в тысячу раз страшнее, потому что исходило от того, чье мнение для меня значило всё. Это был не просто стыд. Это было полное уничтожение.

В этот миг что-то во мне перегрелось, напряглось до предела и лопнуло. Это не было пониманием, не было озарением. Это был слепой, яростный взрыв, сметающий все на своем пути. Взрыв, после которого не осталось ничего, кроме обугленных руин и звенящей пустоты. Я с силой, какой у меня не было, кажется, никогда прежде, отдернул его руку. Мое собственное прикосновение к нему было ледяным, как прикосновение мертвеца.

— Довольно, — зло прорычал я, и голос мой звучал чужим, низким и дребезжащим, будто из глубины могилы. — Довольно! Ты прав. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Все, что имею неосторожность полюбить. Нашу дружбу я разрушил в первую очередь. Разве не этого ты ждешь? Моего полного и безоговорочного признания в собственной ничтожности?

Я сделал шаг вперед, заставляя его инстинктивно отступить, и в этот момент меня вообще не волновали какие-либо перемены на его лице, в его взгляде, жестах — было поздно. Слишком поздно. Внутри меня пылал пожар, выжигающий все остатки надежды, все остатки того человека, которым я был всего минуту назад.

— Ты хочешь знать, что ты должен сделать? — прошипел я, не хуже змеи на моей шее, и мой голос сорвался, превратившись в хриплый, полный горькой горечи шепот. — Ничего. Абсолютно ничего. Потому что я не стою ни одной твоей жертвы. Ни одной исправленной ошибки. Ни одной капли пролитой из-за меня крови. Я вижу это теперь с пугающей, абсолютной ясностью. Я освобождаю тебя от этой обязанности. От этой обузы. И от себя тоже!!!

В этот самый момент, когда произнесенные слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман, медленно отравляющий саму суть происходящего, скрипнула дверь. Звук этот был подобен последнему вздоху умирающего — тихий, жалобный, полный безысходности. На пороге гостиной, бледный и испуганный, застыл тот самый второкурсник в своем нелепом рождественском свитере. Его сонное, растерянное лицо, обрамленное мягкими завитками темных волн, было обращено к нам, словно он случайно подглядел нечто потаенное, не предназначенное для чужих глаз.

У него был призрачный шанс бежать. Бежать так быстро и так яростно, словно на кону стояла его собственная жизнь, но дети так чертовски глупы и наивны, не лучше меня в свои десять лет, когда я верил, что могу устоять на мраморных перилах. Как в детстве, так и сейчас — мы все остаемся теми же глупыми детьми, только одни прячут свою глупость под маской холодности, а другие — под маской бравады. Может, я все еще тот самый ребенок, только не его светлая, наивная сторона, а другая — черная, как ночь, как бездонный колодец, в который можно падать вечность, так и не достигнув дна.

В его широко раскрытых глазах читался вопрос, который он не успел задать, и упрек, который не успел высказать. Он был похож на молодого оленя, застигнутого врасплох светом фар, — прекрасного в своей хрупкости и обреченного на гибель. И я, как тот самый охотник, уже натянул тетиву, уже выпустил стрелу, и теперь оставалось лишь наблюдать, как она вонзается в невинную плоть. Этот миг растянулся в вечность, наполненную грохотом моего собственного сердца, бьющегося в такт приближающемуся краху. Я медленно поворачивал голову в его сторону и видел, как дрожит его нижняя губа в нерешимости, как белеют костяшки пальцев, сжимающих край двери. Он был живым воплощением всего, что я ненавидел в себе, — этой детской веры в то, что мир может быть справедливым, что зло всегда наказывается, а добро торжествует.

— П-простите... — его тонкий, дрожащий голосок прозвучал так жалко и неуместно. — Можно потише? Я пытаюсь спать...

Этот писк, эта просьба о каком-то дурацком, обыденном покое, в то время как мой собственный внутренний мир превращался в кромешный ад, в абсолютный хаос, стала той самой последней каплей, что переполнила чашу моего терпения. Вся ярость, все отчаяние, вся накопившаяся за годы боль, все унижение, что я только что испытал, — все это слилось в единый, слепой, бессмысленный порыв. Ему нужен был выход. Любой выход. Мне предстояло разбить веру, как когда-то разбили мою.

Воздух сгустился, стал тягучим и сладковатым, как испорченный мед. Каждая молекула кричала о надвигающейся беде, но он, как и я когда-то, не слышал этих предостережений. Дети никогда не слышат их — они слишком заняты своими мечтами, своими иллюзиями. А потом приходит кто-то вроде меня и грубой рукой обрывает эти тонкие нити надежды, оставляя после себя лишь горький осадок разочарования и страх.

Я не думал. Не видел. Не слышал. Я просто рванулся вперед, и моя рука сама, помимо моей воли, выхватила палочку Барти из его руки.

— ЗАТКНИСЬ! — заревел я, и это был нечеловеческий звук, рожденный на стыке ярости, ненависти к самому себе и всепоглощающего отчаяния.

Яркая, ослепительная вспышка ударила в грудь второкурсника. Он отлетел назад беззвучно, как тряпичная кукла, и рухнул на каменный пол, неподвижный. Лишь краем сознания с отметил, что вспышка не была зеленой.

В наступившей тишине было слышно только мое тяжелое, свистящее дыхание. Я стоял, сжимая в дрожащей ладони палочку, и смотрел на распростертое тело. Смотрел и не видел. Внутри была только пустота. Глубокая, холодная, безразличная пустота. Затем пальцы сами разжались, и палочка с глухим, зловещим стуком упала на пол.

И я стал этим «кем-то». Я стал тем, кого так боялся, тем, кем становилась Беллатрикс в моих детских кошмарах. Разница лишь в том, что ее жестокость была холодной и расчетливой, а моя — горячей, безумной, рожденной из боли, которую я не в силах был больше носить в себе. Я не просто наказывал его за нарушение тишины — я вымещал на нем всю свою ярость, все свое отчаяние, всю ту любовь, что превратилась в яд.

И когда мой крик — этот дикий, нечеловеческий вопль — вырвался наружу, я почувствовал не торжество, а лишь леденящую пустоту. Пустоту, в которой не осталось ничего — ни надежды, ни веры, ни даже боли. Лишь холодное, безразличное эхо в глубине души, повторяющее: «Ты стал тем, кого боялся больше всего. Ты стал одним из них».

Я не смотрел на Барти. Я не мог. Не смел. Вся моя душа, все мое существо сжалось в комок ледяного стыда и боли. Я просто, шатаясь, как раненый зверь, повернулся и побрел прочь, оставляя за спиной руины всего, что еще недавно имело для меня хоть какой-то смысл.

Сердце было не просто ранено. Оно было разбито вдребезги, растоптано, обращено в пыль. И вместе с ним разбивалась последняя, глупая, наивная надежда на то, что для таких, как я, возможно что-то большее, чем холодный, неумолимый долг. Чувства... они были запретной, опасной территорией, ведущей прямиком к такому позору, к такой сокрушительной боли. Я поставил на них крест. Отныне во мне не будет ничего, кроме обязанностей перед семьей, кроме маски безупречного наследника. И ледяного, безмолвного одиночества, которое я так безоговорочно и так страшно заслужил.

Отредактировано Regulus Black (2025-11-18 17:31:09)

Я замер у двери, спиной к хаосу, что сам же и создал. Но это была лишь иллюзия бегства. Каждый мускул моего тела был натянут струной, готовой лопнуть от напряжения. Ярость — не слепая, а зрячая, холодная и всевидящая, как взгляд древнего демона, — поднималась из самых глубин, из той бездны, что я в себе выкопал. Она была тяжелой, как расплавленный свинец, и я чувствовал, как она заполняет мои вены, вытесняя все остальное — боль, стыд, отчаяние. Эта ярость была живым существом, тенью, приросшей к позвоночнику, и ее шепот заглушал все остальные звуки.

Ярость на этого ничтожного червя, этого второкурсника, чье жалкое существование пересеклось с моим в самый неподходящий момент и стало искрой, брошенной в бочку с порохом. Ярость на Барти… О, на Барти она была особенной. Она была острой, как отточенный клинок, и горькой, как полынь. Он осмелился отвергнуть меня. Отшвырнуть мои чувства, как сор, а теперь… теперь он снова здесь, в своей роли спасителя, того, кто приходит на помощь беспомощному, неспособному справиться со своими же демонами. «Исправляю твое дерьмо». Да. Именно так он это и видит. И самое ужасное, что он был прав. Я был этим дерьмом. Я был хаосом, который требовал упорядочивания, проблемой, ждущей решения. Всегда ли так было?

И больше всего — ярость на себя. На ту часть меня, что все еще цеплялась за призрачную надежду. На слабость, что позволила этим чувствам прорасти сквозь толщу льда. На наивность, с которой я поверил, что могу быть чем-то большим, чем просто наследником древнего имени, пешкой в чьей-то великой игре. Эта ярость была направлена внутрь, и она выжигала остатки того человека, которым я был когда-то.

И тогда, сквозь кровавую пелену гнева, как призрак из забытого прошлого, возникло воспоминание. Четырнадцать лет. Астрономическая башня. Воздух был холодным и разреженным, пах звездной пылью и озоном. Пандора. Ее волосы, цвета лунного света, развевались на ветру, словно серебряное знамя. Ее глаза, широкие и ясные, смотрели на меня с теплой, дружеской нежностью, и в тот миг мне показалось, что я вижу в них отражение чего-то большего. Одурманенный близостью, лунным светом и трепетом, что поднимался из глубины души, я наклонился и коснулся ее губ.

Это было мимолетное, невесомое прикосновение, длившееся короче удара сердца. Миг, когда вселенная сжалась до точки соприкосновения.

А потом она отстранилась. Не с отвращением, нет. С недоумением, с легкой, щемящей грустью. Ей не потребовалось слов. Стыд, жгучий, всепоглощающий, обрушился на меня, как лавина. Он затопил меня с головой, холодный и липкий. Мы никогда больше не говорили об этом. Между нами выросла невидимая стена, высокая, гладкая и непреодолимая, как ледяная глыба. И самым ужасным был не та неловкость момента, а этот стыд. Стыд от того, что я посмел обнажить свою уязвимость, что я был неправильно понят, что мои чувства оказались ненужными, нежеланными. Это была рана, глубокая и болезненная, но… чистая. Почти невинная. Рана ребенка, впервые столкнувшегося с жестокостью реального мира.

И как же жалко, как же ничтожно, как же мелко выглядела та детская драма по сравнению с тем апокалипсисом, что разверзся сейчас. Тогда это была неудачная романтическая попытка, оставшаяся в прошлом. Сейчас — полное и окончательное уничтожение всего, что составляло мою суть, мое «я». Тогда я чувствовал смущение и горькую досаду. Сейчас — вселенскую, унизительную ярость, от которой темнело в глазах и сжимались кулаки, и эта ярость была единственным, что у меня оставалось. Контраст был настолько разительным, что это осознание лишь подлило масла в и без того бушующее пламя. Я был не просто отвергнут. Меня растоптали. Вывернули наизнанку. И тот, кто это сделал, теперь стоял за моей спиной и… убирал за мной. Как за беспомощным ребенком, не способным контролировать свои поступки.

Этой мысли было достаточно, чтобы ярость вырвалась наружу. Я почувствовал, как воздух вокруг меня сгустился, завихрился, повинуясь неконтролируемому выбросу магии. Это было не просто волнение эфира — это было рождение бури. Свист ветра, холодного и злого, на мгновение заглушил все остальные звуки. Пламя в камине с шипением погасло, словно его захлестнула невидимая волна леденящего отчаяния. В гостиной Слизерина воцарился полумрак, нарушаемый лишь призрачным, зеленоватым светом, что пробивался сквозь толщу воды за окнами, окрашивая все в цвета морской пучины и гниения, да несколькими светящимися гирляндами, что принялись покачиваться в такт колебаниям.

Я медленно повернулся. Мои глаза, обычно светло-серые и спокойные, как утренний туман, теперь были темнее грозовых туч, по крайне мере, мне так ощущалось, готовых разразиться уничтожающим ливнем. В них плескалась тьма, и в этой тьме отражался весь мой гнев, вся моя боль. Мой взгляд, тяжелый и пристальный, упал на второкурсника, который, приходя в себя, смотрел на меня с животным, первобытным ужасом. Он видел не человека. Он видел монстра. И в тот миг я им и был.

Я сделал шаг в его сторону. Потом другой. Я двигался с неестественной, хищной плавностью, словно тень, отделившаяся от стен. Мне нужно было запомнить это лицо. Впечатать в память каждую черту, каждую веснушку, искаженную страхом. Запомнить лицо «жертвы» моего падения. Жертвы, из-за которой… из-за которой что? Из-за которой рухнула последняя иллюзия? Из-за которой я окончательно понял, кто я есть на самом деле?

И тут мой взгляд скользнул в сторону, и я не увидел, но почувствовал едва-едва заметный запах кровь. Алый, живой ручеек, сочащийся из-под темной ткани на плече Барти смешался в темноте с тканью. Он поранил себя. Сознательно. Холодно. Ради этой тщательно выстроенной лжи. Ради меня. Ради сокрытия последствий моего срыва.

Это зрелище на мгновение отрезвило меня. Не ярость отступила — нет, она лишь на миг затаилась, уступив место острой, короткой вспышке чего-то иного. Это не было облегчением. Это было горьким, металлическим привкусом осознания цены. Цены, которую он был готов платить. Цены, которую я заставлял его платить. Я стоял, парализованный этим видом, слушая его циничные, отточенные, как лезвие бритвы, инструкции мальчишке. Каждое слово, каждый холодный, расчетливый слог был гвоздем в крышку гроба. Гроба нашей дружбы. Гроба всего, что когда-либо было между нами светлого.

И тогда он произнес это. С той же практичной, отстраненной интонацией, с какой обсуждал план по сокрытию «происшествия», как будто речь шла о сломанной вазе, а не о разбитой жизни.

— И нужно растрепать тебе волосы, могу даже помочь.

Что-то во мне окончательно, бесповоротно сорвалось с цепи. Тот вихрь, что я едва сдерживал, вырвался наружу с новой, удвоенной силой. Воздух завихрился вокруг меня, вздымая пыль с пола и раскачивая портьеры. Мои волосы, и без того взъерошенные, окончательно выбились из привычной, строгой укладки, спадая на лоб и щеки черными, непокорными прядями. Короткий, резкий, лишенный всякой теплоты и веселости смех вырвался из моей груди. Он звучал как скрежет камней под землей, как предсмертный хрип.

— Помочь мне растрепать волосы? — мой голос прозвучал низко и опасно, словно отдаленное рычание голодного зверя, почуявшего кровь. Я медленно, очень медленно повернулся к Барти всем телом. В полумраке гостиной, в этом зеленоватом, подводном свете, мое лицо должно было быть искажено гримасой чистой, незамутненной ярости. Я чувствовал, как магия снова сгущается вокруг меня, тяжелая, густая, как смола. Она была порождением ярости, боли, отчаяния, и она жаждала вырваться, найти себе цель, уничтожить, разорвать в клочья. Я стоял на лезвии ножа, и одно неверное слово, один неверный взгляд могли стать тем толчком, что отправит все в небытие. — Сейчас я достаточно для тебя растрепан, Барти? — я почти прошипел эти слова. — Достаточно жалок? Достаточно… проблематичен? Достаточно того «дерьма», которое ты вынужден разгребать?

Я стоял, не в силах пошевелиться, боясь, что любое движение, любой вздох станут той самой искрой. И в глубине души, в той ее части, что еще не была охвачена огнем, я понимал, что спрашиваю не только его. Я спрашивал самого себя. И ответ, казалось, витал в холодном, неподвижном, мертвенном воздухе гостиной, пахнущем пеплом, кровью и солью черного озера. Ответ был безмолвным, и от этого он был еще страшнее.

Я стоял, и его слова обрушивались на меня, но не как осмысленная речь, а как поток чуждых, раздражающих звуков. «Fottimi, per favore», как-то так, да? Я уловил лишь последнее — «пожалуйста», это я знал. «Per favore». Оно прозвучало в его устах не как просьба, а как издевательски вежливое дополнение к тому, что явно было оскорблением, грубым посылом. «Отъебись, пожалуйста» — это уже в стиле Барти. Именно так это и прозвучало. С тем леденящим, отстраненным тоном, которым он мог обсуждать погоду или свойства очередного яда из их с Пандорой нелегальной в школе лаборатории. Этот тон резал слух острее любого крика. Он был хуже, чем ярость. Он был признаком полного, абсолютного безразличия к буре, которую друг во мне вызвал.

Его голос, ровный и методичный, перечислял пункты, как на проклятой лекции. «Во-первых, я знал, на что подписывался». Эти слова вонзились в меня, как отравленные иглы. Он не просто видел во мне проблему. Он согласился с этим. Взял на себя эту роль — смотрителя при безумце, укротителя дикого зверя. И он делал это с таким холодным, научным подходом, что мне хотелось вырвать ему глотку, чтобы посмотреть, хлынет ли оттуда лед вместо крови. И это его «котенок»... Это слово, которое когда-то могло вызвать смутный отклик улыбки, теперь было плевком в лицо. Оно унижало. Оно напоминало, что в его глазах я был существом низшим, непредсказуемым, нуждающимся в контроле, но оправданным лишь миловидной мордой.

Я видел краем глаза, как тот жалкий второкурсник, этот никчемный свидетель нашего падения, пополз на четвереньках, словно испуганное насекомое. И Барти… Барти улыбнулся ему. Быстрая, безжизненная гримаса, полная скрытой угрозы. Он наслаждался этим, определенно. Своей властью над ситуацией, над этим ребенком, надо мной. Он строил свою темную империю манипуляций, и я был ее центральным, словно безумным божеством для тех, кто верит, чей гнев нужно было направлять в нужное русло. И этот спектакль, эта инсценировка с его собственной кровью — все это было частью его удушающего контроля.

А потом его рука легла мне на плечо.

Прикосновение было как удар раскаленного ножа, обернутого в лед. Он оправдывал это какой-либо необходимостью после всего сказанного? Я уже не мог, реагируя оголенными нервами на все, что касалось Барти, и уж тем более — на подобное. Мое тело стало для него инструментом, тактильным якорем в его собственном безумии. Я чувствовал сквозь ткань водолазки влажное, липкое пятно крови. Его крови. Крови, которую он пролил ради этой гротескной лжи. И этот физический контакт, эта попытка удержать меня, успокоить, как дикого зверя, вызвала во мне такую волну черной всепоглощающей ярости, что мир на мгновение поплыл в кровавом тумане.

И он продолжал. Его голос был ровным, как поверхность черного озера перед бурей. «Во-вторых, я не позволю кому-либо другому исправлять твои ошибки, потому что это исключительно моя привилегия».

Привилегия. Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое, как испарения с болота. Он не просто брал на себя мои грехи. Он заявлял на них права собственности. Как алхимик на редкий, опасный реагент. Я словно был его личным хаосом, его кунсткамерой уродств, и он ревниво оберегал свое право возиться с этим. Это была уже не преданность. Это была болезненная одержимость, и я был ее объектом, вот только уродским и ничтожным, к сожалению.

В его голосе не было вызова. Не было гнева. Лишь спокойное, почти клиническое констатирование факта. Единственный способ избавиться от Барти — пожелать ему смерти. И даже тогда он сомневался, что это сработает. Это была не привязанность. Это патология. Темная, удушающая, всепоглощающая патология, опутавшая уже порядком давно нас обоих.

И последний, самый чудовищный пункт. «В-третьих, тебе все же стоит принять мой способ решения нашей маленькой проблемки, если тебя, конечно, не заводит мысль стать свидетелем убийства. Я, если что, могу это устроить, ты только скажи». Он предлагал мне выбор. Принять его реальность, его извращенную игру, или стать соучастником убийства. Холодным, безучастным свидетелем того, как он стирает неугодного мне человека. И делал он это с той же легкостью, с какой предлагал чай. В его тоне не было злобы. Лишь практическая целесообразность. И это было страшнее любой угрозы.

Вся ярость, что клокотала во мне, внезапно не исчезла, но преобразилась. Она не была больше слепым льдом пожара. Она стала еще более холодной. Тяжелой. Целенаправленной. Она осела в костях, наполнила легкие свинцовой пылью. Ее сменило леденящее, абсолютное понимание. Я смотрел на него, на его бледное, отстраненное лицо, на руку, все еще лежащую на моем плече, и видел уже не друга. Не спасителя. Я видел тюремщика. Искаженное зеркало моей собственной тьмы. Нашего общего проклятия. Это было куда сильнее и ближе, чем просто друг.

И Барти был прав. Я был проблемой. Но он… он был моей болезнью. Болезнью, которой я сам позволил пустить корни. Я медленно, очень медленно поднял свою руку и положил ее поверх его. Мои пальцы сомкнулись на его запястье. Кожа под ними была холодной, как у трупа. Я чувствовал слабый, неровный пульс. Признак жизни в этом творении.

— Нет, — сказал я, и мой голос прозвучал тихо, но с той самой стальной, не оставляющей пространства для возражений холодностью, что появлялась лишь в самые темные моменты. — Никаких убийств. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Ты не получишь этого от меня. Ни приказа убираться к чертям, ни удовольствия наблюдать, как ты играешь в палача.

Я смотрел ему прямо в глаза, позволяя увидеть не ярость, а бездну. Ту самую бездну, в которую я окончательно проваливался.

— Ты хочешь быть тем, кто разгребает последствия моих поступков? — я слегка сжал его запястье, чувствуя под пальцами тонкие кости. — Что ж. Это твой выбор. Твой крест. Но запомни, Барти. — Я произнес его имя с ледяным ударом на каждом слоге. — Эта «привилегия»… она работает в обе стороны. Ты взял на себя мои ошибки. Значит, ты взял на себя и мою судьбу. Ты впустил в себя мой хаос. И он останется с тобой. Навсегда. Какой бы черной и безысходной она ни стала.

Я отпустил его руку, и мои пальцы оставили на его бледной коже белые отпечатки, быстро исчезающие под манжетой рукава водолазки. Я отступил на шаг, разрывая последнюю физическую связь. Воздух снова зазвенел между нами, густой и мертвый.

— А теперь, — я кивнул в сторону спален, и в моем жесте не было ни капитуляции, ни согласия. Лишь окончательное решение. — Иди. Слепи свою ложь. Сделай так, как считаешь нужным. Я… я последую твоему совету. Пойду спать. И Барти, котенок… — я в последний раз окинул его темным язвительным взглядом, полным той новой, холодной ярости, что теперь будет греть меня изнутри, — наслаждайся своей «привилегией».

Я развернулся и направился к двери, ведущей в нашу общую спальню. Каждый шаг отдавался гулким эхом в звенящей тишине, будто я шел по крышке собственного гроба. Я не оглядывался. Во мне не осталось ничего, кроме этой черной, тяжелой ярости и леденящей пустоты. Наша старая дружба была мертва, на ее пепле зарождалось что-то иное. Чудовищный симбиоз, почти что сделка с тьмой. И теперь ему предстояло жить с последствиями своего выбора. С последствиями того, что он не отпустил и не избавился от меня, когда у него был шанс. А мне… мне предстояло научиться жить с этой ненавистью, которая никуда не исчезала. С этим холодным огнем, что отныне грозился стать моим спутником.