Будучи управляющей счетами моей семьи и известным британским инвестором в узких кругах, на исходе пятого десятка лет я обзавелась обширной сетью самых разных знакомств и контактов, с которыми старалась поддерживать связь. Знакомства эти приносили свои плоды. Одним из таких были новости из больницы имени Святого Мунго. Главный целитель госпиталя ценил мой вклад в финансирование структуры здравоохранения, а также был завсегдатаем приемов и раутов в моем доме, потому сообщал мне обо всех случаях, связанных с моими родными, которые становились ему известны. Врачебная тайна легко покупалась расположением и ответными услугами, что было мне крайне на руку. Я никогда не была скупа с теми, кто был мне полезен.

Письма из Мунго всегда означали плохие новости, скрепленные гербовой печатью больницы. Всякий раз я ломала воск дрожащими пальцами, ожидая прочесть самое худшее о моем муже или сыне, по долгу службы частенько оказывающихся на медицинских койках. Оба – старшие авроры, оба – рискуют жизнью каждый день, оба – два твердолобых идиота, замечающих опасность только тогда, когда та била их обухом по голове. Будь моя воля и мой единственный сын никогда, ни при каких условиях не пошел бы по стопам своего отца, однако мое мнение среди мужчин что моей нынешней, что прошлой семьи – не учитывалось или учитывалось, но не в полной мере. Такова была участь женщин в чистокровных семьях, я с ней давно смирилась.

В начале первого осеннего месяца мне пришло очередное письмо из больницы. Большая сипуха стучалась в окно гостиной, а я, глядя на нее, ощущала лишь тревогу и изнеможение. Война стремилась унести жизни родных мне людей каждый день, а я до дрожи в коленях устала получать одни лишь плохие новости. Письмо повествовало об Эване, попавшем в больницу в конце августа в плачевном состоянии, этиологию которого разрешить так и не удалось, и, решением его отца, выписанным из больницы домой, когда делать этого было никак нельзя.

Посетив в госпиталь в тот день, я учинила большой скандал: во-первых, мне не сообщили о племяннике в день его поступления в больницу, во-вторых, сообщили постфактум, не позволив влиять на произошедшее ни в коей мере. Это было недопустимо, и я не собиралась подобное терпеть. Финансирование больницы уже четвертый месяц к ряду было сокращено вдвое, но вот ситуацию это меняло мало. Эвана я так и не увидела, а Френк на любые мои письма писал односложные отписки, не соглашаясь даже не встречу. Благо были целители, которые так или иначе ухаживали за наследником рода Розье и могли в общих чертах рассказать о его состоянии.

Первое письмо с известиями не лгало: мальчик был при смерти. Медики описывали его состояние как стабильно плохое, не вдаваясь в подробности из-за непреложного обета, что не могло не тревожить. Я прекрасно понимала, что многого не знаю, но всякий раз удивлялась безразличности старшего из моих братьев. Последней каплей стало известие о покупке для Эвана гроба, пополнившего склеп семьи Розье. Я собиралась с мыслями пару дней и решила нанести визит своему брату. Это будет бестактно и невежливо. Но я устала оставаться в стороне.

Эван был всего на 2 года младшего моего собственного сына, и я заботилась о нем с пяти лет – ровно с того момента, когда мой брат убил его мать. Корделия из рода Монтегю была своенравной и смелой женщиной: она не побоялась заявить супругу о том, что хочет лучшего для себя и своего ребенка, и поплатилась за это жизнью. Я ничего не узнала бы о ее смерти, как и британское общество в свое время, если бы в тот злосчастный день у меня не была назначена с ней встреча. Переместившись по всегда открытой для меня каминной сети в поместье семьи Розье, я застала своего брата, свернувшего шею своей дражайшей супруге. Он поступил бы так и со мной, если бы я не наставила на него свою палочку. Я не помню, что он сказал мне тогда, как успокоил. Помню только его дрожащие руки, туман в своей голове, и куст моих алых роз, под которыми я сама, своими собственными руками, с помощью моей же собственной магии похоронила мать моего племянника. Мой брат был отцом, главой рода и лордом. Ему никак нельзя было сесть за решетку или опозорить убийством жены репутацию рода Розье. Я помогла ему в тот день и хранила эту тяжелую тайну. А он теперь смел запрещать мне увидеть старшего из своих детей, так и еще и гроб ему купил. Бесстыдник!

Прихватив со стола упакованный подарок, в котором в колбе была одна зачарованная красная роза из моего сада – напоминание о нашей с ним маленькой тайне – я вышла за пределы дома и трансгрессировала. Каминная сеть отчего дома, в котором обитала семья Френка, все еще была для меня открыта, но я ею больше не пользовалась, предпочитая наносить вежливые и не вежливые визиты, соблюдая все условности, дабы не попадать более в неприятные ситуации. У ворот меня встретил старый домовик почившего отца, все еще служивший семье верой и правдой. Существо низко поклонилось, едва не коснувшись носом земли, а после посеменило к дому, предлагая последовать за ним.

Что ж, меня не прогнали. Уже хорошо.

- Какая честь, Августа, - у входных дверей меня встретил нынешний глава рода Розье собственной персоной, принимая из моих рук мою мантию и передавая ее домовику.

- Честь ли, Френк? – Я не собиралась устраивать расшаркивания и играть в напускную вежливость. Я была в ярости, протянув мужчине презент. – С Рождеством! – Произнесла я, в то время как братец сорвал упаковку и сжал зубы, никак не комментируя розу, смысл которой он точно понял. – Желаю тебе, мой дорогой, не забывать, кто всегда был на твоей стороне, – я смотрела на него холодно, не понимая, что отражается в глазах родственника. Ненависть или усталость?

- Благодарю, - отозвался он сухо.

- Я узнала о том, что ты готовишься к похоронам сына. И хочу его видеть, - не было смысла ходить вокруг до около. У меня была четко определенная цель визита, отступать от которой я не была намерена.

- Это невозможно. Он не в состоянии тебя встретить, Августа, - Розье поджал губы, а после вздохнул, по всей видимости понимая, что ему меня не переубедить.

- Я в состоянии подняться в его спальню сама. Я хочу знать, что происходит. И я имею на это право, Френк!

- К чему эти сцены? – Блондин махнул рукой в сторону лестницы, приглашая меня идти туда, куда мне хочется, а после одним жестом без слов приказал домовику меня проводить. Это было смешно. Проводить меня в некогда мою же спальню. Я оценила оксюморон и попытку указать мне мое место. Благо, подобные заскоки брата меня никогда особенно не цепляли. Я с детства не понимала, что у него в голове, но прекрасно знала, что он меня уважает, даже несмотря на то, что ему, скорее всего, того не хотелось бы.

Эльф с хлопком исчез, когда я поднялась на нужный этаж. Коридоры отчего дома не изменились с тех пор, как я покинула его когда-то, и навевали одним своим видом ностальгию по ушедшим давным-давно годам. Мир изменился, я изменилась, а здесь все было как прежде. Я не скучала по родовому поместью Розье, перешедшему после смерти родителей к Френку, но вспоминала его с теплотой в сердце. Родители и этот дом позволили мне стать той, кем я была сейчас. И это было ценно.

Дверь в мою… Дверь в спальню Эвана была приглашающе распахнута. Переступив порог комнаты, я удивилась, царящему в ней полумраку, а также огромной ширме, скрывающей кровать и лежащего на ней человека от взора любого гостя. Сколько я его помнила, Эван был тихим, воспитанным ребенком, позже юношей, а сейчас – мужчиной. Порой он был крайне замкнут в себе, а в другое время – охотно делился новостями. Кто-то другой мог бы назвать это странностями, но я видела лишь ребенка, которому отчаянно не хватало матери. Не хватало до сих пор. И ни мачеха (при своей жизни), ни я так и не смогли столь значимую фигуру ему заменить.

Когда Френк женился повторно, я искренне надеялась, что Агнес – так звали его новую избранницу – сможет стать для мальчишки кем-то близким, но довольно скоро стала получать от девушки письма неоднозначного характера. Агнес писала, что боится старшего ребенка своего мужа, что ставило меня в тупик. Как можно бояться мальчишку не достигшего и десяти лет? Я помню, что в один день решила, что не хочу ничего отвечать на ее изыскания. На этом наше общение с мадам Шульц было прекращено, а в 1972 году ее не стало. В этот раз не было тела, закопанного под кабинетом Френка, а прошли помпезные похороны, на которых присутствовали все, если не больше.

Стоя на пороге собственной детской комнаты, я понимала, что не готова к очередным прощаниям. Не с Эваном, который был мне как сын.

Услышав хрип вместо привычного голоса, я сжала ручки сумки в своей руке крепче и стремительно обошла ширму, стремясь увидеть все собственными глазами. Остановившись в метре у его кровати, я с ужасом смотрела на тело племянника, которое и телом-то было сложно назвать. Он был одной сплошной плотью, которая не могла даже чего-то коснуться, потому левитировала над кроватью. Эван извинялся, спрашивал о дне, говорил о какой-то вони, а я с ужасом наблюдала как некогда красивый мужчина буквально превращался в ничто.

- Сегодня Рождество, Эван, - тихо ответила я, делая еще шаг по направлению к нему, - что… произошло?

Я задала вопрос, который уже долго мучил меня, надеясь хоть здесь добиться ответа. Я искренне не понимала, почему Френк забрал сына из больницы в таком состоянии. Почему его кожу не восстанавливают никакими мазями? Почему здесь 24/7 не дежурят лекари?

Мне было сложно описать чувства, которые я испытывала в обществе старшего из своих племянников. Я стремилась узнать о его состоянии столь упорно, что, когда получила желаемое, не знала, как с этим знанием мириться. Я не испытывала отвращения, но вид пораженного снаружи и изнутри мальчишки, к становлению которого я приложила руку, вводил меня в ничуть мне не свойственный ступор. Эван был похож куда больше на кусок мяса, чем на человека, и лишь его глаза – того же редкого фамильного цвета, что и у меня, который передался по наследству и моему сыну – остались прежними. Он пытался повернуть голову, чтобы посмотреть на меня, а я, к своему стыду, не нашла в себе сил и твердости, что приказать ему не двигаться, дабы не ухудшать и без того плачевное состояние. Мне до боли где-то в самом центре грудной клетки хотелось встретиться с Эваном взглядом, хотелось взять его исхудавшую кисть в свои, хотелось утешить свое, пусть и не кровное, дитя. Он всегда был только моим – от цвета волос и глаз, до манеры себя держать. Таким похожим, что сложно было усомниться в нашем родстве. А сейчас я стояла у его кровати, пытаясь не разбиться, в то время как он – всегда такой милый мальчик – старался мне угодить: поздравлял с Рождеством и предлагал принять более удобное положение. Я чувствовала себя будто во сне или в театре абсурда, где игра теней и света рождала самые разные формы умелыми руками невидимых зрителю артистов.

В покоях старшего из детей Розье царил полумрак. Несмотря на час, который можно было охарактеризовать как позднее утро, тяжелые портьеры на окнах были плотно зашторены, а в канделябрах истекали воском свечи, отбрасывая на стены причудливые блики. Я не стала спрашивать причин подобного положения вещей, догадываясь о них, но невольно осмотрелась, замечая и стерильность окружения – из комнаты было убрано буквально все, что могло бы говорить о том, что здесь кто-то живет; и отсутствие любого рода запахов – аромат кружки с черным чаем, которую подали мне, кружил голову, столь насыщенным казался ввиду отсутствия иных раздражителей. Упустив из вида момент, когда домовик принялся менять позу наследника рода Розье, я не стала впоследствии его одергивать, полагая, что, если бы делать это было нельзя, никто не стал бы даже пытаться. И, все же, ввиду поступившей информации о готовящихся похоронах, я испытывала смешанные чувства от всего происходящего.

Эван определенно был жив. Да, он был не в лучшем из своих состояний, однако находил в себе силы и на речь, и на движения, и даже на попытку увести русло диалога в иную степь, будто бы я могла это не заметить. Он говорил о том, что раньше все было еще хуже, а, значит, шел на поправку. Представлять то, что племянник описывал у меня не было ни желания, ни нужды. Я лишь положила ладонь на край его кровати, ощущая под пальцами плотную шероховатость накрахмаленных простыней, позволяя ему сказать все, что он захочет, и безмолвно выражая поддержку. Я не смела Эвана касаться, но искренне хотела показать ему, что я рядом, в то время как его отец совершал необдуманные поступки – один за другим. В детстве Френк казался мне лучшим из нас троих: самым правильным, образцовым представителем моей девичьей фамилии. Сейчас же я смотрела на него с жалостью. Мой старший брат был слаб, а его дети росли без защиты и твердой опоры под ногами. Будь моя воля и я бы повернула время вспять, чтобы предупредить его ошибки, однако жизнь, как и время, к сожалению или к счастью, текли только лишь в одном направлении.

Мальчишка говорил и вновь замолкал, заставляя меня замирать, слушая хриплые звуки, которые могли быть как мольбой о помощи от боли в легких, так и попыткой засмеяться. А на лице моем застыло скорбно-напряженное выражение, считанное племянником как возмущение. Он все еще смотрел на меня, внимательно, не отвлекаясь, и поспешил сменить тему диалога, задав вопрос об изменениях, произошедших с летней поры. И мне было, что поведать ему, однако я еще недолго молчала, когда последнее из слов наследника Розье отзвучало, а в комнате повисла совсем не напряженная, но тишина. В обществе Эвана мне всегда было легко молчать. Еще маленьким мальчиком, будучи приглашенным в поместье моей новой семьи, он мог часами не проронить ни слова, следуя за мной тихой тенью и наблюдая за всей моей каждодневной бытовой рутиной. Я не считала это чем-то странным. Он был травмированным ребенком, которому нужно было иногда молчать, чтобы потом – как и сейчас – стать особенно словоохотливым.

На исходе второго месяца лета родился мой внук. Появление на свет юного наследника рода должно было поставить крест на своевольности моей невестки, однако та к сегодняшнему дню восстановилась в должности в Министерстве магии, а я познала прелести материнства во второй в своей жизни раз. Я могла бы рассказать Эвану это, если бы тот был здоров, однако не смела омрачать его и без того безрадостные будни вполне решаемыми проблемами рода Лонгботтом.

Я могла бы поведать племяннику, что это Рождество будет первым, которое я встречу, не собрав у домашнего очага всю свою семью: сын с невесткой планировали после службы праздновать чисто семейное торжество в кругу треклятого Ордена, о чем и сообщили мне на днях. Сайрус хохотал, говоря, что мы отметим праздник, как в старые добрые времена: только он, я и наш малыш. А я ощущала как строгий, выстроенный мной же мир в моем доме рушится на глазах, усилием одной единственной девчонки. Я не перечила ни сыну, ни мужу, молча приняв новость как данность, но искренне сомневалась, что у нового поколения хватит сил переломить ход многолетней войны тогда, когда они не могли найти время даже на поддержание многовековых традиций, введенных в обиход совсем не просто так. Алиса не понимала сколь велик груз ответственности, который она на себя приняла, не ощущала его, ввиду того что я справлялась за нас двоих. Однажды придет день, когда меня не станет: что же будет тогда? Каким предстанет перед общественностью род Лонгботтом без моего влияния и вмешательства? Я воспитала сына смелым и решительным, но глупым и безрассудным, неспособным в полной мере и трезво оценить обстановку, неспособным отсечь то, что может навредить его семье. Он бросался в омут с головой и тонул в нем, даже не замечая, что происходит. Я могла бы поведать Эвану и об этом, но лишь мягко улыбнулась ему.

- Благодарю за заботу, мой дорогой, - я не могла не отметить его вежливость, как делала с самого раннего детства, - у меня все хорошо. Мой внук растет не по дням, а по часам: я только успеваю дивиться тому, как сильно он не похож на тебя и Фрэнсиса. Я думала это миф, что все дети, даже в столь раннем возрасте, разные. – Я ненадолго замолчала, сжав край матраса в пальцах чуть сильнее, а после убрала руку, возвращая Эвану его личное пространство, если огромную безликую постель можно было так назвать. У детей семьи Лонгботтом было одно удивительное свойство: при рождении они наследовали характерные черты рода их матерей, а с возрастом те стирались, делая всех представителей фамилии похожими лишь друг на друга. Фрэнсис родился светловолосым и светлоглазым – вылитый Розье, а сейчас копировал отца во многом, кроме, разве что, цвета глаз. А Невилл, несмотря на то что я любила его, был совсем иным, и не воспринимался моим, как это было в случае с сыном, и с Эваном позднее. Порой я винила себя за такое отношению к младенцу, ведь у того не было матери, которая была бы с ним рядом, и я должна была стать полноценной заменой на ее нелегком посту, но я ничего не могла с этим сделать. Сердцу приказать было сложно, в этом поговорки и пословицы не врали.

- Я рада, что тебе уже лучше, и сожалею, что не могла навестить тебя раньше. Мне не хватало наших встреч и твоего общества, - я не лгала и не приукрашивала. Эван действительно был важным для меня человеком, новостями о котором я интересовалась, бытность которого была мне небезразлична. – И раз уж сегодня Рождество, а я пришла к тебе без презента, так как не знала смогу ли вообще тебя увидеть или сможешь ли ты принять мой подарок, то я хотела бы сделать что-нибудь для тебя, если я могу. Чего бы тебе хотелось, из того, что я смогла бы раздобыть?

Честно признаться, я не ожидала увидеть племянника в сознании. Новости о покупке гроба для мальчика выбили меня из колеи: я не могла и предположить, что Эван в своем уме. Я прибыла в отчий дом с одной целью: попрощаться. Попрощаться с ребенком, который когда-то давно стал мне почти как сын и оставался таковым по сей день. Рождество подарило мне чудо, которого я не ждала и к которому была не готова. Подарило надежду и веру в то, что все может быть не так плохо, как казалось. Но зачем в таком случае нужен гроб? Я все еще ничего не понимаю…

- К слову, я не чувствую от тебя никаких запахов, Эван, можешь не волноваться на этот счет, - мне было жаль парнишку: испытывать отвращение к самому же себе – худший из возможных симптомов, какой только можно представить, - возможно, твои рецепторы не до конца восстановились, а, может, на твое обоняние так действуют лекарства, - я не стала добавлять слова утешения, которые крутились на языке, мол, это пройдет, мой хороший, стоит еще немного потерпеть. Не зная прогнозы целителей относительно его хвори, я не могла говорить что-то в таком духе, а действия старшего брата и вовсе ставили меня в тупик. Эван же вел пространные речи о чем угодно, но не о том, что в действительности привело его к положению, когда на нем буквально не было живого места. Я собиралась выяснить подробности, но не из чистого любопытства, а из тактической необходимости знать, что происходит с моей семьей, в которой секретов изо дня в день становилось больше, чем прописных истин, чтобы иметь хотя бы возможность лавировать среди не самых легких обстоятельств. Я собиралась выяснить подробности, но не планировала давить, потому не стала повторять или пробовать перефразировать свой вопрос, прекрасно понимая, что смогу сделать это позднее. Если племянник ушел от ответа, значит, у того были свои причины для этого, и, возможно, причины эти касались не только его эмоционального и физического состояний. Ввиду даже этого стоило быть несколько более осторожной с вопросами. По крайней мере пока.

Семья моего брата в какой-то из дней по нелепой случайности раскололась, выделив два остова, на которых теплилась жизнь: на одном из них был маленький мальчик по имени Эван, на другом – все остальные обитатели его дома. Я заметила отчужденность племянника далеко не сразу. Кажется, это произошло как раз после того самого письма его мачехи, которое поставило крест на нашем с ней взаимодействии. Тогда я решилась задать ребенку вопросы о семье, о второй жене отца, о брате, что вылилось в огромное количество эмоциональных, ярко и негативно окрашенных ответов, за которые я в тот момент не стала его ругать, попытавшись сперва разобраться в их первопричине. Той, как мне показалось, было ревностное отстаивание Эваном личных границ и, конечно же, отсутствие матери как таковой, непринятие мачехи и ее ребенка, недостаток внимания со стороны вечно занятого отца. Мальчик не любил младшего брата: считал его недостойным фамилии и всячески нелестно отзывался о его личных качествах, пока я не пресекла подобные разговоры, напомнив, что семью не следует срамить, даже если она тебе не нравится. С тех пор Эван в моем присутствии не позволял себе подобных комментариев. Вплоть до сегодняшнего дня. По всей видимости, пережитая Розье боль сломала некоторые из его внутренних барьеров. Отсутствие конкретно этого заставило меня слегка усмехнуться.

Эван был не прав. Фамильное сходство мальчишек в семье Розье было очевидным, как его не отрицай. Поставь братьев неподалеку в толпе и легко сможешь отыскать их взглядом. Их роднит не цвет волос, и не черты лица, а стать, поступь, взгляд. Все Розье были едины, даже находясь по разные стороны баррикад. Рано или поздно, когда придет время и Эван станет главой своей фамилии, он это поймет. Я была в этом убеждена, потому и не считала нужным хоть как-то комментировать все мужчиной сказанное, учитывая и тот факт, что мой взгляд на мир мог быть субъективным. Я любила свою семью: и нынешнюю, и прежнюю. Ценила каждого из моих родственников: по крови и названных. Феликс не был плохим. Уж точно не таким, каким его рисовала фантазия в голове Эвана. Я видела его послушным, хорошим мальчиком, похожим на своего старшего брата больше, чем последний готов был признать.

Неправ был Эван и в том, что в моем собственном внуке когда-то проявится кровь Розье. Как не прискорбно было это признавать, а Невиллу не суждено было унаследовать ни одной черты моей девичьей фамилии. Магия рода Лонгботтом была жестока и не позволяла наследникам перенять хоть что-то на время большее, чем означало бы слово «детство». Первенец моего сына воспринимался чужим, потому что он был Дож, как и его мать. По мере взросления это должно было пройти, проявив во внуке черты моего ребенка, а не нежеланной невестки. Но до того дня оставались еще долгие и долгие годы. Впрочем, я была рада узнать, что сын моей племянницы стал походить на Розье. Честно признаться, я не замечала в нем подобных черт, когда имела счастье держать мальчика на руках.

Сказать хоть что-то у меня не появилось возможности. Эван разразился кровавым кашлем, стершим любой намек на улыбку с моих губ и поселившим во взгляде отчетливо проступивший страх. Я рано обрадовалась, искренне поверив в чудо. Состояние племянника было стабильно плохим, а я, вероятно, то усугубляла, вынуждая его разговаривать. Но и уйти было выше моих сил. Я видела – чувствовала – что Эван нуждается во мне. В присутствии рядом. Но не знала, что мне делать. Попросить его замолчать? Спросить о том, не опасно ли ему говорить? Промолчать? Моим сомнениям не суждено было найти решение, ведь Розье вновь заговорил, несколько проясняя завесу тайны, окружившую его странный недуг.

Я не могла знать в каком смысле племянник употребил фразу «распадаться на части», зато знала сколь опасными могут быть экспериментальные зелья. Не раз слышала о последствиях использования оных от целителей, которые были вынуждены возвращать пациентов, ставших подопытными горе-изобретателей, с того света. Мне было бы куда спокойнее, если бы Эван сообщил, что следует одним из протоколов лечения, которые предписали ему колдомедики. Он же заверял, что держится лишь на зельях невесты, коей, насколько я могла догадываться, могла быть только девчонка Селвин, о которой за последний год я слышала более чем дважды, что уже со стороны Эвана было чересчур акцентным проявлением внимания. Я практически ничего не знала о Теодоре, а уж тем более об ее экспертности в зельеварении и лечении неизвестных болезней. У той просто не могло быть подобного опыта ввиду совсем юного возраста, что вызывало во мне волну самой настоящей паники, которой не суждено было найти выход.

Ведь Эван снова сменил тему, сконцентрировав мое внимание на приборе, похожем на магловские разработки. Я была уверена, что это они и были. Пластиковая коробка, стоило мне выполнить просьбу племянника, затрещала, защелкала, и звук этот можно было описать как нервное дыхание самой пустоты. Прибор просыпался медленно, сперва выдавая одинокие щелчки, которые уже через пару секунд слились в непрекращающуюся истеричную трель, терзающую уши. Мне пришлось коснуться кнопки повторно, чтобы не упустить то, что я предпочла бы не услышать.

Мальчишка спрашивал хочу ли я находиться здесь, беспокоясь о том, что показатели прибора простецов сигнализировали о какой-то угрозе. Я точно знала, что ни один волшебник в истории не заболел ни одной из хворей маглов за исключением тех несчастных, что вовремя не смогли вылечить пузырчатку. Но то были единичные случаи, в состав которых я уж точно не входила. И с каждым словом Эвана я все больше недоумевала, отчего же мой брат вел себя столь глупо, позволяя себе слабости в виде боязни подойти к больному сыну или покупки гроба по совету выживших из ума целителей. Я не собиралась уподобляться Френку.

- Не стоит беспокоиться обо мне, Эван, - твердо сказала я, понимая, что буду навещать его часто: хотя бы раз в пару дней. Иначе мальчишку попросту сведут с ума и целители, и его отец, и невеста, с которой точно стоило познакомиться. – Ты ничем мне не навредишь. И сигналы магловского прибора не должны быть для тебя показателем. Он может так работать, реагируя на твое магическое ядро, которое оказалось практически без оболочки. Ты не думал об этом? Мы не маглы. Ты не можешь знать, что конкретно в твоем случае все это значит.

Меня безумно возмущало, что находящегося при смерти парня еще и пугали какой-то магловской дрянью, коей не должно было быть места в комнате наследника рода Розье. А она была и убеждала Эвана в разрушительности его и без того страшной проказы, в небезопасности нахождения рядом с ним кого бы то ни было. Кто вообще додумался допустить к мальчику людей с магловскими приборами? Каким образом такое могло случиться в родовом доме фамилии Розье? Мне хотелось подняться и сию же минуту пойти к брату, чтобы поговорить с ним на повышенных тонах. И я определенно сделаю это, правда, чуточку позже, когда эмоции улягутся, оставив лишь трезвый расчет и аргументацию, которые сложно будет пошатнуть.

Мое возмущение утонуло в сведениях об артефакте, который был всему виной. Племянник, наконец, озвучил первопричину своего состояния, вероятно, упуская ту из-за стыда, ведь он считал себя одним из лучших артефактологов на территории Британии. И он был таковым. Я была удивлена его откровению. Эван был внимательным, усидчивым и прозорливым – обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы распознать темный артефакт за версту. Что же сподвигло его тронуть какой-то предмет или защиту того столь бездумно, что он оказался на грани жизни и смерти?

- Болезнь не делает тебя слабым, Эван, как и ошибки, которые все мы совершаем, - я озвучила не все мои умозаключения, оставив некоторые при себе до поры до времени, - то, что твоя ошибка оказалась большой, также не делает тебя дилетантом. Это опыт, который ты учтешь. Ты еще очень молод, чтобы рассуждать подобным образом, но тебе стоит этому учиться. Сколь бы ты не был экспертом в какой-то области, а никогда не сможешь знать всего. И это не характеризует тебя как плохого специалиста.

Я надеялась вернуть Розье уверенность в самом себе, ведь страх ошибки во многих губил желание пробовать идти дальше. Я не хотела, чтобы с Эваном произошло что-то подобное, ведь артефакторикой тот был по-настоящему увлечен, а сейчас говорил о себе с чистейшей воды разочарованием. И, судя по всему, испытывал большое желание сменить тему, ведь снова заговорил о своей невесте, прося помочь ему с подарком для нее, и просьба эта изначально поставила меня в тупик.

Эван имел желание преподнести своей избраннице сентиментальный подарок, но в то же время не хотел тратить ни секунды на подбор украшения. На мой взгляд это было неправильно. С другой стороны, я довольно быстро поняла, что могла бы найти в этом пользу для себя с вопросом, который давно уже не давал мне покоя.

- У меня есть кое-что, - я приподняла рукав моего платья, расстегивая и снимая с запястья тонкую цепочку, обернутую вокруг несколько раз, на которой был крохотный кулон, выполненный в форме слезы, украшенный как раз бриллиантами. Уложив цепочку в ладони, я вздохнула, глядя на нее. Та провела со мной непозволительно долгое время. – Незадолго до своей смерти моя мать – твоя бабушка – подарила мне этот кулон. Он передавался от матери к дочери очень давно и сам по себе является защитным оберегом. Мне неизвестно насколько мощным, но я уверена, что ты сможешь в этом разобраться, - я усмехнулась, ненадолго замолчав. – Как ты знаешь, мне повезло не иметь дочь, иначе мы с тобой, вероятно, не разговаривали бы сейчас. А с невесткой я не стала достаточно близка, чтобы передать украшение ей от всего сердца. Так может ты мне сможешь помочь и передать его твоей девочке, которая тебя спасла? Как думаешь, она заслуживает украшение твоей бабушки?

Я вновь на него посмотрела слегка улыбаясь. Раритетное украшение, с которым я не расставалась со времен обучения в школе, тяготило меня долгие годы, ведь мне некому было его передать. А сейчас я получила прекрасную возможность вернуть его в род Розье и выполнить обещание, данное когда-то матери.

- Если да, то твоя невеста должна будет впоследствии передать этот кулон своей дочери. Расскажешь ей о традиции, связанной с этим артефактом?