Chapter I: The story has begun

Питер помнит их небольшой дом в Такли, на отшибе, подальше от любопытных соседей. Помнит два горшка с петуниями на крыльце, зеленые занавески и запах поджаренного хлеба по утрам. Помнит намытый до скрипа пол, ложки, разложенные в ящике по размеру, книги, расставленные по цветам. И ее голос. Питер… и он вздрагивает, прокручивая в голове, что он сделал не так. Какое правило нарушил на этот раз. У Шарлотты Петтигрю много правил: заправлять свою постель до девяти, не оставлять крошек на столе, не шуметь, не трогать бабушкин сервиз (будто он ему нужен), не мешаться под ногами, не заходить в ее комнату. Много разных «не», которые Питер вызубрил наизусть, но все равно нет-нет да спотыкался.

Питер помнит наказания: ключ, повернутый в замочной скважине, одинокие пустые вечера, перетекающие в ночь, а потом в утро, приглушенные ссоры на первом этаже и тряпичную волю отца. Тот ушел, когда Питеру было лет шесть – прихватил свою шляпу, чемодан и больше не вернулся.

Питер помнит это впервые брошенное – с пренебрежением, злостью, неприязнью – «ты так похож на отца». Круглым лицом или, может, привычкой заикаться в минуты волнения – этого он не знал, но знал точно, что это не комплимент. И сжимался под ее взглядом, словно хотел стать еще меньше, чем был.

Он помнит, как сбежал из дома и дошел до каменной церквушки в самом центре Такли, впервые один, без цепко державшей его руки. Его окружили местные мальчишки, человек пять, все выше него, хоть и не сильно старше по возрасту. Один назвал его хомяком, и остальные засмеялись. «Это же сынок той страшной тетки!» – вдруг вспомнил кто-то, и смех стал громче. Питер хотел уйти, но самый высокий мальчишка толкнул его на пыльную дорогу. И тут же отпрянул, нелепо встряхнув руками. Когда Питер поднял глаза, он увидел, что ладони у мальчика красные, словно тот обо что-то обжегся. «Это ты сделал, урод» – в его голосе звучала смесь непонимания и злости, и Питеру стало страшно, что его побьют, хоть и непонятно, за что. Но мальчишка, плюнув в пыль рядом с ним, кивнул остальным, и они пошли прочь.

Питер помнит, как пытался угодить матери. Всегда вымытая посуда, аккуратно заправленная постель, протертая по углам пыль, политые петунии на крыльце. Он улыбался, надеясь получить улыбку в ответ, заваривал ей чай (всегда слишком горячий или чересчур сладкий), готовил яичницу по утрам, старательно выуживая из нее скорлупу. И всегда этого было недостаточно. Что бы он ни делал, как бы ни лез из кожи вон, он был недостаточно хорош, и всё больше убеждался, что сделать с этим ничего не удастся. Наверное, это врожденное.

Мать все чаще плескала в свою кружку бренди вместо чая, реже выбирала выражения, следя за ним раздраженным взглядом, и из просто «похожего на отца» он превратился в «ничтожество, совсем как папаша». Питер не спорил и продолжал следовать ее правилам, плодящимся, как снежный ком. Это была его личная стратегия выживания.

Несмотря ни на что, письмо из Хогвартса не обрадовало Питера. Он помнит, как часто забилось его сердце, как вспотели пальцы, сжимающие конверт, как он посмотрел на камин, думая, а не бросить ли письмо туда. Разве он придется в школе ко двору? Разве он может хоть где-то прийтись ко двору? Толстый, низкорослый, с торчащими ушами, заикающийся, когда ему страшно, а страшно ему практически всегда. Как много времени пройдет, прежде чем какой-нибудь мальчишка толкнет его и плюнет на его мантию? А сколько еще понадобится времени, чтобы остальные подхватили это? Питер для себя решил, что это начнется уже в поезде.

Ехать тем не менее пришлось. Он забился в самый угол самого дальнего купе и со страхом ждал пришествия обидчиков, но они так и не появились. Старшие ребята, смеясь, проходили мимо, обнимались после летней разлуки, делились новостями, младшие знакомились и бегали по вагонам в поисках пустых купе. К Питеру так никто и не подсел. Его страхи пока не оправдались: никто не собирался приставать к нему. Его просто не замечали. И у Питера появился новый страх.

Питер помнит свою панику, когда Распределяющая шляпа опустилась на его голову. Она думала, и думала, и думала, бесконечные секунды шли, и Питер представлял, как его сейчас выгонят на глазах у всей этой толпы. Все-таки не вписался, по-прежнему недостаточно хорош… Наконец прозвучал вердикт «Гриффиндор», и Питер, спотыкаясь, пошел к крайнему слева столу. Аплодисменты звучали, но ему казалось, что гораздо тише, чем с другими ребятами.

Так началась его новая жизнь. Питер помнит, как сторонился всех, боясь насмешек, как притворялся спящим, когда шумные соседи возвращались в спальню, как смотрел на них снизу вверх. Помнит впервые кольнувшую его зависть, смешанную с восхищением. Я хочу быть, как они… Смелым, высоким, умным, талантливым, веселым. Уметь притягивать людей.  Нравиться им. Смешить, а не быть посмешищем.

И Питер стал таскаться за ними. Он садился рядом с ними на уроках и в большом зале, занимал соседнее кресло в гостиной, смеялся над всеми их шутками – даже теми, которые не понимал. Однажды он, несмотря на страх, выбрался за ними в коридор, когда они решили прогуляться по школе ночью. Как хвост, – раздраженно сказал Сириус. Но Джеймс почему-то был не против. Джеймс добрый – решил для себя Питер, еще не знавший слово «снисходительный». Джеймс не станет его обижать.

И Питер оказался прав. Он сам не заметил, как стал частью компании – частью мародеров, как они назовут себя позже. Пусть и не равным им – по-прежнему недостаточно умным, недостаточно смелым, недостаточно обаятельным. Скорее их тенью, хвостом, который волочился за ними по всем уголкам замка. И все же он был одним из них. Есть на небе яркие звезды, а есть те, которых не видно вовсе (это объяснили им на астрономии), и все-таки они существуют, где-то там. Это была его первая личная победа в стенах Хогвартса. Кто-то сказал бы, что гордиться тут особо нечем, но Питер гордился. Может, не такой уж он и никчемный.

Потом в их компании появился Римус. Питер боялся – не только того, что тот загрызет их в одно из полнолуний, скорее даже совсем не этого. Ему было страшно, что Римус – такой же незаметный и тихий – займет его место. Но этого не случилось, потому что Римус нашел своё.

Питер помнит, как подолгу украдкой вглядывался в его спокойную фигуру, согнутую над очередной книгой. Римус был совсем не похож на Джеймса и Сириуса, он тоже никуда не вписывался, тоже смотрел со стороны на дуэт любимчиков Гриффиндора. Тихий, небогатый, с неизвестной фамилией, без готового билета в будущее – у них было немало общего. А может Питер сам себе это придумал в неосознанном желании сблизиться хоть с кем-то. Он по-прежнему был один, даже среди мародеров.

Время шло, Питер взрослел. Он вытянулся, хотя все еще был заметно ниже остальных. Полнота ушла, сменившись худобой – тоже так себе магнит для девчонок. Хотя он особо и не обращал на них внимания, не до того, всё его время и силы уходили на то, чтобы не отстать. Чтобы угнаться за своими талантливыми друзьями, хотя бы попытаться встать с ними на один уровень. Напрасно. Питер помнит, как до поздней ночи засиживался за учебниками, как просил Римуса исправить его работы, как следил с трибун за Джеймсом и Сириусом – лучшими игроками сборной Гриффиндора. Как палочка не слушалась его, вызывая насмешки Сириуса.

Помнит, как всю дорогу ничего не получалось.

А потом он смог. Позже, чем они, но он это сделал, хотя никто в него не верил, даже он сам. Он стал анимагом. Сложнейшее волшебство, подвластное лишь единицам волшебников – и ему удалось это в пятнадцать лет, да, с чужой помощью, но все же. Сириус снова смеялся: еще бы, крыса, ну кто бы сомневался, настоящий Хвост. А Питеру хотелось кричать, что крысы – умнейшие существа, способные найти выход из любого лабиринта, крысы бросаются на противника в два, в три раза больше себя, крысы способны предвидеть опасность и выживать в самых сложных условиях… Но он опять молчал. Что он мог сказать Сириусу, который с самого начала считал его неудачником, недостойным проводить время в его компании? Зачем что-то говорить Джеймсу, который замечал в нем лишь собственное отражение в его, Питера, глазах? Он мог бы сказать Римусу, и тот, возможно, не стал бы смеяться и принижать его. Да, наверняка бы не стал. Но Римус был слишком занят тем, чтобы не потерять дружбу Джеймса и Сириуса. Дружбу ли… Питер сильно сомневался, но не мог его винить. Ведь сам был занят тем же.

А потом оказалось, что он не такой уж никчемный волшебник. Чуть больше веры в себя, появившейся благодаря анимагии, – и палочка стала лучше лежать в руке, голос зазвучал тверже, заклинания перестали быть норовистой лошадью, сбрасывавшей его раз за разом. Он все еще искал компании мародеров, пытался заслужить их внимание – будто бы по инерции, боясь ступить в самостоятельную жизнь. Хотя уже знал, что это скоро случится. Обучение в Хогвартсе не бесконечно, и они не возьмут его дальше с собой – они отправятся в свое успешное блистательное плавание, которое им пророчили с первых курсов, и ему, Питеру, там не будет места. Теперь уж наверняка.

Но Питер ошибался. Как много раз до этого и еще больше – в будущем. Им предстояло встретиться снова: не на пыльной работе в Министерстве магии, не за общим столом на дружеском торжестве, а там, где Питер меньше всего ожидал себя обнаружить – на передовой в войне, которая не была ему нужна. Он много думал о том, почему Дамблдор пришел к нему – к ничем не выдающемуся, без связей, без особых способностей, к человеку, на которого едва ли взглянул хоть раз после церемонии распределения. И нашел лишь один ответ: ему нечего терять. У него нет семьи (за исключением матери, которая его презирает), нет друзей, которые бы им дорожили, нет девушки, которая бы его любила. У него нет даже своего дома. В любой войне нужны такие люди – которыми не страшно рискнуть.

Поэтому Питер не удивился, когда Дамблдор захотел отправить его в стан врага. Был ли он напуган? Да. Знал ли, что уже не вернется назад? Разумеется. Не потому что думал, что его сразу пустят в расход – это не входило в его планы. Напротив, он хотел там задержаться. Он давно наблюдал за тем, как Орден Феникса сдает позиции. Как Дамблдор предпринимает один отчаянный шаг за другим, с каждым разом рискуя все сильнее. Они проигрывали, и даже он, Питер, это понимал. И не хотел погибать вместе с ними. Ради кого, собственно? Перед глазами вставала спокойная улыбка Римуса, которого все еще хотелось называть другом, в ушах звучал смех Лили Поттер, которая всегда была добра к нему. Но Питер отмахивался от них. Они сами выбрали свой путь, разве не так? А он выбирает свой.

Питер прячет свои мысли в амулет, украденный в магазинчике в Лютном, и с трудом выдерживает пронзительный взгляд бывшего директора. Сердце выскакивает из груди, он почти уверен, что тот раскусил его... Но Дамблдор его отпускает. Неприложный обет больше не висит над ним смертельным проклятием. Надо бы радоваться, но в душе растекается холод - промозглый и липкий, как лондонские туманы. Питер снова и снова скользит глазами по знакомым лицам на колдографии, сжимая ее дрожащими пальцами. Его личная точка невозврата. Темный Лорд оценит эту жертву.

Отредактировано Peter Pettigrew (2025-12-15 11:43:22)