Холодный ветер, пропитанный соленой горечью Эйвона и влажным дыханием леса, ласкал мое лицо, словно старый, надоедливый любовник. Я стоял в тени вековых дубов, чьи ветви, подобно иссохшим рукам мертвецов, тянулись к хмурому небу, и наблюдал. Наблюдал за гнездом, что так беспечно устроилось среди этого заповедного безмолвия. Особняк Лонгботтомов. Светло-серый камень его стен казался в лунном свете тленом, выбеленными костями былого величия, которое они так тщетно пытались сохранить. Элегантность линий, строгость колонн — все это была лишь бутафория, ширма, за которой скрывалась та же гниль, что пожирала изнутри все наше вырождающееся общество. Они думали, что их стены могут защитить? Что их имена, вписанные в какой-то жалкий список двадцати восьми, являются щитом? Заблуждение, сладкое и смертоносное, как вино из погреба, в который мне предстояло спуститься после чудного банкета.

Мои пальцы сжали древко палочки — не холодное полированное дерево, а продолжение моей воли, осколок моей души, теплый и живой. Внутри меня бушевала не ярость, нет. Нечто более глубокое и древнее. Холодная, мерцающая уверенность хищника, знающего, что его добыча уже обречена. Это был не просто рейд, не очередная стычка в грязной войне, что точила наш мир подобно червю. Это был ритуал. Очищения. Воздаяния.

Воздух трепетал, насыщенный энергией готовящегося к удару отряда. Я не видел их, не слышал — наш симбиоз был на уровне инстинктов, шепота крови и магии. Мы были тенями, порожденными самой этой промозглой ночью, и ночь была нашей союзницей. Защитные чары Лонгботтомов висели в воздухе невидимой паутиной, и я чувствовал их легкое, назойливое жужжание на краю сознания. Они были сильны, стары, выверены поколениями. Но в них была леность. Самоуверенность тех, кто слишком долго чувствовал себя в безопасности. И в этой лености была их погибель.

Я не смел отдавать приказы. Я им следовал. Легкое движение палочки, и тишина вокруг меня сгустилась, стала вязкой и тяжелой, поглощая любой случайный звук — шелест листьев, прерывистое дыхание ночи. Мы двигались вперед, как одно целое, как туман, стелющийся по земле. Маглоотталкивающие чары не могли нас остановить — мы были плотью от плоти этого мира, его темной магией. Мы были тем, от чего эти чары должны были защищать.

И тогда дом ответил. Пронзительный, надрывный вопль, похожий на агонию раненого зверя, разорвал ночную тишь. Сигнальные чары. Они сработали. Поздно. Слишком поздно. Уголок моих губ дрогнул в подобии улыбки. Пусть знают. Пусть чувствуют приближение конца. Пусть их сердцебиение станет барабанной дробью для нашего танца смерти.

Я увидел свет в окне. Отодвинулась штора, будто бы кто-то сделал это изнутри, и на мгновение мне явился силуэт. Женщина. По статности фигуры, очевидно, Августа. Мать, бабушка, хранительница очага, что вот-вот будет потушен. Я почувствовал, как по моим жилам пробежал разряд холодного возбуждения. Охота начиналась.

В следующее мгновение в ночное небо, пронзая лунный свет, вырвался фиолетовый сноп искр. Vita minaces. Наивный, отчаянный сигнал бедствия, крик в бездну. Кто придет? Кто осмелится? Авроры, завязшие в своих бюрократических кошмарах? Другие «светлые» семьи, дрожащие за свои шкуры? Этот сигнал был не вызовом помощи, а предсмертным хрипом. Лебединой песней их спокойной, размеренной жизни.

Я не стал ждать. Моя воля, сконцентрированная в острие палочки, ринулась вперед. Это не было заклинание из школьных учебников. Это был сгусток ненависти, презрения и той древней, первобытной магии, что не признает правил. Воздух передо мной содрогнулся, и окно, за которым только что стояла Августа, взорвалось. Не громко, не оглушительно, а с тихим, хрустальным звоном, словно россыпь алмазов разбилась о каменные плиты. Сотни, тысячи сверкающих осколков, каждый из которых отражал убывающую луну, мое искаженное лицо, тьму за моей спиной. Это было красиво. Устрашающе красиво. Поэзия разрушения.

Но гнездо было уже пусто. Я почувствовал это — легкий, едва уловимый щелчок в ткани реальности, запах страха и яблочного пирога, смешавшийся с моей магией. Эльф. Домовик. Утащил свою хозяйку и ее щебетающее потомство в безопасное для них место. Преданность этих тварей всегда вызывала у меня оскомину. Жалкие рабы, цепляющиеся за своих хозяев даже на краю пропасти. Но это не имело значения. Их побег был лишь отсрочкой. Не более чем паузой между актами пьесы.

Я шагал вперед, преодолевая расстояние с уверенностью, и мои ботинки заскрипели по осколкам стекла, втоптанным в дорогой ковер. Теплый, уютный свет гостиной, пляшущие тени от камина, запах воска и старого дерева — все это обрушилось на меня, чуждое и раздражающее. Эта картина домашнего уюта была оскорблением. Насмешкой над тем, что творилось за стенами этого дома. Над тем, кем я был.

Мой взгляд скользнул по креслу, где минуту назад она укачивала детеныша. По брошенной на столик газете. По колдографии на камине — улыбающиеся лица, застывшие в счастливом неведении. Я подошел ближе. Кем они были, видимо, Сайрус, Августа, Фрэнк, Алиса… и другие лица. Их счастливые, глупые лица. Мои пальцы сжали рамочку. Холодная ярость, та самая, что я считал похороненной под слоями равнодушия, вдруг кольнула меня, острая и живая. Они улыбались. Пока мир горел. Пока такие, как я, вынуждены были прозябать в тени своих фамилий, цепляясь за обломки былой славы, они улыбались у своего камина.

Я не стал швырять фотографию. Нет. Я положил ее обратно. Аккуратно. Ибо скоро эта картинка станет еще одним памятником их тщеславию. Памятником, который никто не увидит.

Повернувшись, я направился вглубь дома. Мне не нужно было точное знание — лишь инстинкт, тот самый, что ведет зверя к логову добычи. Они спрятались. Исчезли. Но даже эльфийская магия не могла стереть их полностью из реальности. Они оставили след — не магический, а человеческий. След страха. Он витал в воздухе, горький и тягучий, как дым от сгоревших надежд.

Куда бы они ни двинулись — вверх, к чердаку, или вниз, в каменные глубины, — это не имело значения. Я выбирал направление наугад, повинуясь лишь внутреннему импульсу. Лестница вниз манила меня больше. Подвалы... всегда подвалы. Эти древние роды словно кроты стремятся зарыться в землю при первой опасности. В их психике навечно запечатлена память о пещерах и подземельях, где когда-то прятались наши предки во времена гонений. Думаю, Лонгботтомы не были исключением.

Спуск в подвал был подобен погружению в мое собственное естество. Влажный, пропитанный запахом земли и старого камня воздух сменил уютную атмосферу гостиной. Прохлада прикоснулась к лицу, и я ощутил странное умиротворение. Здесь, в полумраке, среди теней и тишины, я был дома. Каменные ступени отвечали на мои шаги глухим, ритуальным эхом, будто этот подвал был гигантским барабаном, отбивающим такт неминуемой развязки.

Передо мной открылось обширное пространство, заваленное старыми сундуками, покрытыми паутиной свертками и сломанной мебелью. Ничего не напоминало о винном погребе — лишь пыль веков и тяжелое безмолвие. Я остановился на последней ступени, вглядываясь в хаос забытых вещей. Где-то здесь... должно быть здесь. Не знаю почему, но кости мои твердили именно это.

Я поднял палочку, не для разрушения, но для зондирования. Бледно-лиловый свет вырвался из кончика, пополз по каменным стенам, выхватывая из мрака очертания забытых реликвий. Никаких следов магии. Никаких потайных дверей. Лишь груда ненужного хлама, хранящего память о поколениях Лонгботтомов.

И все же... Все же где-то здесь.

Я сделал шаг вперед, и мои ботинки утонули в толстом слое пыли. Тишина вокруг была абсолютной, давящей. Даже эхо затаилось. И тогда я произнес всего одну фразу, шепотом, который, однако, заполнил собой все пространство, вязкий и неумолимый, как смола:

— Я знаю, что вы здесь.

Это не была констатация факта — это был выброс воли, проверка интуиции. Я не видел их, не слышал, но каждая клетка моего тела кричала, что они рядом. Где-то за этими стенами. Где-то в потаенном уголке этого проклятого дома. Пусть прячутся. Пусть дышат тише. Я найду. Рано или поздно. Охота только начиналась.

Вергилий ведет тебя все глубже в ад.

Вы минуете мертвых младенцев, чьим родителям не хватило ума надеть на дитятко крест, и философов, что не застали Иисуса. В Лимбе страдает только душа — этого, вообще-то, достаточно.
Демонический судья обвивает вокруг тебя свой хвост — оборотов недостаточно, ты не попадешь в пасть к трехглавому зверю.
Терзаемым вихрями можно посочувствовать. Ты оказался бы на их месте, ни будь это меньшим из твоих грехов. Среди них много влюбленных и еще больше — красивых людей. Эталон справедливости божественной кары.
Вы кидаете горсть земли псу и промокаете под ледяными каплями. Зловоние болота пропитывает твою плоть — Бог запретил деликатесы.
Аристократы тягают тяжести. Ты поднимаешь две выпавшие из мешка монетки прислоняешь к глазам — не помогает, Харон не придет и не переплавит тебя в мир живых. Никто не представляется, но лица знакомы.
Ты кладешь монетки в карман и снова пытаешься у реки Стикс. Грешники откусывают друг другу уши впиваются ногтями в глаза. Ваша лодка проплывает мимо кровавого месива.
Падшие ангелы разрывают тебя на куски, потому что никто не замолвил словечко.

Вергилий смеется. Минотавр должен был отправить тебя плавать в кипящей кровавой реке.
Вергилий смеется. Демонический [ансамбль] из криков бьющихся в агонии грешников смех заглушает.

Барти срывает [вербену] перед тем, как войти в особняк. В Древнем Риме ее ветвями очищали храмы, на Голгофе останавливали кровотечение Христа — теперь вербена лежит в кармане рядом с оборотным зельем и кольцом с порт-ключом, потому что ему нужно будет утром доказать себе, что от дома Лонгботтомов ничего не осталось.

О задании стало известно задолго до того, как подошло время привести приговор к исполнению. У них были недели на подготовку, а план разрабатывался общими силами — Барти отвлекся на то, что спрятанный под мантией кулончик нагрелся, и пропустил половину. О второй половине не знает идущий перед ним Селлоу, в этом можно не сомневаться, но следовать за тем все еще кажется прекрасной идеей — или, возможно, ему просто жизненно необходимо, чтобы кто-то его вел.

— Кстати, ты замечал насколько слово даровитый тупое? Просто звучит странно. Как будто не комплимент, а диагноз. Особенно от профессоров в школе. — между Приоре Инкантатем и Конфринго остается время на диалоги. Оставьте их с Рори [визави] и получите шоу.

— Клянусь, в следующий раз, когда кто-то назовет меня [даровитым], я откушу ему лицо, — в комнате никого нет, в следующей пока тоже. Вполне возможно, что мать и ребенок старшего аврора были достаточно подготовлены и сумели сбежать — плохие новости, — Нет, серьезно, нахуя вообще придумывать так много адекватных слов, а потом использовать этот кринж?

Рори не доживет до двадцати пяти и сгниет в канаве. В его плоть будут вгрызаться собаки, что на следующий день умрут от интоксикации — и только их в этом сценарии жаль. Рори воняет отчаянием и безысходностью, [аутентичным] кажется только в Лютном переулке, имеет целых ноль перспектив и с десяток [аддикций] Барти чувствует себя с ним живым.

Спасибо Волдеморту за время на подготовку, а отцу — за стажировку в Министерстве. За пару недель до миссии он успел стащить волос для зелья и выбрать два бутылька из коллекции, потому что после собрания они с Рори решили, что от тупых масок пока избавляться.
Он вспоминает свое оборотное. Цвет приятнее прошлых, потому что у Фрэнка нет грязных секретов или потому что огонь заставляет все вокруг казаться прекрасным? Пить еще рано, потому что вкус наверняка окажется тем еще дерьмом — видимо, расплата за принятие чужой личины.

Маска Рори уже полетела к чертям — Барти сканирует помещение и откидывает свою следом. Ему нихуя не плевать. Ему утром нужно будет прийти на работу и делать вид, что о нападении он узнал из новостей и тоже потрясен. Ему нужно будет сочувствующе улыбнуться Фрэнку, когда они пересекутся в лифте, и предложить контакты знакомого магловского психотерапевта — "Да, она рассказывала мне, что специализируется на травмах, связанных с потерей, просто не говори ей про магию". Ему нужно будет вернуться домой и отправить к Регулусу домовика с письмом, потому что держать сову в магловском квартале равняется самоубийству.
У Барти много грехов, в их числе нет лишь суицида и предательства, и он не намерен это менять.

— Ну что, заглянем в буфет? — первая здравая мысль Рори за всю его жизнь. На стенах особняка висят семейные колдографии, и Барти накладывает невербальное Протего на пару из них — пусть от семейного гнездышка останется хоть что-то, кроме пепла, — Смотри какой жирный опарыш.

Образцовая семья смотрит на них с колдографии. В их глазах отражается счастье, а крошечный мальчик — его имя, кажется, начинается на букву "н" — распаковывает подарки с беззаботной улыбкой. С днем рождения, маленький "н", ешь свой тортик и иди спать, через пару лет идти будет некуда, если у вас, конечно, нет еще с десятка таких домов где-нибудь во Франции.

— Хотя, я итак покончу с собой, — Рори откидывает фото в тот ад, что они оставили за своими спинами, и Барти дергает его за рукав, прежде чем то фото взорвать. Если волшебники когда-нибудь дойдут до магловских технологий, то отпечатки пальцев станут причиной сотен заточений, и он рискует стать одним из тех, кто такие изменения введет.

— Не мечтай, зайка, я убью тебя раньше, чтобы не мучался, — Барти прикуривает от кресла и пускает дым Рори в лицо. У сигарет много полезных свойств, и мучительная смерть — одно из главных, — Давай быстрее, я не собираюсь сосаться с дементором из-за этого дерьма.

На кухне тоже никого. Славно. Ни одной Авады за вечер, можно будет не думать о том, как все превращается в резню. Барти садится на стол и болтает ногами, пока Селлоу разливает зелья по бокалам — для тайной вечери не хватает нескольких человек, но это даже к лучшему. Кухня вполне себе милая. Он поджигает занавески, потому что от люстры уже ничего не осталось, и осколки стекла превращаются в калейдоскоп.
В этом доме, наверное, когда-то звучал смех и звон бокалов. Чем бы сейчас ни занимался Берк, вряд ли уцелеет хотя бы подвал.

— Часов двенадцать, я же делал,— зелье обжигает горло — будто глотаешь пламя. Он добавил волосы Фрэнка в свое еще до того, как выйти из дома, потому что был уверен, что забудет об этом на миссии — вот будет смешно, если теперь у Рори просто два волоса и генетическая лотерея, — Если ты перепутал бокалы, я оторву тебе все пальцы и заставлю сожрать, учитывай.

Пожиратели смерти на самом деле прожигают жизнь. Барти затягивается сигаретой и усмехается — так вот, в чем прикол их балахонов вместо нормальной удобной одежды. Все для того, чтобы он в рандомный четверг принял облик Лонгботтома. Бокалы тоже взрываются. Пусть Рори скажет спасибо, что не у него в руке. Старушка в черной мантии выглядит забавно, и он чуть не давится печеньем от смеха.

— Так что у нас по плану? Психологическое давление и подпортить кому-то мордашку, миледи?

♫ The Monkees - Daydream Believer
Oh I could hide 'neath the wings
Of the bluebird as she sings
The six o'clock alarm would never ring
But it rings and I rise
Wipe the sleep out of my eyes
My shaving razor's cold and it stings

Будильник звонит и задыхается в судороге, пока стальные молотки рассылают крики по комнате. Раскрытые голубые глаза и взгляд и в потолок, выдох. Подняться с кровати, собрать в хвост длинные волосы, пока птицы скребутся в окно и засыпают у стекла. Шаги по комнате, душ и сонный, пустой взгляд в кафельную кладку, снова шаги, взгляд уставших глаз в скользкое зеркало, голубые глаза рассыпают по пространству опаловый след. Включается песня. Маггловский проигрыватель лениво раскручивает пластинку с песней группы "The Monkees". Дом выдыхает и постепенно загораются желтые глаза соседних окон. Мама с папой знают, что если Харви поставила песню про сонную Джин, то собирается на работу.

Лестница и тихий звук тарелки, которая приземляется на кухонный стол, запах банановых панкейков с сиропом и зеленым, свежесорванным листком садовой мяты, тихий поцелуй в щеку и улица, которая обнимает сонными, холодными ладонями, быстрая аппарация и уверенные шаги к министерству.

Вспышка камина и руки Харви, которые держат за воротник злобного мужика, начало октября, след от неистовых криков ворон, запутавшийся в волнах светлых, взъерошенных волос, связанные заклинанием ладони, серьезный вид, ссадины и оцарапанные пальцы, бланк отчета, который приземляется на стол к главному. Еще одна вспышка и орущая дама лет пятидесяти, сопротивление и удар в поддых, пока сползает личина истеричной тетки и лицо обрастает бородой. Сонное равнодушие и оцарапанные щеки, голубые глаза отливают металлическим блеском продолжительного расставания с оборотнем, с которым так сильно пытаешься смириться, но не можешь. Бланки смяты, но один из них заполнен отрывистым почерком. В карманах мантии вора холодно плещется чужое золото. Тихий удар по столу, отдающий бланк отчетности, грязные ботинки быстро чертят путь к выходу, руки снова готовы вцепиться в нарушителя закона. Бланки, бланки, бланки, горький кофе, густые чернила чертят причину ареста. Очередной маг срывается и пытается трансгрессировать, сбежать, но его опережает резкий удар. Ухудшение морального состояния, недосыпы по ночам. Еще одна попытка побега теперь заканчивается падением в фонтан. Холодная вода пропитывает мантию и бледные пальцы срываются быстрыми гончими, удар по лицу и в корпус, палочка преступника приземляется в всплывает вверх брюхом. Вода стекает по полу, разливается по недосушенной мантии, камин снова вспыхивает зеленым, снова удар по столу и бланк с размывшимися чернилами, истеричная улыбка, полная боли, размазанная по лицу агонией долгого расставания с Люпином и очередными недосыпами, когда главный одаряет колким взглядом - снова напоролась, подралась, но привела. Методы Райдер всегда были далекими от спокойствия и послушания. В школе она избивала лишь в ответ, но работа в аврорате научила ее время от времени бить первой. Райдер не всегда срабатывала чисто и тихо, но всегда ловила того, кого нужно. Слишком хорошо умела догонять и драться.
Еще одна вспышка и лицо - одно сплошное полотно крови. Здоровый мужик чуть ли не плачет, как маленькая девочка лет шести, позабыв про свои вспышки агрессии. Бланк отчета залит красным. Райдер весело улыбается, напоминая психопатов из маггловских фильмов, но настроение и правда хорошее. Они с Люпином помирились.

Cheer up sleepy Jean
Oh what can it mean
To a daydream believer
And a homecoming queen?

В голове играет песня про сонную Джин, живущую в грезах. В кармане - маленький лепесток садовой мяты. Она возвращается домой после бесконечного дня. Мантия пропиталась кровью. Харви ложится на кровать, улыбается и разглядывает потолок. Заканчиваются бесконечные дни. Дни без него. Люпин смотрит в окно в своей комнате, радуясь теплому закату, вспоминает ее улыбку и глаза. Сириус застывает в проходе двери, отмечая явную жизнерадостность оборотня, тоже улыбается и выходит из комнаты. Харви прикрывает глаза.

Проходят дни и они ссорятся. Птицы устало разглядывают их сквозь оконное стекло маленькими бусинами глаз. Он снова говорит, что не хочет, чтобы она работала в аврорате, а Харви кричит, пытаясь доказать оборотню, что это ее жизнь. Просто смешно. Вся реальность Люпина состоит из ран, но он пытается доказать, что она должна не соваться туда, где опасно. Харви хлопает дверью и выходит на улицу. Выходной окончательно испорчен. Она уходит в аврорат и просит задание, чтобы отвлечься и на нее смотрят, как на сумасшедшую.

Задание с самого начала пахнет провалом, но она его выполняет, получая в награду несколько рваных ран, недолечивает ссадины на шее. Люпин беспокойно жжется под светом желтого фонаря, хочет подойти, но Райдер быстро трансгрессирует в аврорат. В голове больше не звучит песня про сонную Джин и Харви ругается, превращаясь в зеленую вспышку, быстро выходит из камина. Рональд смотрит на царапины на лице и шее и девушка закатывает глаза, останавливая его слова жестом руки. 

Райдер забывает про ссору и смеется в кабинете Лонгботтома от шутки про поджигание сигар от огня опалового антипода. Неистово орут сигнальные чары, выдают адрес особняка Логботтома. Харви сжимает руки в кулаки до ноющей боли. Взгляд голубых глаз становится металлическим. Лонгботтом сохраняет спокойствие, но она видит, как он побледнел. Синяки под глазами, как отпечатки бесконечной вереницы бессонных ночей.

- Мы их найдем и остановим. - слышишь, Фрэнк? Мы сделаем все, чтобы остановить. Я обещаю сделать все. Они не успеют.

Ошибка. Кто бы там не был, он не должен был соваться в семейный особняк Лонгботтомов. Кто-то решил пересечь запретную черту и поиграть с огнем и Харви будет наблюдать, как он сгорит. В такие моменты Райдер превращается в быстрый и безоговорочный карающий механизм, в моменты, когда трогают самое ценное и святое, не понимая, что уйдут домой без пальцев. Или в камеру аврората. Скорее всего в камеру аврората.
Маленькие, глупые мальчики, возомнившие себя палачами, маленькие мальчики с хрустом сломаются под заклинаниями или ударами. Ошибку можно простить. Намерение убить - нет и они загораются красными маяками, обозначая, что перешли грань, сияют грязными шарами елочной гирлянды, обозначая свое присутствие, оставляя следы, по которым из так легко найти. Найти и забрать.

Она знает, что Люпин будет ждать ее, чтобы помириться, знает, что будет ждать столько, сколько нужно, обрабатывать и лечить бесконечные росчерки свежих ран. Но сейчас это не важно. Она забирает с собой лишь его теплый взгляд, лишь его, быстрым шагом ботинков вдавливая кафель, деревянные доски, землю вокруг особняка. Больше никаких рядовых заданий, Райдер. Собака, бегущая по кругу на шестом цикле обрастает грубой, непробиваемой шерстью и ее глаза слепят карающим блеском, собака на восьмом круге отрастила металлические когти, наточила реакцию на то, чтобы догнать и вцепиться зубами в горло. Собака на девятом круге берет след глупых мальчишек-убийц. Игра начинается.
Сколько их? Посчитаем. Сканирование пространство говорит, что около семи. Внутри - трое, снаружи - четверо. Болезненное, неравенство так резко перечеркивается быстротой реакции и атакующими.

Она вырастает у правого плеча Лонгботтома, слепит голубыми глазами, словно острыми льдинами, которые сойдутся на чьем-то горле, распарывая его до крови. В темноте легкой поволокой светятся щитовые чары, которые Райдер накладывает на себя вслед за старшим аврором. Привычная необходимость, чтобы нанести больше ударов, оглушить и оттащить в аврорат. Фрэнк дает понять, чтобы она обошла дом по правому флангу и берет на себя троих

Особняк горит и окна светятся красным. Какие детские наивные трюки: видишь - сразу сжечь. Харви узнает в этом стремлении уничтожить себя тринадцатилетнюю, но здесь это выглядит, как акт вседозволенности, кривого оскала, желания отметить себя на карте металлических глаз, запечатлеть свое присутствие и показать, что можешь. Они ворвались в особняк Лонгботтома, расчерчивая все огнем и грязью, потому что думают, что могут. Могут?

Райдер бесшумно обходит дом и берет след, прислушиваясь к звукам, треску деревянных досок, которые пожирает огонь.
Слышится звук взрыва. Наверняка, это Фрэнк.
Воздух резко разрезает атакующее, вспыхивая на радужке глаз.
Ну, привет. Не спится?

Она быстро, почти беззвучно атакует в ответ, сбиваясь на бег, вычисляя, что он правша, выбивает палочку из рук Экспеллиармусом, попутно накладывая заклинание немоты. Забирает ее, приближается и тыльной стороной своей палочки бьет по виску, сковывает в захвате горло, притягивая к стене.
Всего лишь остался, чтобы посмотреть, пока веселье досталось остальным, верно? Сколько тебе? Семнадцать? Восемнадцать? Не дослужился еще? В жалком патруле. Слишком медленный и глупый, чтобы идти в эпицентр. Смит, скорее всего, убрал того, что с левой стороны, скоро уберет второго и ей остался еще один. Она буквально чувствует его. Парализует первого Петрификусом тоталусом, добавляя Инкарцеро, отходит от стены ровно в тот момент, когда кирпичи разламываются в крошку.

Атакуешь своего же, чтобы попасть в меня и убрать? Как неблагородно.

Отредактировано Harvey Ryder (2025-11-26 06:47:02)

Тишина в подвале была обманчивой. Она не была отсутствием звука — она была его поглощением. Воздух, спертый и неподвижный, вобравший в себя дыхание старых камней, горечь земли и... нечто иное. Тонкую, упрямую ноту, пробивавшуюся сквозь сырую мглу. Она вилась незримой нитью, тянулась из темноты за грубо сбитыми дубовыми досками в самом углу. Ноздри сами собой расширились, ловя этот шлейф. Никакого плана. Не было никакого плана. Было только это настойчивое, глухое биение в висках: здесь. Ответ — здесь. Ответ на что? На зияющую пустоту, что раскрывалась внутри при каждом замедлении шага. На оглушительное эхо собственных движений, отдававшееся в костях черепа.

Я подошел к стене. Пальцы, все еще сжимавшие палочку, скользнули по шершавому дереву. Магия здесь была примитивной, грубой — простой замок и физическая преграда. Недостойно древнего рода. С презрительной усмешкой я ткнул палочкой в щель. Дерево не взорвалось, не рассыпалось. Оно просто... истлело. Ссохлось, посерело и рассыпалось в труху за несколько секунд, будто его заставили прожить два столетия за одно мгновение. За досками открылась низкая, арочная ниша. И там они стояли. Ряды. Десятки, если не сотни бутылок, уложенных в деревянные стеллажи, покрытые благородной плесенью и паутиной. Погреб. Конечно. Эти лицемеры, эти притворные аристократы с их «сдержанным стилем» не могли обойтись без своего маленького порока. Их величие хранилось здесь, в темноте, в стекле и забродившем соке.

Во мне что-то дрогнуло. Не смех, не злорадство. Некое хищное, теплое удовлетворение. Я протянул руку и снял первую попавшуюся бутылку. Пыль осыпалась, как пепел. Этикетка была на латыни, год — еще позапрошлый век. Дорогое. Очень дорогое. В другом состоянии я, быть может, оценил бы этот трофей, подумал о выгоде. Но сейчас во мне не было места для таких мыслей. Была только жажда. Жажда заглушить тот внутренний вой, что поднимался из самого нутра, вой, в котором смешивались голоса отца, твердившего о нашей крови, шепот собственного ничтожества и нарастающий, отдаленный гул бездельников сверху.

Я не стал искать штопор. Это было бы слишком... цивилизованно. Слишком просто. Моя рука с бутылкой опустилась, а затем резко рванула вверх, ударив длинным горлышком о каменный выступ стеллажа. Звон был сухим, коротким, не таким мелодичным, как звон хрусталя. Стекло треснуло, но не разбилось. Еще удар. Еще. Осколки посыпались на пол, острые и мокрые от брызг темно-рубиновой жидкости. Я поднес бутылку к лицу. Горлышко теперь было неровным, зубастым венцом из стеклянных клыков. Идеально.

Я откинул маску. Она мешала, давила на лицо, этот кусок мнимой защиты, скрывавший мою суть. Я швырнул ее в темноту. И приник к разбитому горлу. Вино хлынуло мне в рот, густое, как кровь, терпкое, как старая обида. Я пил жадно, захлебываясь, чувствуя, как оно обжигает горло, стекает по подбородку. Острые края стекла впивались в губы, в язык. Я чувствовал сладковато-металлический привкус собственной крови, смешивающейся с вином. Это не было больно. Это было... правильно. Очищение. Пресуществление. Я пил их прошлое, их богатство, их уютную прогнившую безопасность. И моя кровь, кровь Берка, смешивалась с этим, утверждая свое право, свою дикую, неотесанную претензию на все это.

Я выпил бутылку до дна, швырнул ее, взял следующую. Разбил ее о колено. Стекло впивалось и в штанину, царапая кожу. Мне было все равно. В голове зашумело. Звуки сверху стали еще более отдаленными, приглушенными, будто доносились из-под толстого пласта воды. Не понимаю, что там. Пожар? Бой? Это был смутный гул, аккомпанемент к симфонии, что звучала теперь в моих жилах. Вино лилось рекой, смывая последние островки рациональности. Я был не пьян. Я был... просветлен. Мир обрел кристальную, жестокую ясность. Я был хищником в логове жертвы. И все здесь было моим по праву завоевания.

И тогда я услышал это. Тихий, едва уловимый шорох. Не сверху. Здесь, в подвале. За грудой старых сундуков. Шорох, полный страха. Живой, теплый, пульсирующий страх. Он был слаще любого вина.

Я медленно повернул голову. Из-за угла выглянула пара огромных, полных ужаса глаз. Домовик. Жалкое, трясущееся создание в грязной накидке. Оно смотрело на меня, на мое окровавленное лицо, на разбитые бутылки, и в его взгляде читался немой вопрос, мольба, ужас. Возможно, оно пряталось здесь с самого начала. Возможно, прибежало потом. Неважно.

Во мне все застыло, а затем вспыхнуло холодным белым пламенем чистого, ничем не замутненного гнева. Веселье. Там, наверху, гремело веселье. Ломались вещи, лилась чужая кровь (я надеялся), а я тут торчал в этой дыре, роясь в их хламе и пьянея от их же дерьма. Меня оставили. Снова. Сделали статистом в их кровавом спектакле. Берка. Просто Берка. Недостойного главной роли.

Этот эльф был первым, кто оказался под рукой.

Я не произнес ни слова. Я даже не поднял палочку. Я просто шагнул вперед. Мое движение было стремительным и беззвучным. Эльф пискнул и попытался отпрыгнуть, но его спина уже упиралась в каменную стену. Моя левая рука впилась ему в горло, пригвоздив к месту. Правая... а, правая все еще сжимала бутылку. Тяжелую, с острыми, рваными краями. Мыслей не было. Был только идеальный, непропорционально-безупречный образ того, что должно произойти. Искра чистейшего насилия, лишенного даже намека на магию. Примитивного, как удар камня.

Я занес руку. И опустил. Не с силой. С точностью. Острый зубец стекла встретил тонкую, морщинистую кожу на шее создания. Сопротивление было смехотворным. Хруст, больше похожий на хруст сухого тростника, чем на что-то живое. Затем — теплая, обильная струя, бьющая мне в грудь, в лицо, смешивающаяся с вином и старой кровью. Голова отделилась. Не полностью. Она повисла на лоскуте кожи и чего-то белого, дерзко откинувшись назад. Глаза еще были открыты, в них застыло не столько страдание, сколько глубочайшее изумление.

Я выпрямился. Держа в одной руке бутылку, а другой схватив за торчащее ухо эту теплую, пульсирующую в последних конвульсиях ношу. Кровь лилась ручьем, орошая пол, мои кожаные ботинки. Это было... прекрасно. Самый искренний акт искусства, который я когда-либо совершал. Превращение жизни в мясо. Превращение слуги в символ.

Я потащил эту ношу за собой. Вверх по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в моей голове тяжелым ритуальным гулом. Кровь стекала по ступеням, оставляя за мной липкий, теплый след. Я был не человек. Я был воплощенным возмездием. Я был той самой грязной, непричесанной правдой, которую они так тщательно прятали за своими шторами и фамильными портретами.

Дверь в кухню была разворочена. Неожиданно. В лицо ударил едкий, сладковатый дым, смешанный с запахом гари, озона от заклинаний и... пирожных? Ммм... Мои любимые!!! Хаос. Прекрасный, долгожданный хаос. Я переступил порог.

Картина была сюрреалистичной. Часть помещения пылала алым и золотым, истинный Гриффиндор, а часть была покрыта инеем и обломками льда, будто по ней прошелся дыхание ледяного дракона. И в центре этого адского калейдоскопа — они. Фрэнк Лонгботтом. Мой Фрэнк. Нет. Их Фрэнк. И он был не один. Рядом с ним — его мать. Августа. Они стояли спиной к спине, палочки наготове. И они... улыбались? Нет, это было не так. Их лица были искажены гримасами — одна старухи, другая мужчины, но в этих гримасах читалось что-то дико-веселое, неприличное для этой сцены. Это были не они. Это были Рори и Барти. Оборотное зелье, чертовы психи. Они играли свои роли. Играли в мое отсутствие. Как и всегда.

Я замер в проеме, заливая пол кровью из отрубленной головы, которую все еще тащил за собой. Моя собственная кровь сочилась из порезанных губ. Вино и безумие колотились в висках. Я смотрел на это «веселье», на эту пародию на бой, и белая горячка гнева достигла в моей груди точки кипения.

«Я ТУТ!» — хотелось зареветь, но из горла вырвался лишь хриплый, животный звук.

Их взгляды — Фрэнка-Барти и Августы-Рори — скользнули ко мне. На мгновение в их глазах мелькнуло что-то. Не страх. Не шок. Что-то вроде... досады? Раздражения? Как будто я, в своей первозданной, окровавленной дикости, порчу их изысканную, сложную игру. Как будто я — непрошеный варвар, ворвавшийся на изысканный бал. Ах да, я же без маски.

Это было последней каплей.

Я швырнул голову эльфа вперед. Она перевернулась в воздухе, оставляя дугу из брызг, и с глухим шлепком приземлилась у ног «Фрэнка», уставившись в него пустыми глазами.

— Веселитесь без меня? — мой голос прозвучал хрипло, но четко, прорезав шум огня. — Я принес аперитив.

И я двинулся вперед. Не к аврорам, которых не видел, не к призракам хозяев. Я двинулся в центр комнаты, в самый эпицентр их маскарада. Моя палочка, которую я наконец поднял в воздух, вибрировала, жаждущая выпустить всю накопленную ярость. Я не целился. Целиться — для тех, кто боится. Я просто выпустил ее. Сгусток искаженной, витой энергии, цвета гниющей плоти и старого вина. Он вырвался с воплем расстроенной струны и помчался не в «Фрэнка», не в «Августу», а в пространство между ними, в самый нерв их притворного единства. Спелись гады!

Заклинание было слепым, бесформенным, как и моя ярость. Оно не должно было убить. Оно должно было рвать, крушить, осквернять. И оно сделало свое дело. Пролетев между ними, оно чиркнуло по руке «Августы» — по руке Рори. Кусок мантии вспыхнул и истлел, под ним мелькнула плоть. Я видел, как его гримаса — гримаса старой женщины — на миг сползла, обнажив совсем другое по выражению, перекошенное от боли лицо.

В этот миг я почувствовал дикое, пьяное торжество. Вот он, мой вклад. Моя подпись на этой картине хаоса. Я не статист. Я — сила природы. Я — тот, кто приносит в жертву эльфов и калечит своих же, потому что границы между «своими» и «чужими» в этом бредовом танце стерлись дотла. Есть только я и все остальное, что должно быть сломано.

Я захохотал. Хохот был грубым, лающим, и он вырывался из меня вместе с брызгами крови и винных паров. Я стоял посреди горящей, залитой кровью кухни, с окровавленным лицом и безумными глазами, смеясь над всем миром, над аврорами, над союзниками, над самим собой. Я был апогеем. Я был той самой грязной, неоспоримой правдой этой войны, которая, наконец, явила свое истинное лицо. И теперь я был готов ко всему. К тому, что из дыма и льда выступят настоящие хозяева. К тому, что меня попытаются остановить. Пусть попробуют. В моих жилах текла не кровь, а чистое, неразбавленное безумие. И это делало меня неуязвимым.

Хаос пахнет выгоревшим сахаром, гарью от мантии Рори и тухлой малиной — что за идиотское сочетание? Барти морщится, отплевываясь от послевкусия. Его язык все еще обожжен, а в горле стоит ком, будто он проглатывает пепел от тех самых фотографий, которые в последнюю секунду спасает от огня. Хорошо хоть, пытается спасти. Хотя какой в этом смысл, если весь дом все равно обращается в пыль?

Вергилий бы закатывал глаза и напоминал о бренности сущего. Барти закатывает глаза на Берка, который вваливается в кухню, будто главный актер в трагедии, которую никто не заказывал. С отрубленной головой эльфа. Конечно. Потому что просто убить недостаточно — нужно обязательно притащить с собой трофей, как кот дохлую мышь. Какая же, блять, пошлость. Какое дешевое, примитивное позерство. Берк воняет дешевым вином, безумием и той самой плебейской жаждой признания, которую Барти терпеть не может с первого курса. Тот не скрывает лица — какая разница, когда свидетелей все равно не остается? Или он думает, что эта голова в потрепанной накидке станет его пропуском в высшие круги? Патологоанатомический театр для нищих духом.

— У тебя на подбородке кровь, — говорит Барти голосом Фрэнка, но с той ледяной, почти скучной интонацией, что он оттачивает годами, чтобы потом она снова подвела его в самый неподходящий момент, — И, кажется, мозги. Вытрись, ты же не в хлеву.

Его взгляд скользит к Рори, который корчится от боли и бормочет что-то о бургерах и шлюхах. Прекрасно. Идеальная картина. Один сходит с ума и играет в дикаря, второй мечтает о фастфуде посреди пожара. Барти чувствует приступ тошноты — не от крови, не от запаха гари, а от этой тотальной, унизительной глупости. Они приходят не как солдаты, не как орудие новой эры. Они приходят как сборище истеричек, каждая со своим дешевым спектаклем.

И тут появляются они. Авроры. Естественно. Потому что когда на твоей стороне идиоты, которые гремят посудой и кричат, счет никогда не бывает в твою пользу.

Барти видит силуэт в дыму. Лонгботтом. Настоящий. Или уже нет? В глазах двоится от дыма. Но осанка, жест, с которым тот поднимает палочку — это он. Фрэнк. В его глазах горит не огонь пожара, а что-то другое. Холодная, отточенная ярость. Тупая, как и все гриффиндорцы, но от этого не менее опасная.

У Барти есть микросекунда.
Мысль не звучит словами. Это чистый инстинкт, выжженный в подкорке за годы ожидания пинка под зад от собственного отца и случайных ударов на школьных лестницах. Это знание: если сейчас не среагирует — будет больно. А у него и так все болит. Начиная с души и заканчивая кончиками пальцев, которые все еще помнят прикосновение к холодной цепочке на чьей-то шее. *Не сейчас. Только не сейчас.*

Его палочка, уже зажатая в потной ладони, взмывает вверх не для атаки. Для защиты. Всегда для защиты. Он проживает всю жизнь, выстраивая щиты — из сарказма, из равнодушия, из идеальных оценок. Что такое еще один физический?

— Протего! — его голос, искаженный зельем, режет воздух, резкий и не оставляющий пространства для сомнений. Невербалику к черту, слишком важный момент.

Серебристый купол вырывается из кончика палочки не изящным пузырем, а рваным, нервным всплеском. Он неровный, местами прозрачный, будто Барти и сам не до конца верит в его необходимость. Но он появляется. Рассекает задымленное пространство кухни, вставая стеной между ними — этим цирком уродов — и тем, что приходит снаружи.

Щит обнимает его самого, его искореженную мантию, его лицо, которое сейчас — лицо Фрэнка. И тут же, почти мазохистским рывком воли, он растягивает чары дальше, цепляясь за присутствие рядом. За Рори. За его раненую руку, за его бледное под маской Миссис-за-что-вас-так-Лонгботтом лицо, искаженное гримасой боли и отвращения. Серебристая пелена на мгновение обволакивает и его, принимая удар, который неизбежно следует.

В ушах звенит. От крика Берка, от треска огня, от собственного сердцебиения. Барти чувствует, как чары съедают магию, направленную в их сторону — удар по щиту отдается в костях легкой вибрацией, будто кто-то бьет в гонг где-то глубоко в груди. Это не больно. Это подтверждение: да, они здесь. Да, это война. Да, он часть этого дерьма.

И в эту самую секунду, когда щит дрожит, принимая на себя энергию, Рори что-то говорит. Сбить его ебучим буфетом? Красота.

— А сам никак?

Нужно просчитать варианты. Ему явно не будут рады в Аду. Прямая атака на авроров — самоубийство. Они ждут этого. Они построились, они в своей стихии. Но они ждут магии. Заклинаний. Зеленых вспышек и снопов огня.

Они не ждут, что их собственный дом, их уютная, пропитанная памятью кухня, восстанет против них самым примитивным способом.

Лицо Барти под маской зелья растягивается в улыбке. Не в улыбке Фрэнка Лонгботтома. В своей собственной. Острой, ядовитой, полной презрительного восторга перед этим абсурдом. Может, у Рори все-таки могут быть адекватные мысли. Чисто в теории, практическая часть вот-вот подоспеет. Его палочка, все еще питающая щит, делает резкий, рубящий взмах в сторону массивного дубового буфета, уцелевшего в углу.

Заклинание не взрывает его. Оно не трансфигурирует. Оно просто срывает его с места. С треском отрывающихся от пола ножек, с грохотом посуды, оставшейся внутри. Тяжеленная махина темного дерева, нагруженная фарфором предков и гордостью семьи, отрывается от своего места вековой прописки. На миг она замирает в воздухе, нарушая все законы физики и хорошего вкуса. А потом, повинуясь направляющему жесту Барти, летит. Не по изящной дуге. А низко, грубо, без элегантности. Прямо в того, кто стоит ближе всех. Прямо в того, чьи глаза полны праведного гнева и чья палочка уже заряжена следующим заклинанием.

Барти не смотрит, чтобы проверить, попадает ли буфет, достигает ли цели. Он уже отворачивается, его взгляд ищет Берка в дыму. Мысли несутся обрывками, цепляясь за одно-единственное якорное воспоминание, за созвездие на фальшивом небе, которое он назвал бы своим, если бы мог выбирать. Нет. Не сюда. Не в эту грязь.

— Давай просто сделаем тебе лоботомию, это весело, — его-чужой голос звучит хрипло. Шутку должны понять, и это все вдруг кажется мерзким.

Дым режет глаза, но он уже почти не чувствует этого — будто смотрит на все через толстое, грязное стекло. Или через витраж в полуразрушенной церкви. В голове всплывает образ — и тоже не свой. Босх. Триптих «Сад земных наслаждений». Правая створка, ад. Не огненная геенна из проповедей, а холодный, механический, насекомоподобный кошмар. Гибридные твари, скрещенные из рыбы, птицы и человеческого греха, томятся в ледяном озере. Музыканты распяты на своих же инструментах. Всё разобрано на части и собрано заново в уродливую пародию на жизнь. Не наказание за грех, а сам грех, принявший материальную форму. Абсурдный, детализированный, лишенный даже утешительной логики возмездия. Вот, на что похож весь этот цирк.

Вслед за грохотом чар, взорвавших светлую дверь, ведущую с заднего двора особняка на просторную кухню, Фрэнк увидел два распахнутых, стеклянных глаза, размером ничуть не меньше шаров на новогодней [елке]. Пылевая дымка, затянувшая собой помещение, и смешивающаяся с запахом горящих штор и мебели, заволокла собой воздух, делая его осязаемо-густым. И вслед за тем, как сизое мерцание в свете танцующих огней рассеивалось, а внешние звуки, после секунду шипящей глухоты, вновь становились слышны, картина происходящего обрела свои четкие, грубые формы. Первая форма – отрубленная эльфийская голова, испещренная кровавыми разводами и покоящаяся на левой щеке – у ног «гостей», лицом к Лонгботтому; пустой взгляд буравит собой фигуру бывшего хозяина так, словно это что-то изменит. Вторая форма – «сам Фрэнк» стоит в центре кухни, прикрывая спину Августы, и выставив волшебную палочку перед собой. Обе фигуры закутаны в темные, длинные мантии, порванные и подпаленные в нескольких местах. На лице «матери» - розовые полосы царапин – следы случайных осколков, посмевших задеть собой ее аристократически-светлую кожу. Вся картина – сплошной театральный сюрреализм, а аврор Лонгботтом – его главный зритель, время для короткорого разделилось на «до» и «после»; замерло, замыкаясь в вакууме горящего помещения, внутри которого каждая фигура, каждое движение и каждое слово происходило словно бы одновременно; словно бы отдельно от другого.

Отскакивая в сторону вместе с тем, как у ног его затрещал дубовый паркет, образуя черную дыру, ведущую прямиков в подвал, шатен выкроил себе три стремительно-тающие секунды на перегруппировку. Внутреннее [ощущение] было такое, словно его раскатали в лепёшку, а затем соорудили обратно, сделав из состоящего человека – бестолкового [снеговика]. Однако, ни мускулом на лице, ни слаженными, отточенными движениями собственного тела, ни пустыми и холодными, словно трель [колокольчиков], мыслями – Фрэнсис не выдавал своих внутренних стенаний. Шестеренки мозга его, двигаясь в таком же едином [танцевальном] такте, как и всегда, перескакивали с точки на точку, цепляясь взглядом за ориентиры внутри помещения, за лица и предметы окружения. Старшему аврору, тем более на месте происшествия, все необходимо было держать под контролем, начиная с огня, облизывающего своим острым языком потолок кухни, и заканчивая террористами, вторгнувшимися в родовой особняк старинной фамилии, и посмевших не просто и бесстыдно светить своими лицами, но заварить в кружках, в которых домовики обычно готовили [какао], по порции оборотного зелья, позволяя ему затем [проскользнуть] внутрь собственных желудков.

- Бомбарда Максима! – направленный в резкий полет в сторону служителя правопорядка, старинный фамильный буфет взорвался мириадами острых осколков, изрешетивших собой воздух. Помогли щитовые чары, которыми Фрэнк себя окружил за минуты до штурма «зараженного» дома. «Протего» задрожало в затянутом дымкой воздухе, отбрасывая в сторону куски дерева, летящие прямиком к мужчине, затем вспыхнуло и погасло, исчерпываю себя, но выполнив свою основную защитную функцию. Ловко перекатываясь по полу и прячась за опрокинутую тумбу – историей умалчивается тот момент, когда эту тумбу уронили – Фрэнк выглянул из своего укрытия, попутно прицеливаясь в двойников под оборотным зельем. Лонгботтом был зол, но даже это громкое чувство, разъедающее его изнутри, не позволило ему переступить границу моральных устоев и применить непростительные к врагам.

Однако, парочке Пожирателей, сведущих в зельеварении, по все видимости элементарно не хватило [духа], чтобы оказать владельцу дома, прибывшему для их встречи, должный почёт. Они сорвались с места, отступая из кухни в малую гостиную, а оттуда в вестибюль. Шумно вдыхая, сжимая челюсти до дрогнувших желваков, Лонгботтом окружил себя свежим [морозом] защитных чарами, меняя укрытие в погоне за парой преступников. Одновременно с тем, как тело его сменило позицию, из-за тумбы перекочевывая к завалившемуся на бок массивному столу, по центру которого разрослась глубокая трещина, красный луч атакующих чар впечатался в столешницу, отбрасывая шатена назад, оставляя на теле пару ощутимых ушибов. А вслед за ним другой – изумрудный. Резким взмахом палочки подтягивая к себе обломок стола и закрываясь им, точно щитом, аврор откатился в сторону, уходя с траектории движения смертельного заклинания. Пожиратель, скрывшийся раннее от его взгляда, подал маячок о своём [желании] поздороваться довольно эффектным способом.

Невербальное Экспелиармус, а затем и Петрификус Тоталус, сорвались с кончика волшебной палочки и умчались в сторону нападавшего. Теми двумя темными магами, давшими деру, займутся Ярослав или Райдер, а у Лонгботтома и без них нарисовались любопытные дела. Одного приспешника Лорда необходимо было взять живьем. Почему бы не самого бесстрашного, бросившему Фрэнсису вызов?

Дом пожирает огонь с такой скоростью, что проще всего выйти из него и дать зданию догореть. Надежда и светлые порывы - это прекрасно, но разум подсказывает русскому, что он борется с ветряными мельницами. Выпущенный в промелькнувшего врага предмет мебели не находит своей цели, разбиваясь, судя по всему от чьего-то защитного заклятия. И если Муромец собирался прорываться вперед, теперь он слышал голоса и решил не спешить. Насколько это было возможно в условиях данных обстоятельств. Гостиная напоминала поле боя двух стихий. Добавив к замораживающему заклятию воду, мужчина щедро поливал не желающее уходить пламя. Какой сумасшедший решил поразвлечься? Дети не наигрались со спичками...

Голоса, резко возникшие в общем с князем пространстве, привлекли его внимание быстро и четко. Тело, натренированное годами работы с опаснейшими и непредсказуемыми существами, срабатывало быстрее разума, оценивающего ситуацию. Все казалось будто в замедленном темпе, словно кто-то остановился время. Когда-то он применял подобное заклятие, сложное, требующее мощнейшей концентрации, опасное, но самое действенное, когда речь шла о быстрых реакциях и защите. Когда им пришлось защищать школу. Тогда все силы шли в ход и любое заклятие стоило свеч. Вот и сейчас время превратилось в нечто осязаемое, растянутое для лучшего контакта. Он слышит голоса двух британцев, один из которых до боли знаком. Зрение русского обманывает его. Ярослав видит на пороге гостиной Фрэнка Лонгботтома и незнакомую ему женщину, которой не было ранее. Взгляд цепляется за одежду, не ту, в которой был Лонгботтом. Зрению нельзя доверять, зрение обманчиво, не надежно.

В шуме пожара, криков и умирающего дома он слышит сперва защитные заклятия, а затем команду к нападению. Все это длится всего долю секунды, но мозг отсчитывает время иначе. Выставив щит, Муромец отвечает незримым барьером на Инсендио. Решил поджечь шкуру русского медведя колдун под оборотным зельем? В ответ на нападение князь отвечает нападением. Принцип подставления второй щеки хорош для христиан, Ярослав был язычником и верным учеником Сварога. Он отвечает огнем на огонь, выпуская в нападавшего тот же прицельный поток огня. Всего пара секунд, заклятие нагоняет убегающих.

Приближаюсь к окну, Ярослав видит, как "Фрэнк" исчезает в ночной темноте, аппарируя сразу, как оказывается вне дома. Женщина пропадает из виду. Всполохи пламени, коснувшиеся черной мантии, исчезают вместе с незнакомцем в кроличьей норе. Из открытого огня сильным ветром поступает кислород, еще сильнее раздувая пламя внутри дома. Муромец слышит ломающиеся под силой огня балки перекрытий. Вот-вот дом рухнет, и если они не покинут его, будут погребены под ним. Тушить уже бесполезно.

Всполохи изумрудного света, так сильно отличающиеся от огня, привлекают внимание, приковывают взгляд и заставляют Ярослава стремительно последовать вглубь горячего дома. От стекающей горячей воды волосы русского уже давно намокли, утирая воды с лица он оказывается на пороге помещения, что некогда было кухней.  Но сейчас это страшный сон любой хозяйки. Огромная дыра в полу уходит в черноту, зеленые всполохи непростительного заклятия окрашивают воздух, в котором наряду с вонью пожара теперь звучит ярко узнаваемый запах темной магии, холодный и пахнущий смертью.

- Фрэнк! - пытаясь отыскать на этом странном поле битвы товарища, Ярослав видит две фигуры, но скрытые от него за черным дымом, наполняющим помещение, - Венти - поднявшийся поток ветра разгоняет черный дым, что бы хоть немного можно было разглядеть тех, кто находился в кухне. Взгляд падает на потолок, скрипящий надрывной болью ломающихся перекрытий, - Арресто Моментум! - хоть и не замедлит время, но хотя бы замедлит падение крыши и обрушения второго этажа, - Фрэнк, убирайся отсюда!

Мир сузился до размеров этой проклятой кухни, до пляски теней в алом зареве, до хрустального звона разбивающихся где-то в подсознании осколков. Вино гудело в жилах, превращая кровь в раскаленный свинец, а мысли — в рой ослепших, жалящих друг друга шершней. Я стоял в центре бури, которую сам же и вызвал. Воздух был густым от дыма, гари и сладковатого запаха паленой плоти — моей ли, чужой ли, уже неважно. Я вдыхал его, как аромат свободы. Последней, истинной — свободы от всего.

Два силуэта вырисовывались в дыму передо мной. Один — Лонгботтом. Настоящий, вроде бы. Его лицо было искажено не гневом даже, а чем-то более глубинным, холодным: оскверненной честью, растоптанным очагом. Чудесно! Другой — громадный, как медведь, чье заклинание с заметным акцентом только что едва не придавило меня обломками целого мира. Они смотрели на меня. Я видел в их взглядах расчет, ярость, долг. Смешные, ничтожные категории.

Я захохотал. Звук вырывался из горла хриплым, животным лаем, смешиваясь с треском пожираемого огнем дерева. Моя рука, липкая от вина и запекшейся крови эльфа, сжала палочку так, что кости затрещали.

— Смотрите! — проревел я, и мой голос заглушил на мгновение грохот. — Смотрите на наследника! На потомка славного рода! Я пришел в гости!

Я не стал целиться. Цели — удел тех, кто боится промахнуться. Я просто выплеснул наружу то, что клокотало внутри.

— Конфринго! — Сгусток багрового, почти черного пламени вырвался из кончика палочки, но не полетел прямо. Он ударил в уже пылающую стену, взметнув фонтан искр и горящих обломков штукатурки в сторону «медведя». Это был не удар, а приглашение. Приглашение в мой ад. И пока тот пытался вмешаться это хаотичное месиво, мое внимание приковал Лонгботтом. Его губы едва заметно шевелились, словно в беззвучии выговаривая очередное заклинание по учебнику. Скучно. Предсказуемо. — Круцио!

Заклинание выскользнуло с кончика моей палочки легко, почти нежно. Я не направлял его на тело. Я направил его в пространство рядом с ним, в сам воздух, который он вдыхал. Пусть почувствует его вкус на языке. Пусть холодная волна немотивированной, чистой боли прокатится рядом, оставив на коже мурашки предчувствия. Это была не атака. Это было напоминание: правила отменены.

И тут, в горле, поднялся знакомый, металлический привкус. Не вина. Не крови. Нечто округлое, гладкое, холодное. Оно покатилось по пищеводу, безо всякого усилия с моей стороны, и упало в кислотную бездну желудка, уже полного выдержанного мерло.

Ледяная молния пронзила меня с макушки до пят, мгновенно протрезвив на долю вечности.

Капсула.

Черная, размером с ноготь мизинца. Смертельный коктейль в хрупкой оболочке, что должен раскрыться по желанию и… при определенном давлении. Зелье мгновенной, безболезненной (так они говорили) смерти. Наш страховой полис. Наш последний, позорный выход.

Я ее проглотил.

В диком, пьяном угаре, когда я давился вином и осколками, я проглотил капсулу.

Ужас, холодный и абсолютно трезвый, сковал внутренности. Он не кричал. Он тихо заполнил каждую пустоту, которую до этого занимало безумие. Я не знал, когда. Оболочка могла раствориться через минуту. Через час. От тряски, от адреналина, от следующего глотка. Я был ходячим трупом с неведомым, спрятанным внутри таймером.

И странное спокойствие накрыло меня вслед за ужасом. Оно было тяжелее свинца в жилах. Грандиознее, чем эта горящая развалина.

Мне уже нечего было терять. Вообще ничего. Ни карьеры, которой не было. Ни имени, которое ничего не значило. Ни будущего, которое всегда было туманным пятном. Даже выбора — уйти самому или быть пойманным — у меня теперь не было. Его сделали за меня, превратив в пассивный сосуд для собственной смерти.

Это осознание было не паникой. Оно было разрешением.

Я больше не Берк. Не Пожиратель. Не человек. Я — последняя вспышка. Фитиль, уже подожженный с двух концов.

С новым, леденящим безразличием я повернулся к Лонгботтому, который, кажется, оправился от шока и наконец-то решил действовать. Я видел, как его палочка описывает четкую дугу.

— Протего! Инкарцеро! — Веревки, всегда веревки. Порядок, закон, упаковка.

Моя улыбка стала оскалом. Я не стал от другого заклинания уворачиваться. Вместо этого я ринулся навстречу летящим чарам, резко пригнувшись в последний миг. Заклинание прошипело над головой. А моя палочка, уже заряженная волей, которая больше не боялась ничего, выплюнула не зеленый свет Авады — это было бы слишком лично, слишком целесообразно — а сгусток иссиня-черного мрака, о котором невзначай говорил малолетний Северус. — Сектумсемпра!

Лезвия из чистой, режущей тьмы со свистом рассекли воздух, целясь не в него, а в того, что был крупнее; я невзначай посмотрел на то, что осталось от массивной кухонной балки над его головой, что вот-вот грозилась обрушиться. Пусть выбор будет за ним: защищаться самому или спасать то, что рушится.

В этот момент со стороны громилы раздался рев, и поток ледяной воды обрушился на меня, сбивая с ног. Удар о каменный пол отозвался во всем теле тупой болью. Палочка выскользнула из пальцев, откатилась в сторону, в лужу воды и пепла. Дым щипал глаза.

Я лежал на спине, глядя на черное, пляшущее отсветами пламени того, что когда-то было потолком. Где-то рядом гремело «Арресто Моментум!» — «медведь» пытался остановить время, остановить падение. Герой.

А внутри меня тикал мой собственный, личный хронометр. В желудке лежала маленькая, черная вселенная небытия.

Меня схватят. Это было неизбежно. Я истекал силами, магия отступала, уступая место леденящей физической слабости и тому всепоглощающему безразличию.

Но пока я мог дышать, я мог и укусить.

Собрав последнюю искру воли, я не потянулся за палочкой. Я с силой ударил кулаком, обернутым в клок мантии, по полу. Не заклинание, а чистый, грубый телекинез природной магии, вырвавшийся из самого нутра — «Депульсо!»

Пол подо мной и вокруг вздыбился веером острых, тяжелых обломков кафеля, балок, щепок. Весь этот хлам полетел веером вокруг меня, создавая хаотичную, слепую зону поражения. Не чтобы убить. Чтобы ранить, ослепить, задержать. Чтобы заставить их потратить еще одну драгоценную секунду.

Потом силы окончательно оставили меня. Я раскинулся на полу, грудь ходуном ходила, втягивая едкий дым. Я не видел их лиц сквозь пелену в глазах. Только смутные тени, приближающиеся сквозь дым и разлетающиеся обломки.

Пусть подходят. Пусть надевают наручники.

Они думают, что ведут в клетку зверя.
Они и не подозревают, что ведут под конвоем уже готовый взорваться снаряд. Тикающий. Молчаливый.
И самый страшный удар я нанесу им не сейчас, а потом, когда в камере или по дороге в нее, мое тело вдруг бесшумно обмякнет без всякой видимой причины. Их победа обратится в прах и вопросы. Они, возможно, не получат ни признания, ни имен, ни планов. Они получат только мертвое тело с загадкой внутри.

А я… я получу то, чего у меня никогда не было.
Конец, о котором не нужно думать.
И пока они будут возиться со мной, последняя мысль, проползающая в угасающем сознании, будет сладка:
Выиграл. Все равно выиграл.

Ярослав привык работать с огнем. Большую часть его жизни мужчина работал с источником самого опасного, живого огня, непредсказуемого, желающего сжечь все на своем пути, любого, кто представляет угрозу. Так казалось мужчине раньше. Но даже дикого опасного зверя можно успокоить, можно усыпить, можно понять его поведение и причины тех или иных действий. С животными всегда все было понятно. Им не свойственны были эгоистичные и алчные поступки людей. Человек - вот кто был самым опасным существом, самым непредсказуемым и самым жестоким. Его поведение невозможно было ни описать, ни предсказать, ни понять. Огонь, рождающийся от человека был не таким жестоким, но куда более опасным в своем своенравии. Люди представляли угрозу безмерную и необъятную в сравнении с другими существами всех миров. Даже у нечисти были свои законы существования. У человека их не было.

В черным дыме, пропитывающем все на своем пути, остающимся сажей на коже, Муромец слышал крики непростительных заклятий, вспышки и контрзаклятья. Дело приобретало более чем опасный поворот. Спасало то, что Ярослав слышал голос Фрэнка. Значит еще не было потеряно ничего. Двигаясь на голос, Ярослав продолжал заклинанием удерживать рушащиеся от огня балки. Тушить что-либо было уже бесполезно. Дом был разрушен...
— Ярослав! Я проверю двор, где Райдер и Смит, а ты бери этого, и в Аврорат. К допросным комнатам его, нам есть о чем пообщаться.

Дым несколько рассеялся, давая возможность князю увидеть эту картину. Фрэнку Лонгботтому удалось схватить какого-то мальчишку, что теперь лежал закованный в  магическими путы. Кивнув на слова Фрэнка, Муромец поднимает незнакомца, крепко сжав одной рукой за грудки и вытаскивая на улицу, запрокинув себе на плечо. Чумазый связанный паренек не отличался шибким телосложением, на плече князя он ощущался не тяжелее мешка. Свежий воздух ударил в лицо князя резко, быстро заполняя легкие и выгоняя из них дым и копоть. Взяв у старшего аврора портал, князь направился по указанному направлению, не выпуская парня.

Обстановка сменилась за несколько секунд. Запах гари, пожара, шум и крики авроров уступили место внезапной тишине аврората, в стенах которого оказался Муромец. Сняв парня со своего плеча, мужчина направился к дежурному. На выпуская из рук британца, князь не особенно обращал внимание на то, что ему приходилось буквально тащить связанного парня, явно отказавшегося идти самостоятельно.
- Мне необходимо доставить этого человека в допросные. Распоряжение старшего аврора Лонгботтома.
Дежурный наблюдавший все это время за приближающимся русским, от которого разносилась легко угадываемая вонь пожара, поднял голову. В глазах дежурного сотрудника не читалось ни одной эмоции. Ни волнения, ни суеты не было в его действиях и голосе. Поднявшись со своего места, мужчина неопределенного возраста перекинулся через стойку, взглянув на принесенного.
- Что с ним? - вопрос заставил Ярослава обернуться и посмотреть на лежавшего, которого он все еще держал за воротник. Неизвестный не двигался и не шевелился. Наклонившись  к нему Муромец уже понимал, что увидит и что услышит. Пульс не прощупывался.

- Думаю, что в допросных уже нет необходимости... - произнес дежурный, глядя на князя. Что именно произошло и в какой момент? Ярослав не знал ответа на эти вопросы. Когда он поднимал мальчишку, тот был еще жив... В какой момент произошло что-то, что оборвало эту странную жизнь...
- Нам нужно выяснить причину... - только и смог произнести мужчина, ощущая странную тяжесть на сердце. Это был враг, но что произошло и в какой миг, вызывало слишком много тревожных вопросов.