Тишина, наступившая после того, как хруст костей эхом раскатился под сводами потолка прихожей, звучит громче любых криков. Она впитала в себя приглушенные всхлипы и шаги по ступеням, как впитала в себя всю жизнь.

Барти стоит неподвижно и, кажется, не дышит. У босых ног расползается темное пятно, и красный кажется единственным цветом в комнате. Огонек свечи играет с оттенками. Сломанная кукла на полу пару минут назад была его домашним эльфом.

Ее тельце застыло в неестественной позе. Большие глаза смотрят в пустоту. Она больше не видит лепнину на потолке и тусклый свет, пробивающийся из-под бархатных портьер. Барти просил не открывать шторы, пока не вернутся родители — утренний свет не способствует отдыху.

При виде безжизненного тела существа, которое знаешь всю жизнь, принято плакать. Безумцы могут смеяться. Он наблюдает за вытекающей кровью и ничего не чувствует.

— Ты же сделаешь все, что я скажу? —  не вопрос, но констатация факта — результат часов наблюдений. В кладовке пахло пылью, старым деревом, воском для мебели и чем-то приторным. Их домовик, кажется, хотела что-то принести. И теперь, кажется, хотела ответить, но привычка перебивать родилась вместе с Барти, — Убей себя.

Эльфы бьются головой о стены, пытаясь угодить. Его отец одним взглядом заставляет их засовывать руки в духовку. Мать просит о невозможном — найти потерянную десятилетия назад брошь, приготовить блюдо по рецепту прабабки, — и они исполняют, исчезая и появляясь в клубах магии. Ему нужно было понять механизм. Где проходит та грань, за которой их воля растворяется в приказах?

Сначала ничего не произошло. Она просто смотрела. Потом тело затряслось, будто по нему пропускали электрический ток. Она начала биться головой о косяк двери, тихо постанывая, пока ее собственные конечности не вытолкали ее из кладовой. Он шел за ней с видом бесстрастного наблюдателя — все это лишь ради науки.

Она побрела к лестнице. Слезы потекли по ее морщинистому лицу. Она поднялась на самый верх и обернулась. Последнее, что он увидел, прежде чем она шагнула в пустоту — крошечная улыбка, кривая и печальная, будто она прощалась не с жизнью, а с ним.

Звук падения прозвучал на удивление глухо.

Барти присаживается на корточки. Ледяной паркет и еще теплая кровь играют на контрастах. Он касается ее шеи кончиками пальцев. Под остывающей кожей угадывается костная масса, смещенная, раздробленная и уничтоженная в хлам. Он проводит пальцами выше, по ране на ее затылке и чувствует осколки черепа, неестественную податливость тканей, больше напоминающих желе, и кровь.

Кровь повсюду. Кровь стекает с его пальцев. Кровь заливает паркет. Кровь заполняет прихожую металлическим запахом.

У стены рядом с огромным зеркалом стоит высокий канделябр темного дерева. В нем — единственная свеча.

Он поднимается и подходит к канделябру. Тепло от пламени ласкает лицо, когда он берется за подсвечник и относит свечу к кровавому пятну. В ее неровном кровь на руке кажется почти ослепляюще яркой.

Он снова окунает пальцы в жидкость и подносит к огню. Запах воска в смеси с металлом и странной сладостью ощущается, как нечто из другой жизни.
Из той, где ему не плевать. Из той, где подобное не может случиться.

Его взгляд снова прилипает к свече. На крошечный огонек падает капля. Секундой позже — вторая, и фитиль чернеет и искрится до тех пор, пока комната не лишается одного из источников освещения.

Жженная кровь пахнет копчением и ошибками.

Дом все еще тонет в тишине. Никто не слышал хруста. Никто не почувствовал запаха гари. Никто не пришел.

Он скажет отцу, что их эльфийка упала, когда несла ему книги — нужно будет их захватить. Тот ответит, что все равно планировал от нее избавиться, потому что в гостиной завяли цветы.
Мать подумает, что это и есть избавление. Она недооценивает то, насколько легко отнять жизнь.
Ему придется готовить завтрак самостоятельно, и это обидно.

Барти оставляет потухшую свечу и слизывает с пальцев кровь — на вкус просто отвратительно.

А потом открывается дверь. Они, вообще-то, не ждали гостей.

Отредактировано Bartemius Crouch Jr. (2025-11-21 08:58:08)

Абсолютной тишины невозможно достичь. В родительской спальне стоят огромные часы, и их звучание рассекает весь дом.
Чужой голос звучит так, будто всегда принадлежал этому этому месту, еще одна деталь в интерьере. Барти не вздрагивает. Он не дергает плечом, будучи замеченным на месте преступления. Она все еще спрыгнула сама, и никто не поверит, что одиннадцатилетний ребенок, не так давно получивший письмо из школы, будет сталкивать с лестницы эльфов. К тому же, она бы, наверное, попыталась за что-то уцепиться и оставила бы следы. Его в любом случае не за что наказывать — жизнь эльфа вряд ли важнее разбитого бокала, и они купят нового.

Он отрывает взгляд от растекающихся по полу узоров — темнеющий рубин, сменивший яркий, почти ядовитый алый — и поднимает его на фигуру, застывшую в резном проеме двери.

Кто-то из знакомых отца или, скорее, их детей, потому что не выглядит старше двадцати. Их явно представляли друг другу, но Барти вряд ли обратил внимание на имя. Юный, отполированный до глянцевого блеска, как один из тех столовых приборов из чистого серебра. Картинка так идеальна, что раздражает и кажется большей фальшью, чем ложь матери о том, что в их семье все прекрасно. На лице — ничего, как и подобает фальшивкам, будто смотрит на разбитую вазу, неправильно составленный пергамент или неудачно поставленное пятно краски на холсте, и это, вообще-то, как минимум, странно.

— Ты устроил полный бардак.

Не он. Барти оглядывается по сторонам в поисках оправдания. Он не успел принести книги, которые могли бы стать поводом для эльфийки подняться наверх. Все на своих местах, и не вписывается только тело.

Слова виснут в воздух, густом от запаха паленой крови и старого, пыльного воска. Обвинения, правда, не следует, как не следует отвращения или страха. Наверное, убивать эльфов все-таки принято у всех чистокровных. Простая констатация досадной оплошности, вроде разлитого на дорогую скатерть вина или прожженной на мантии дыры от случайной искры камина.

Барти медленно разжимает пальцы. Засохшая, уже почерневшая по краям кровь потрескалась, словно облупившаяся краска. Стоило, наверное, притвориться напуганным.
Он никого не убивал. Она сама сделала шаг, она сама сорвалась вниз, она сама улыбнулась своей смерти. Простая и понятная истина. Слова никого не лишат жизни. Это был научный опыт, и перед ним лишь последствия.

— Кто будет это убирать?

Вопрос лишен всякого подтекста, кроме сугубо практического, и звучит так же естественно, как если бы они обсуждали вынос мусора. Барти поднимается с пола — сидеть на корточках перед телом не было лучшей из его идей. Загустевшая жидкость с паркета неприятно чавкает под стать его попыткам встать как можно естественней.

Он не думал о том, что тело нужно будет убрать. Он не думал о том, что тело здесь будет.

— Она, — его собственный голос звучит хрипло и глухо. Он коротко кивнает в сторону того, что еще несколько минут назад было его домашним эльфом, приносило ему завтрак и чистило ботинки и сметало пыль с полок, а теперь стало лишь мешком с костями у подножья лестницы. Вроде бы, она не так давно мыла полы. Затраченных усилий даже жаль, — Но она, кажется, передумала.

Он перевел взгляд на гостя, изучая его с той же дотошной тщательностью, с какой рассматривал осколки черепа, вдавившиеся в мягкие ткани на ее затылке. Костюм. Безупречно сидящий, дорогой, но без кричащей вычурности. Ни одной пылинки. Ни одного намека на трагизм.

Без домового эльфа будет одиноко. Может быть, новый не захочет играть с ним в шахматы. Реакция гостя — отстраненная, почти деловая вежливость. Его отец смотрит так на отчеты и жмет руки чиновникам. Его мать так желает сладких снов.

— Родители вернутся к ужину, — добавляет Барти, не зная, что еще можно сказать. Отец говорит, что оправдания лишь доказывают причастность. Мать утверждает, что лучше не врать. Он делает небрежный жест рукой в сторону тела — еще влажные пальцы слегка холодит, — она просто упала, ничего серьезного.

Барти несколько раз падал с лестниц и отделывался ушибами. Кто же знал, что этой высоты достаточно для смерти. Нужно иметь в виду в следующий раз, когда он решит перепрыгнуть через ступеньку.

Он делает шаг вперед и оставляет на отполированном полу новый, менее четкий, кровавый отпечаток. Запах горелой плоти, этот странный гибрид из копчения и приторной патоки, все еще стоит ноздрях, приглушая собой металлический дух крови. Он чувствует его на языке, ощущет каждой порой. Этот запах въедается в волосы и в ткань домашней рубашки. Этот запах постепенно частью него, как пыль в запертой кладовке, воск от бесчисленных свечей или легкий аромат яблочной пастилы, которую приносили гостям на последнем застолье. Он становится фактом из биографии, и Барти одиннадцать. У него нет мнения по этому поводу, как нет возможности с кем-то об этом поговорить.

Может быть, на следующем занятии по итальянскому он спросит, как сказать "я убийца". Может быть, ему даже ответят. Его вряд ли спросят, зачем это нужно, потому что за вопросы не платят.
Платят за то, что ребенка не стыдно кому-то показать. Платят за то, что в путешествиях он купит себе шоколад сам.
Преподаватель играет с ним в шахматы в те дни, когда Барти отказывается выполнять задания, но никогда не спрашивает, откуда у него набор, если играть в этом доме все равно не с кем.

— Это нужно передать отцу? — он кивает на сверток в руке незнакомца. Доступ к их дому имеют немногие и часто просят что-то передать, потому что отец не доверяет посылкам и письмам. Они редко остаются ждать с ним, потому что ребенок, разбивающий посуду на званых ужинах и игнорирующий приветствия, приятной компанией не кажется.

Ему приятной компанией не кажутся те, кто видит в нем статуэтку на полке, так что здесь все взаимно. Ничего личного, потому что у серых людей без лиц личностей нет.

Отредактировано Bartemius Crouch Jr. (2025-11-25 08:35:27)

— Когда сжигаешь плоть, есть несколько правил.

Ему одиннадцать. До ближайшей лекции в Хогвартсе еще несколько месяцев, но там явно не будут объяснять что-то подобное. Он в этом уверен — пролистал пару учебников где-то между уроками итальянского и попытками угадать, куда идет отец, основываясь на звуках шагов. Там всегда два варианта: кабинет или ванная комната.

В одиннадцать, вообще-то, не принято знать, как сжигать трупы. Не принято и убивать, но он здесь все еще чист — до нее не дотрагивался. Вину доказать невозможно, не прибегнув к легилименции или сыворотке правды, но, если верить украдкой и вне контекста услышанным обрывкам из фраз главы семейства, для подобного нужен веский повод. Вряд ли жизнь эльфа ценили достаточно, чтобы это не стало всего лишь статьей в расходах — такой же, как посуда и книги.

Он прислушивается к звуку горения — сухому, короткому, лишенному той влажной хрипоты, с которой горела кровь на свече. Незнакомец действовует методично, без суеты, и это было, наверное, правильно. Барти бы так не смог. Он бы принес книги и разложил их у тела. Он бы придумал оправдание и, наверное, расстроил бы этим мать. Все-таки за неимением прислуги убирать пришлось бы ей.
Кивок выходит сугубо механическим. Единственное кровавое пятно бликует по пути в ближайшую уборную — вот, что случается, если не тратить время на моральное просвещение детей. И вот, что бывает, если вместо сказок перед сном слушать тиканье часов.

Стрелки отсчитывают секунды. Родители вернуться только к вечеру, и на наиболее занимательную лекцию в его жизни остались часы. Холодная вода смывает черные хлопья, окрашиваясь в ржавый цвет, и заставляет пальцы коченеть. Он трет их друг о друга, пока кожа не становится розовой и чистой, без единого намека на случившееся. Стоит протереть и раковину, потому что ближайшие дни этим будет заниматься некому, как некому будет готовить завтрак. Может быть, стоило об этом задуматься.
Когда он возвращается, запах уже изменился — пахнет не сладковатой гарью и металлическим блеском, а чем-то острым и минеральным. Занятно. Так пахнут именно кости эльфов или все? Паркет сияет, и только его собственная тень портит идеальную картину, что иронично, потому что обычно он портит только репутацию и любой ужин.

— Упала? Или ты приказал упасть?

Вопрос висит в воздухе. Никакого осуждения, лишь холодное любопытство, и это странно. Люди не должны так реагировать на тела в чужой гостиной. А еще они не должны сжигать кости в камине и избавляться от багровых озер. Пятна на паркете больше нет, и это даже забавно — как легко избавиться от проблемы. Убирать не придется. Может быть, он за свой эксперимент получит только уставший взгляд.
Барти останавливается посреди зала, чувствуя, как капли воды с его кончиков пальцев падают на отполированное дерево. Точно, вытереть руки. Бытовые мелочи вдруг имеют значение.

— Я сказал убить себя. Это другое, — поправляет он так, будто от этого будет зависеть итог, глядя куда-то мимо плеча гостя. — Мне просто было интересно.

Дети должны быть любопытными, верно? Какой-то ребенок за общим столом спрашивал, почему один из гостей такой старый и когда он умрет. Это показалось всем настолько очаровательным, что смех, казалось, впитался в стены. Барти сидел на лестнице и не видел, какой гений задает такие вопросы — очевидно, что умрет скоро, зачем вообще о таком спрашивать? Ему запретили приближаться к званым ужинам в их стенах и это, наверное, к лучшему. Меньше новых бокалов, на которые никто так и не додумался наложить чары от мелких пакостей и проблемных мальчишек.

Понравилось ли ему? Это такой же неправильный вопрос, как если бы спросили, нравится ли ему гравитация. Она просто есть. Как огонь просто пожирает плоть. Как улыбка перед смертью. Ему просто было интересно, и это должно быть очевидно. Интерес удовлетворен, и он бы поставил галочку напротив этого пункта, будь у него свободный пергамент для списков.

— Не знаю, — произнес Барти, словно отвечая на неозвученную мысль. — Она делала вкусный какао, но улыбнулась, когда прыгала. Наверное, она была даже рада.

Он слушает лекцию о сжигании плоти с тем же вниманием, с каким читал историю магии. Цифры, температура, время. Наверное, это полезная информация. Более полезная, чем пустые соболезнования или притворный ужас. Мысль сама пришла в голову, чистая и ясная, пока гость говорил о костях домовика. Если так можно сжечь эльфа, то можно и щенка. Или дом. Или человека. Тот же принцип, другие переменные. Больше массы, больше влаги, прочнее кости. Просто более сложное уравнение.

— Чай, — повторяет он, будто проверяя странное, но логичное требование. Да, он хозяин, пусть и временный, и должен исполнять эту роль. Барти кивает, коротко и деловито, — Пойдем на кухню, там есть печенье.

На паркете не остается темных следов, но он готов поклясться, что видит их. Отец говорил, что преступников можно вычислять по шагам. Он шагает, как невиновный свидетель трагедии?

— Я не умею делать чай, — констатирует он на ходу, без тени смущения. — Она всегда его готовила. Кипяток, заварка... там есть последовательность?

Он толкает дверь на кухню, холодную и сияющую медью. Спасибо, что не золото, потому что тогда он бы ее выбил еще до первого магического всплеска.
Преподаватель по итальянскому говорит, что он быстро учится. Может быть, это относится не только к языкам.

— Человек ведь не влезет в камин, да? Но на улице будет заметно, что тогда делать? Или нужно просто сжечь весь дом, и тогда он как будто случайно сгорел?

Какао обигает язык, приторно-сладкое, как сироп от кашля, что когда-то стоял в аптечке матери. Не тот вкус. Эльфийка клала ровно две ложки и размешивала до полного растворения, чтобы на дне не было осадка. Новая, если отец вообще наймет новую, наверняка перестарается — из страха или из желания угодить. Придется учиться готовить самому, а это лишняя трата времени, которого и так нет между уроками итальянского и ожиданием отцовских нотаций. Барти делает еще один глоток, ощущая, как сладость пытается залить привкус гари, въевшийся в нёбо, как въелся запах пыли в книги в кладовке. Не получается. Этот привкус останется с ним.

— Даже если бы я хотел, — голос звучит ровно, без скидок на возраст, как зачитывание дат Гоблинских восстаний, — то ты сам только что сказал, что никто не должен знать о таких мыслях, так что... ты тоже, получается.

Фарфор глухо стукается о дерево столешницы, но не разбивается. Какая досада, видимо, теперь у них бронированные какими-то чарами кружки. Хоть бы разбилась — был бы предлог не допивать эту сладкую жижу.

Этот Розье задает странные вопросы и говорит об убийствах так, будто диктует инструкцию по утилизации испорченных зелий. Без интонации, без дрожи в веках. Для того, чтобы избавиться от... следует... "Как думаешь, зачем мы сжигаем твоего домовика?" звучит абсурднее некуда. Нет тела  –  нет дела.

Барти смотрит на свои руки — чистые, почти стерильные, с розовой, чуть сморщенной от горячей воды кожей. Ничего, кроме легкого онемения в кончиках пальцев, будто они все еще сжимали край подсвечника, когда капала кровь. В голове, вечно заполненной гулом ожидания и скуки, появляется новая полка для классификации. Рядом с "те, кто кричит" и "те, кто молча осуждает" — "те, кто спросит о механике". Этот странный Розье встает на нее. Спросит, почему взрываются именно бокалы, а не хрустальные графины. Или почему Барти не направил осколки в глаза тому болвану, который пытался потрогать его волосы — тогда, правда, придется признавать, что этого он тоже не умеет.

Мысль цепляется, острая и чуть липкая, как только что свернувшаяся кровь. Он крутит ее, проверяя на прочность, как проверял ходы в шахматах против учителя, который всегда поддавался. Эльфы умирают по приказу — это аксиома, но доказательство все равно было получено. Люди умирают иначе. Сложнее. Интереснее.
Отец — от тихого, аккуратного разрыва аорты где-нибудь между подписанием бумаг и выговором подчиненному. Упадет лицом в пергамент, и чернильная клякса растечется поверх его подписи. Никто не заметит, пока не закончится заседание. Мать — от избытка тишины, которую она десятилетиями глушит зельями с полынным послевкусием. Она растворится в них однажды ночью, и ее просто не станет — тихо, без хруста, почти прилично.
А сам он, наверное, умрет от скуки. Или от того, что однажды решит проверить, какой высоты достаточно, чтобы хрустнули не только эльфийские кости. Прыгнет с лестницы поинтереснее — с астрономической башни, например, когда окажется в школе. Просто чтобы посмотреть, успеет ли он перед смертью о чем-то пожалеть. Это будет хороший эксперимент. Последний.

Барти переводит взгляд на Розье. На чистые руки, на лицо без морщин, на взгляд, в котором не читается ничего, кроме холодного, отстраненного интереса — как у него самого, когда он разглядывает под микроскопом строение крыла моли.

Он умрет от собственных формул. Один неверный коэффициент, семьсот градусов вместо девятисот, и пламя съест не только труп, но и камин, и половину стены. Или кто-то окажется точнее в расчетах. И превратит его в пепел по его же методичке, страницу за страницей.

—Какао не очень, — говорит Барти, потому что о вкусах либо врут, либо говорят правду, а врать человеку, который только что сжег тело в камине, не хочется, — слишком сладко. Но спасибо.

Пауза повисает тяжело, будто воздух в той самой кладовке, где пахло пылью, воском и чем-то сладковато-гнилым. Урок усвоен: вопросы задавать можно, но только те, что звучат как логичное продолжение его монолога. Как интерес к лабораторной работе, а не к моральной стороне дела.

— Ты много знаешь про огонь, — констатирует Барти. Без восхищения, без подобострастия. Голос плоский, как поверхность озера в безветренный день, потому что он все еще не тупой, а в чистокровных семьях не принято быть громкими и навязчивыми, — Это твоя специализация? Или тебе просто нравится сжигать трупы?

Он не добавляет "как мне — взрывать всё, что попадается под руку, когда становится невыносимо тихо", но мысль висит между ними, незримая и натянутая, как струна перед тем, как лопнуть. Возможно, собеседник ее слышит. Возможно, нет. Это неважно. Важно то, что Барти теперь знает: есть кто-то, кто не станет читать нотаций. Кто видит в смерти не семейный позор, не трагедию, а процесс. Физический, химический, поддающийся изучению и контролю.

И это оказывается куда ценнее, чем любое сочувствие. Ценнее, пожалуй, даже правильно приготовленного какао, которое ему теперь все равно придется учиться варить самому.