В какой-то момент небеса разверзнутся, и всех грешников покромсают ангельские клинки. Бог создавал свою армию не по людскому подобию, поэтому перед смертью по его приказу не стоит надеяться разглядеть в сотне глаз хоть одни знакомые — но в сотне крыльев наверняка застрянут кровавые ошметки человеческой плоти.
Ангелы не будут скорбеть по погибшим, не будут молиться за здравие и не будут рады мнимому возмездию, потому что они за нимбами слепы к любым чувствам. Всех святых на фресках и иконах изображают с одним лицом без эмоций, потому что любая утянет тебя в ад.

Барти осматривает поместье и цокает языком. Какая же жалость, весь мох на стенах обратится в пепел и все станет скучно-серым с примесями копоти — его любимый оттенок, вообще-то, не имеет с этим ничего общего и не выглядит грязно. Возможно, с символом в небе будет смотреться получше, так что в его же интересах все поскорее закончить.

Когда Волдеморт доверяет тебе кого-то прикончить, ты их обезличиваешь. Фамилия звучит знакомо, но не слишком, чтобы об этом задумываться. Причина звучит абсурдно, но не слишком, чтобы тратить время на анализ. Ему разрешили разнести здание к черту, и это, вообще-то, единственное, что имеет значение — веселая часть, может быть, даже получится отработать адское пламя, если с ним не послали скучных идиотов без тяги к науке.
Какие фигурки можно слепить из огня до того, как он все поглотит?

Он прибывает на место, когда русский с забавным акцентом — когда-нибудь он потратит время на то, чтобы выучить их имена — достает сигарету, и Барти решает оставить это без комментариев. Ему, вообще-то, говорили, что привычка магловская. У Пожирателей много магловских привычек, и это кажется полным абсурдом с учетом помешательства на чистоте крови, но говорить об этом — пусть в могилу, к плотоядным личинкам и отсутствием смысла. Личинкам не достанутся глаза, потому что псы вгрызаются в мягкие ткани.
Одна из подобных привычек — марать руки в крови. Империусу могут сопротивляться немногие, и шоу, где матери убивают под ним своих детей, было бы куда занятнее банальных убийств без спецэффектов.

Он зевает практически показательно — смотрите, мне настолько плевать на весь этот фарс, что я сейчас засну. Его дома, вообще-то, ждут дела поважнее, иначе бы обязательно попросил прикурить.

— Думаешь, за полчаса управимся? Сколько там вообще человек? — умение слушать все, о чем говорят на собраниях, в его умения не входит. Вроде как, там должен быть ребенок, так что можно не волноваться насчет того, что кто-то сбежит. Если изолировать дитятко, то остальные даже не подумают об аппарации — не зря он все детство играл в шахматы, все еще помнит, как ставить вилки.

Когда Волдеморт дает тебе задание, ты никому о нем не рассказываешь, улыбаешься бариста в магловской кофейне у дома и не прощаешься с любимыми, потому что после обязательно вернешься домой. Тебе не нужно волноваться о собственной сохранности, потому что как минимум один человек рядом с тобой будет готов выпустить Аваду. Если такого человека рядом нет, то зеленый луч вырвется из твоей палочки.
Когда Волдеморт дает тебе задание, ты подбираешь образ на работу заранее, потому что утром после у тебя не будет времени на аксессуары — если кто-то обратит внимание на уставший вид министерских работников после ночного нападения, то сможет со временем найти взаимосвязь.

Библейские ангелы порубят за любые грехи. Перекусил новорожденным? Из твоей головы торчит меч. Любишь себя? Твоя рука лежит в метре от бездыханного тела, потому что от первого удара ты пытался спастись. Твоего некрещенного ребенка некому будет хоронить. Земля станет смердящим геоидом, и у единственного избежавшего грехов человека от трупного газа будут слезиться глаза.
Он проводит пальцами по метке, скрытой под рукавом. Пожиратели смерти — не слуги создателя. На могилы этой семьи кто-то еще сможет принести цветы.

Всего три недели назад, в самую волшебную пору года, старинные стены поместья МакКиннонов, обычно хранившие вековое спокойствие и легкую суровость шотландских предков, казалось, оттаивали и пели тихую песню радости. Рождественский дух не просто витал в воздухе — он был плотью и кровью этого дома, пульсировал в каждом уголке, от подвала до чердака, наполняя его теплом, светом и безудержным, почти детским весельем. Воздух в просторных залах был густым, сладким и пряным, сотканным из ароматов только что испеченного имбирного печенья с волшебной корицей, которая заставляла печенье танцевать на тарелке, сочного жареного гуся с яблоками и клюквой, и неуловимо свежего запаха настоящей норвежской ели, что гордо красовалась в гостиной, касаясь звездой самой верхушки потолка.

Гирлянды из живого, мерцающего огоньками света, увивали ее ветви и свисали с резных карнизов, отражаясь в начищенных до зеркального блеска паркетных полах и позолоте старинных рам, в которых портреты предков оживали, с одобрением кивая и подпевая старинные колядки. В тот вечер гостиный зал, обычно такой строгий и торжественный, оглашался непривычным, но таким желанным гомоном — переливами смеха, мелодичным звоном хрустальных бокалов, наполненных искрящимся сидром или выдержанной тыквенной настойкой, и оживленными, полными надежды голосами. Под высокой, украшенной причудливой лепниной, словно заиндевевшей от магии, поверхностью потолка собрались те, кого война развела по разные стороны баррикад, но кого на этот миг объединило нечто большее — братство Ордена Феникса. Они, эти храбрые и уставшие мужчины и женщины, ненадолго, всего на одну волшебную ночь, отбросили свои маски осторожности, тревоги и вечной оглядки, позволив себе просто быть — друзьями, соратниками, семьей.

Арчибальд МакКиннон, обычно такой собранный и немного суровый служащий Министерства, в этот вечер преобразился. Его лицо, часто подернутое дымкой забот, озаряли безмятежные лучистые улыбки. В своем нарядном темно-алом вязанном свитере с летающими по ткани вышитыми снитчами и метлами, он выглядел настоящим хозяином и душой компании, щедро разливая по бокалам тот самый золотистый нектар из тыквы, переливающийся разными цветами глинтвейн и с любовью подбирая каждому гостю теплое слово или шутку. А Элеонора… Элеонора парила по залу, подобно изящному видению, в таком же своем свитере и сверкающей юбке в пол цвета сливок, струящейся мягкими складками. Она переходила от одной группы гостей к другой, предлагая тарелки с волшебными угощениями, которые сами просились в руки, и ее лицо, такое милое и доброе, озаряла та самая, беззаботная и счастливая улыбка, которую в последние месяцы видели так редко. В тот вечер проклятое имя Волдеморта, Пожиратели Смерти, сама война — все это отступило, растворилось в теплом сиянии камина и радостном гомоне, казалось, за стенами поместья существовала лишь тихая, снежная, мирная ночь.

И теперь, на широкой полированной дубовой полке массивного камина, среди привычных, дорогих сердцу семейных портретов, стояли новые, еще пахнущие едковатой магической проявительной жидкостью, фотографии. Они были живым, движущимся свидетельством того ушедшего в небытие счастья. На одной, самой большой, запечатлелась вся семья МакКиннонов, собравшаяся в тесный, любящий круг. Арчибальд, сияющий, крепко прижимал к своей груди маленькую Мейси, которая заливалась счастливым, беззвучным смехом, пытаясь дотянуться до блестящего снитча. Марлин, ее взрослая, уже сформировавшаяся строгость взгляда в тот вечер смягчалась детской радостью, склонила голову на плечо матери, а ее глаза, такие же яркие шоколадные, как у Элеоноры, сияли безудержным счастьем. На другом, чуть меньшем снимке, запечатлелся Аластор Грюм — на его губах играла та самая, загадочная и немного вызывающая полуулыбка, в то время как он поднимал свой бокал в немом тосте. Позади него, чуть в глубине кадра, виднелись Боунсы, застывшие в момент радостного оживленного разговора, их лица были обращены друг к другу, полные взаимопонимания и тепла. Были и другие, менее четкие, но не менее дорогие кадры — мелькали знакомые, преданные лица, их мгновения короткого отдыха, искренние улыбки и братские объятия, навеки застывшие в изящных серебряных рамках. Они были немыми, но такими красноречивыми свидетелями того единственного, хрупкого и такого ценного вечера, когда они все, как один, позволили себе на мгновение забыть о страхе, сжимающем сердце, и дышали полной грудью, веря, что свет всегда сильнее тьмы.

Именно на эту полку, к этим улыбающимся, беззаботным лицам на фотографиях, непроизвольно упал взгляд Элеоноры, когда первый, чужой и оттого леденящий душу стук прозвучал у массивных кованых ворот, охранявших въезд на территорию их родового гнезда. Не в знакомую дубовую дверь, а именно туда, в самую первую преграду, что отделяла их уютный мир от внешнего, все более мрачного. Ее пальцы, только что так ловко и спокойно державшие серебряную иглу для вышивания, внезапно застыли в воздухе, а потом разжались, выпуская рукоделие, которое бесшумно упало на густой персидский ковер. Воздух в гостиной, еще минуту назад такой уютный, напоенный теплом потрескивающих в камине поленьев и сладковатым ароматом воска, внезапно стал ледяным, тяжелым и густым, словно его можно было резать ножом. Веселые, безмолвные голоса с фотографий, их застывшие в вечном празднике улыбки, казались теперь не радостным эхом недавнего прошлого, а зловещим, насмешливым призраком, напоминанием о той самой наивности, о той иллюзии безопасности, под пристальным взглядом которой их беззаботное веселье стало приговором, впрочем, они об этом еще даже и не знали.

Арчибальд, пытавшийся с вечерним «Пророком» в руках найти в сводке новостей хоть крупицу утешительной информации, но безуспешно перечитывавший одну и ту же строку о нападениях на маглов, услышав стук, медленно, слишком медленно, как бы не желая верить услышанному, поднялся со своего кресла у камина. Он отложил газету на резной столик, и этот простой жест показался Элеоноре неестественно громким в наступившей звенящей тишине. Внезапно потухший веселый треск поленьев в камине лишь подчеркивал эту гнетущую паузу. Стук, прозвучавший вновь, уже более настойчивый и властный, отдался в тишине похоронным звоном, возвещающим конец всему, что они так любили и берегли.

— Не ждали… никого? — прошептала Элеонора, и ее голос, обычно такой мягкий и мелодичный, прозвучал хрипло и прерывисто, сорвавшись в самый последний момент почти до беззвучия. Ее широко раскрытые глаза, в которых читался немой, полный ужаса вопрос, были прикованы к лицу мужа.

Арчибальд, не в силах выдержать ее взгляд, медленно, снова покачал головой. Ни тени, ни намека на понимание или ожидание не было в его внезапно осунувшихся чертах. Он уже сделал неуверенный шаг по направлению к большому арочному окну, из которого открывался вид на длинную, освещенную тусклыми магическими фонарями подъездную аллею, ведущую к тем самым воротам, как снаружи, сквозь толщу древних камней, донесся новый, незнакомый и оттого вдвойне пугающий звук — короткий, шипящий и злобный, будто раскаленный докрасна металл впивался в живое тело камня, прожигая его до самой сердцевины. И тут же, следом, темный заоконный мир, погруженный в зимние сумерки, озарился резким, багровым, неестественным отсветом. Он плясал на стенах их гостиной, отбрасывая длинные, уродливые тени, — оттенок, которого не могло и не должно было быть у ровного, теплого, домашнего огня их камина. Этот свет был чужим. Он был враждебным. Он был злом.

Элеонора вскочила на ноги, ее лицо стало мертвенно-бледным, восковым. Она инстинктивно, словно ища защиты или точки опоры, отшатнулась назад и сделала порывистое движение к каминной полке, к тем самым фотографиям, где ее дочери — двадцатилетняя Марлин и крошечная, пятилетняя Мейси — смотрели на нее со снимков, полные жизни, здоровья и недавней радости от поездки в лондонский цирк. Всего несколько часов назад они были здесь, их звонкие голоса наполняли эти комнаты, их смех эхом отзывался в стенах. Теперь же по их дому, их крепости, которую они считали неприступной, медленно, неумолимо, словно ядовитый туман, ползла незнакомая, чужая, тяжелая и удушающая магия. Она висела в воздухе, обещая лишь боль и разрушение.

— Элеонора, — голос Арчибальда прозвучал глухо, отчужденно и с той неестественной, леденящей душу спокойностью, которая бывает лишь на краю пропасти. Он стоял у окна, вглядываясь в сгущающиеся за воротами сумерки, но видел уже не просто тени и тревожный свет. Он кожей, нервами, каждым фибром своего существа чувствовал Присутствие. Чужих. Враждебных. Здесь, у порога их дома. Ловушка захлопнулась. — Палочка.

Она кивнула, коротко, почти судорожно. Ее тонкие, всегда такие ловкие пальцы дрожали, когда она доставала из скрытого складками платья изящную, но надежную палочку из виноградной лозы. Всепоглощающий страх, холодный, липкий, парализующий, сжимал ей горло, подступая к глазам горячими слезами отчаяния. Они не были готовы. Они строили планы на будущее, они верили, что у них еще есть время. Они думали, что успеют. Они не были готовы проститься с жизнью, с этим домом, с мыслью о том, что больше никогда не увидят своих дочерей.

Но вместе со страхом, сквозь него, сквозь леденящий ужас, пробивалась и поднималась, наливаясь стальной силой, яростная, отчаянная, материнская и супружеская решимость. Это был их дом. Их семья. Их убежище, которое они защищали для Марлин и Мейси, ради будущего, которое они хотели для них. За эти стены, за каждое воспоминание, запечатленное на тех фотографиях, за каждый счастливый миг, украденный у войны, они готовы были заплатить самую высокую цену. Сдаваться они не собирались. Они не сдадутся без боя.

Отредактировано Marlene McKinnon (2025-11-24 12:16:53)

Барти наблюдает, как русский с акцентом и манией величия устраивает фейерверк из стекла и камня. Прямолинейно. Скучно. Это все равно что резать торт кулаком — эффективно, но лишено изящества. Каждый взрыв, каждый грубый выворот штукатурки и балок кажется ему воплем, криком новичка, пытающегося доказать свою значимость через чистое уничтожение. А ведь изящество — это все, что отделяет их от тех, кого они называют скотом. Скот ломает. Маг, истинный волшебник, переосмысливает, перекраивает реальность под себя, заставляет сам мир стать своим союзником в акте уничтожения.

Его взгляд скользит по фасаду, будто читая невидимый текст, высеченный на грубом граните. Он отмечает не разрушенную взрывом боковую дверь, притворенную выступом стены и тенью разросшегося плюща. Более тихий вход. Более интересный. Пока его «соратники» будут ломиться в парадную, сея панику и собирая на себя весь гнев обреченных, он войдет с черного хода. Не как непрошеный гость, а как тень, как неизбежное следствие, как тихий укор, просачивающийся в самые основы этого когда-то мирного места.

А ведь это его здесь считают ребенком. Дети разбивают стекла и считают это чем-то эффектным — ему, вообще-то, хочется с этим поскорее покончить.
Может быть, причиной падения первых людей была скука.

— Вы тут продолжайте веселиться с витражами, — его голос, полный насмешки, режет воздух, — А я проверю, не забыли ли они про запасной выход, — всегда полезно иметь план «Б», даже когда исполняешь план «А» по ликвидации. Особенно когда твои спутники мыслят с тонкостью тарана.

Ждать одобрения так же бессмысленно, как и устраивать споры. Если Темный Лорд посылает их группой, то это не означает, что у каждого на самом деле есть своя роль. Его тень, длинная и уродливо искаженная багровым отсветом чужеродных заклинаний, скользит вдоль грубого гранита стены. Он не бежит, не крадется — он идет, будто возвращается в собственную квартиру после долгого, утомительного дня в Министерстве. Утомительный день, правда, еще не закончен.

Из палочки вырывается сгусток багрового, почти живого огня, который не столько летит, сколько ползет по стене, как хищная лиана. Он поджигает дом, вообще-то. Это его любимая часть. Не снести, не взорвать — а очистить огнем. Пламя пожирает память, впитанную камнем, обращает в пепел былой уют, переплавляет историю в ничто. Оно лижет влажный мох, и тот не дымится, а вспыхивает с сухим, яростным треском, будто его вековая сырость была лишь обманом.

Древесина оконных рам чернеет и скручивается, и это прекраснее любого произведения искусства.

В доме два человека. Нет смысла надевать маску, потому что скоро они будут мертвы, а помощь вряд ли успеет прийти. В крайнем случае, всегда можно расправиться со свидетелями.

Он подходит к неприметной двери, темному дубу, потемневшему от времени и непогоды. Она выглядит куда скромнее, почти по-служебному, и это кажется идеальным. Видимо, все эти дополнительные входы придумывали специально для таких случаев.

Барти переступает порог, и мир снаружи с его грохотом и багровыми всполохами мгновенно глохнет, приглушенный толщей древних стен. Тишина в прихожей обманчива. Воздух прописан теплом недавно потухшего камина, воском для полировки столетних полов и едва уловимыми нотами тыквенной настойки и имбирного печенья, будто призрак недавнего праздника отказался покидать дом.

Стены, обитые темным дубом, поглощают свет от палочки. Прямо перед ним взмывает вверх широкая дубовая лестница, ее резные балясины отбрасывали на стену причудливые, пляшущие тени. На стене висит ряд портретов в тяжелых рамах — холсты чернеют и обугливаются, не успев издать ни звука.

Превосходно. Осталось всего лишь дождаться первого идиота, решившего спуститься прямо к нему вместо того, чтобы просто сбежать.
Бежать члены Ордена никогда не планируют. Их идиотизм заключается именно в этом.

Он движется дальше, в арочный проем, ведущий в гостиную. Именно здесь призрак недавнего уюта оказывается самым жутким. От высокого потолка гостиного зала веет ледяным холодом. На низком столике из темного дерева стоит недопитая чашка чая, а рядом лежит забытая книга. Барти с усмешкой проводит пальцем в перчатке по корешку, оставляя пыльный след — литературу действительно жаль. Может быть, получится вынести ее из огня и пристроить в свою коллекцию.
Главное свидетельство жизни — фотографии. Широкие, полированные дубовые полки камина были уставлены ими. Движущиеся, цветные, запечатлевшие мгновения счастья. Он кидает защитное заклинание на рамки, чтобы детям не успевших сбежать тупиц было, что вспомнить.
Может быть, они даже будут благодарны за такой подарок судьбы.

Мир раскололся на «до» и «после» в тот самый миг, когда ледяной январский воздух с диким воем ворвался в гостиную сквозь тысячи осколков, еще секунду назад бывших окнами. Звон битого стекла, грохочущий, как падение хрустальных гор, заглушил все другие звуки, включая стук собственного сердца Арчибальда. Он инстинктивно рванулся вперед, заслоняя собой Элеонору, поднимая палочку в направлении зияющих проемов, из которых уже лился багровый, ненатуральный свет и шипящий холод. «Финестра». Одно заклинание, разрушившее их физическую и психологическую защиту. Они оказались в аквариуме, стены которого внезапно исчезли, выставив их на растерзание хищникам, шагающим по хрустящим осколкам.

— Арчи! — крик Элеоноры был полон не столько страха за себя, сколько отчаянной материнской тревоги. Ее взгляд метнулся к каминной полке, к улыбающимся лицам Марлин и Мейси на фотографиях. Они в безопасности, они далеко, они не видят этого, — бешено стучала мысль, пытаясь найти хоть каплю утешения в этом хаосе. Но утешения не было. Был лишь нарастающий грохот, крики снаружи — «Зайдем через дверь или напрямик?» — и уверенные, тяжелые шаги по гравию.

Арчибальд не отвечал. Его разум, закаленный годами работы в Министерстве и участия в Ордене, лихорадочно анализировал ситуацию, отсекая панику. Грохот от падающих ворот. Целенаправленное разрушение окон. Голоса — их было несколько. Организованное нападение. Пожиратели. Мышеловка захлопнулась. Он схватил Элеонору за руку, его пальцы сжали запястье с такой силой, что ей стало больно.

— Запасной выход. Через кладовую в зимний сад и к калитке в ограде, — его голос был резким, доминирующим, не допускающим возражений. Это был голос не мужа, а воина, принявшего решение. — Быстро!

Они бросились прочь из гостиной, в темный коридор, ведущий в глубь дома. Но опоздали. Еще до того, как они достигли поворота, новый звук врезался в их сознание — не грохот, а странное, зловещее шипение, будто по стенам снаружи ползла раскаленная лава. И затем — запах. Не дым от камина, а едкий, химический смрад горящего камня, мха и чего-то древнего, магического. Багровый свет в разбитых окнах сменился яростным оранжево-красным заревом. Огонь. Не обычный, а адский, магический — он лизал гранит, не просто обжигая, а пожирая его, оставляя после себя черные, обугленные подтеки.

— Агуаменти! — выкрикнула Элеонора, вырывая руку и разворачиваясь к ближайшему пылающему оконному проему. Струя ледяной воды вырвалась из ее палочки, шипя и превращаясь в клубы пара при соприкосновении с неземным пламенем. Огонь отступил на мгновение, но не погас — он будто рассердился, взметнулся выше, перекидываясь на занавески, которые вспыхнули, как факелы. Паника, холодная и тошнотворная, впервые заколебала ее решимость. Она не боялась боли, не боялась смерти в бою. Ее охватил всепоглощающий, животный страх иного рода — страх того, что ее девочки, Марлин и особенно крошечная, пятилетняя Мейси, останутся сиротами. Что они будут ждать маму и папу, которые никогда не вернутся. Что их последним воспоминанием о родителях станет эта ужасная ночь разлуки. Что они вырастут с этой раной в сердце. Слезы, жгучие и беспомощные, выступили у нее на глазах, смешиваясь с едким дымом, начинавшим заполнять коридор.

— Элеонора, нет! Тушить бесполезно! Это адское пламя! — крикнул Арчибальд, но было уже поздно. Он увидел, как из бокового крыла, из темноты прихожей у запасного выхода, показалась тень фигуры. Не та, что ломилась с парадного входа, а другая — высокая, в идеально сидящей мантии, после — человек без маски, двигающаяся с леденящей душу неспешностью, совсем юный. Он шел, как хозяин, входящий в собственный дом. И в его руке палочка была направлена не на них, а на стены, по которым тут и там уже ползли багровые прожилки огня. Он поджигал дом. Осознанно. Наслаждаясь процессом.

Это значило одно: их было, как минимум, двое. А может, и больше.

План мгновенно перестроился в голове Арчибальда. Запасной выход уже был под контролем противника. Оставался камин в гостиной — магическая сеть, но чтобы до него добраться, нужно было пройти обратно через горящий коридор и отсечь того, кто уже был внутри. Или… Или попытаться прорваться через главный вход, где был явный шум и грохот, возможно, отвлекая на себя внимание. Он должен был дать Элеоноре шанс.

— Слушай меня, — он повернулся к жене, схватив ее за плечи. Его лицо, освещенное зловещим отсветом пожара, было искажено не страхом, а страшной, сосредоточенной решимостью. — Я пробьюсь к парадной. Они там шумят. Отвлеку их. Ты — к камину в гостиной. Взывай о помощи. К кому угодно. К Дамблдору, к Муди, ко всем! Потом — в пламя. Любой ценой.

— Нет! Арчи, нет, я не оставлю тебя! — ее голос сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Она вцепилась в рукав его домашнего пиджака, словно могла удержать силой.

— Ради девочек, Элли! — его окрик прозвучал как пощечина. — Ради Мейси! Она не должна остаться совсем одна! Одна из нас должен… должен попытаться добраться до них! Или хотя бы предупредить! Пожалуйста, будь благоразумна!

В его глазах стояла та же боль, тот же ужас, но поверх него — стальная воля сделать последнее, что в его силах. Он не был готов умирать. Он хотел видеть, как растут его дочери, как Марлин выйдет замуж, как Мейси пойдет в Хогвартс. Он хотел дожить до мира. Мысль о том, что он никогда больше не обнимет их, не услышит их смех, не почувствует их маленькие руки в своих, была невыносимой, физически разрывающей грудь. Но мысль о том, что они погибнут здесь вместе, обрекая дочерей на сиротство и, возможно, на ту же участь в будущем, была в тысячу раз страшнее.

Грохот у главного входа усилился. Послышался новый голос, хриплый, с сильным акцентом, кричавший что-то неразборчивое. А потом другой, более знакомый, полный ярости и отчаяния, который заставил Арчибальда вздрогнуть:

— Нас не должен услышать Аврорат и Орден!

Ледяная волна понимания обрушилась на них обоих. Это был не просто набег. Это была казнь. Тихое изолированное убийство. Они выстроили барьер. Никакие крики о помощи не выйдут за пределы поместья. Камин… Камин мог не сработать. Сеть могли заблокировать, уничтожить. Но это был единственный шанс. Последняя соломинка.

— Я убью того, у запасного выхода. Прорвусь. А ты — к камину. Сейчас! — в его голосе не осталось места для дискуссий. Это был приказ. Прощальный приказ.

Он резко развернулся и бросился не к парадной, а обратно, в сторону прихожей, откуда вышла фигура поджигателя. Его план был безумен: обойти того, прорваться к боковой двери, которая, возможно, еще не была захвачена, и оттуда либо бежать, либо, если получится, атаковать с тыла тех, кто был у главного входа. Он бежал, не оборачиваясь, чувствуя, как где-то сзади, из гостиной, доносится голос Элеоноры, выкрикивающей заклинание на тушение — «Глациус!» — и снова шипение пара. Он молился всем богам, которых знал, чтобы это сработало, чтобы она успела.

Он ворвался в прихожую. Воздух здесь был чуть чище, но пахло гарью и магией. На стене он увидел почерневшие, обугленные портреты предков. Прямо перед ним вздымалась широкая лестница, а через единственный арочный проем уже прошел Он. Тот самый, без маски. Молодой. Он смотрел на полку с фотографиями, и на его лице, освещенном пламенем снаружи и светом палочки изнутри, играла странная, задумчивая усмешка. Он даже не сразу повернулся к Арчибальду, будто тот был не угрозой, а досадной помехой.

Арчибальд не стал кричать, не стал произносить грозных речей. Все, что было у него сейчас — это ярость загнанного в угол зверя и отчаянное желание купить время. Он вскинул палочку:

— Конфринго!

Заклинание ударило в дубовую дверцу шкафа рядом с фигурой незнакомца, разнеся ее в щепки. Это была диверсия. Шум, движение. Арчибальд метнулся вправо, в узкий проход, ведущий в кладовую и к той самой боковой двери. Он слышал за спиной спокойный, насмешливый голос, но уже не слушал. Он бежал. Каждый удар сердца отдавался в висках криком: Мейси! Марлин! Простите!

***

Элеонора осталась одна в начале коридора, ведущего обратно в гостиную. Пламя бушевало с обеих сторон, пожирая драпировки и пожирая кислород. Крики Арчибальда — «Ради Мейси!» — еще звенели в ушах, смешиваясь с другим криком, доносившимся снаружи,.

Мысль о Мейси, о ее маленькой, теплой ладошке в своей, о том, как она смеялась в цирке, глядя на фокусника, пронзила Элеонору острейшей болью. Мамочка, смотри! Она смотрела. Она видела ад. Она не хотела умирать. Она хотела жить, чтобы утром разбудить Мейси поцелуем, чтобы помочь Марлин выбрать платье, чтобы просто сидеть с Арчи за завтраком и слушать, как он ворчит на «Пророк». Эти простые, обыденные мечты теперь казались недосягаемым раем.

Стиснув зубы, она вбежала обратно в гостиную. Воздух здесь был невыносимо горячим, а только что произнесенное взрывное пламя лишь ненадолго отвлекло фигуру у камина. Огненные языки уже лизали потолок, падали хлопья горящей штукатурки. Она увидела камин. Их камин. Место, где они вечерами грелись у огня, где рассказывали сказки дочерям. Это был их путь к спасению всего несколько минут назад, но не теперь.

— Ты слишком возишься! — и следом, уже ближе: — Кто тебя только учил?!

Их было трое минимум. Теперь она это понимала. Один у запасного выхода, один или двое у главного, и… и тот, кто создал этот купол, блокирующий помощь. Они были в полной ловушке. И сейчас она схлопнулась прямо за спиной женщины, отрезая обратный пусть. Впереди у камина стоял один, а позади уже находился второй.

Она беспомощно вглядывалась в языки пламени, надеясь увидеть чудо — чье-то лицо, услышать вопрос. Но вместо этого она увидела лишь отражение бушующего за ее спиной огня. И почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод, не имеющий ничего общего с жаром вокруг. Это был холод абсолютной, беспросветной безнадежности. Заклинание барьера снаружи… Оно работало. Ее крик, возможно, так и не вышел за пределы этой горящей комнаты.

В этот момент со стороны парадного входа раздался оглушительный грохот. И сразу после — новый взрыв, где-то совсем рядом, в стене, возможно, от того русского, о котором кричал третий голос. Дом содрогнулся. С потолка гостиной упала тяжелая балка, загоревшись в полете, и рухнула в три метрах от нее, рассыпавшись снопом искр.

Элеонора отпрянула, прикрывая лицо рукой. Она была в ловушке. Камин отрезан. Арчибальд где-то там, один против них. А она сидела здесь, на коленях перед холодным очагом, в сердце горящего дома, и смотрела, как пламя пожирает ее прошлое, ее настоящее и все ее будущее, которое она мечтала прожить с теми, кого любила больше жизни. Она не была готова. Не была готова ни к такой ярости, ни к такому концу, ни к этой всепоглощающей, разрывающей душу тоске по тем, кого она больше никогда не увидит. Слезы текли по ее лицу, испаряясь от жара, но она даже не замечала их. Она сжимала палочку так, что костяшки пальцев побелели, поднимаясь с колен. Если не к жизни, так к бою. Последнему в ее жизни.

— Диффиндо! — Взгляд и палочка женщины были направлены на проем позади юного пожирателя. Этот взрыв, пробивающий стену, был не попыткой уничтожить последние уцелевшие стены их дома. А прощанием с мужем.