[indent] Неделя, проведенная в коттедже на острове Скай, была слишком хороша, чтобы быть правдой. Сириус ощущал это нутром, той самой животной чуйкой, которая не раз спасала его от неминуемых неприятностей в школе, когда они с Джеймсом, к примеру, шастали по Запретному лесу у логова пауков, и Блэк вдруг решал, что нужно идти другой тропой, или, уже давно, на втором курсе, пробрались в Визжащую хижину в ночь полнолуния и по решению Сириуса спрятались в шкафу, избежав смерти или, что еще хуже, обращения. Тишина в доме дяди была не той, давящей и враждебной, к какой Блэк привык в стенах на Гриммо, где каждый скрип половиц сулил очередную неприятность просто потому, что кто-то когда-то решил, что это - недостойно. Здесь тишина была живой: она дышала треском поленьев в камине, урчанием рыжего кота, устраивавшегося на кровати с видом полноправного хозяина, и мерным, успокаивающим постукиванием дядиных инструментов в мастерской за закрытой дверью. Альфард не лез с расспросами, не требовал быть благодарным, не сверлил спину тяжелым взглядом, ожидая, когда племянник совершит очередную ошибку. Он просто был рядом — варил кофе по утрам, оставлял в гостиной книги по артефакторике, которые, как он полагал, могли бы заинтересовать Сириуса, и позволял просто быть. Не наследником и не тем, кто должен оправдывать ожидания. Собой.

[indent] Именно эта легкость, эта непривычная, почти пугающая нормальность вскоре начала вызывать у Блэка глухое, нарастающее беспокойство. Он бессознательно ждал подвоха. Ждал, когда дядя устанет, когда его терпение лопнет, когда в голубых глазах промелькнет то самое выражение, которое гриффиндорец видел в глазах матери за секунду до того, как ее ладонь встречалась с его щекой. Ждал, что однажды утром спустится к завтраку и вместо спокойного «доброе утро» услышит что-то холодное, что вернет все на круги своя. Ждал, что иллюзия развеется, как утренний туман над Лондоном – городом, где он вырос. Альфард – ни словом, ни делом - не давал повода для подобных беспокойств. Он оставался таким, каким Сириус вновь узнал его в Рождество: бесконечно терпеливым, дружелюбно участливым, готовым отложить любые дела, чтобы ответить на самые глупые вопросы. Это было невыносимо. Невыносимее, чем любая оплеуха. Потому что, когда тебя бьют, ты хотя бы знаешь, где находится враг. А когда согревают, ты теряешь ориентиры, перестаешь понимать, где заканчивается безопасность и начинается ловушка. Бродяга привык к холоду. Холод был понятен. Холод не требовал ничего взамен. А это тепло… оно просачивалось под кожу, разливалось по грудной клетке, и Сириус чувствовал, как начинает зависеть от него. Как начинает ждать утреннего дядиного «как спалось?». Как начинает ловить себя на мысли, что ему нравится сидеть на кухне или в гостиной, пить этот чертов кофе и слушать рассказы о рунных вязях или о чем-либо другом. Это пугало сильнее, чем любое проклятие. Потому что парень хорошо отдавал себе отчет в том, что, если он привяжется, если позволит себе поверить во что-то лучшее, а потом это отнимут — он не выдержит.

[indent] К исходу седьмого дня Сириус понял, что задыхается в четырех стенах, даже таких уютных, даже таких гостеприимных. Ему нужно было выйти. Нужно было сделать глубокий вдох, который не пах бы дядиным табаком и кофе, которыми здесь пропахло, казалось, все. Нужно было увидеть других людей, услышать чужой шум, почувствовать под ногами не идеально ровный пол гостиной, а холодную, неровную брусчатку. Ему нужно было на время перестать быть Сириусом Блэком — племянником, за которым присматривают, о котором заботятся. Ему хотелось стать просто парнем в толпе, лицом без имени, тенью среди витрин и фонарей. Он не планировал побег. Не собирался исчезать навсегда. Ему просто нужно было выдохнуть. Нужно было хоть на несколько часов перестать чувствовать это тепло, которое грело, но одновременно и душило, потому что он не знал, как его принимать, как быть благодарным, не становясь должником. В мире Блэка любой подарок, любая забота — это сделка. И он отчаянно пытался понять, какую цену ему выставят за эту неделю покоя. Альфард не выставлял счетов. Пока что. И это напрягало.

[indent] Сириус поднялся затемно, когда серая, предрассветная муть только начинала разгонять тьму за окном. Дядя, судя по тишине на втором этаже и едва заметной полоске света, пробивавшейся из-под двери его спальни, либо еще не ложился, работая над очередным чертежом, либо только-только оторвал голову от подушки. Сириус бесшумно натянул новый свитер — тот самый, который Альфард подарил ему в Рождество, — сунул ноги в ботинки, накинул мантию, которой не касался неделю, и спустился на первый этаж. В гостиной было тихо. Угли в камине догорали, отбрасывая на стены причудливые, дрожащие тени. Сириус не подумал о том, что нужно предупредить. Мысль о том, что его отсутствие может кого-то волновать, даже не возникла в его голове — слишком глубоко въелась привычка, что он никому не нужен, что его исчезновение останется незамеченным, что он может делать что угодно и никто не спросит, где он был. Полгода одиночества отучили парня от одной простой, человеческой вещи — думать о других. Сириус вполне привык, что его никто не ждет. Он был сам по себе. И сейчас, засыпая горсть летучего пороха в камин, не чувствовал ничего, кроме глухого, давящего желания вырваться из этих стен, которые за какую-то неделю стали пугающе родными. Блэк шагнул в зеленое пламя, назвал местом назначения «Дырявый котел» и позволил магии утянуть себя прочь.

[indent] В пабе было тихо и сонно: бармен Том дремал за стойкой, уронив голову на сложенные руки, в углу посапывал какой-то забулдыга, укутавшийся в потертый плащ. Сириус проскользнул мимо, не потревожив никого, и толкнул дверь наружу, заставив колокольчик над ней тихо звякнуть, шагнув в мир, где о нем никто не знал, как делал когда-то в детстве, сбегая из дома, когда мать просила явиться на прием. Здесь он не был Блэком. Здесь не существовало ни «Ежедневного Пророка» со сплетнями об отречениях, ни косых взглядов чистокровных матрон, ни необходимости держать спину прямой, а подбородок вздернутым. Здесь он был просто парнем в длинной мантии, которую прохожие принимали, должно быть, за какой-то странный, старомодный плащ. Здесь никто не знал, кто его семья, и не интересовались, сколько галлеонов лежит в сейфе его фамилии в Гринготтсе. Здесь можно было дышать. Не чувствовать на себе довлеющего чужого внимания. Не ждать, что в следующую секунду кто-то спросит, какого черта он вообще здесь делает. Здесь была только серая, равнодушная толпа, и Сириус растворился в ней, как капля чернил в воде, — медленно, но необратимо.

[indent] Он вышел к Темзе, когда утренний туман еще не рассеялся, окутывая набережную ватным, призрачным маревом. Вода была темной, почти черной, тяжело ворочалась в гранитных берегах, отражая мутное, еще не набравшее силу небо. Сириус шел медленно, засунув руки в карманы мантии, и наблюдал за редкими прохожими, спешащими по своим делам — женщины в пальто с поднятыми воротниками, мужчины с портфелями, чьи лица скрывали шляпы, дети, которых вели куда-то за руку. Смотрел на лодки, покачивающиеся у причалов, на чаек, что с криками носились над водой, выхватывая из нее то, что казалось съедобным. Смотрел на город, которому не было никакого дела до магии, чистокровности и прочих прелестей жизни волшебников. И просто шел мимо. Позволяя себе ни о чем не думать. Ни о чем не беспокоиться. Не бояться, что каждое сказанное слово может быть причиной для очередного разочарования. Не гадать, сколько еще продлится эта странная, непрошеная забота. Позволяя себе стать безликим. Незаметным. Свободным.

[indent] Он бродил по набережной, пока туман не начал рассеиваться, уступая место бледному, по-зимнему скупому солнцу, и еще долго после, пока серое небо не начало темнеть, наливаясь тяжелой, свинцовой мутью. Ветер с реки был колючим, пробирался под одежду, заставлял ежиться и кутаться плотнее, но Сириус не спешил возвращаться. Он замер у парапета, глядя на то, как последние лучи уходящего дня дробятся на водной ряби, рассыпаясь тысячей мелких, тусклых осколков. Думал о том, как странно устроена жизнь. Еще месяц назад он был уверен, что все Блэки — это единый механизм, скованный кровью и долгом, где каждый знает свое место и каждый готов предать, если того потребует фамильные честь и имя. А потом появился Альфард. Альфард, которого редко упоминали за семейным столом. Альфард, который обнимал так, будто имел на это право, который переодевал, как маленького, не спрашивая разрешения, который готов был сидеть рядом не только на диване, но и на полу. Альфард, который рассказывал о проекторах и рубинах, о десяти годах проб и ошибок, о том, как можно соединить магию и мир простецов, не разрушив ни того, ни другого. И Сириус чувствовал, как внутри, там, где раньше была только выжженная пустота, начинает прорастать что-то живое. Что-то, что он отчаянно пытался задушить, потому что это что-то было опасным. Делало его слабым. Зависимым.

[indent] Блэк подумал о том, что пора возвращаться, когда за окнами лондонских домов уже давно стемнело. Накрапывал мелкий, противный дождь, смешанный со снегом. Сириус промок, замерз и чувствовал себя вымотанным, но какая-то странная, глухая усталость внутри, казалось, немного отпустила. Прогулка дала ему то, что он и хотел — передышку. Возможность побыть наедине с собой, не чувствуя на себе чужого взгляда, не ощущая тепла, которое одновременно притягивало и пугало. Он шагнул в каминную сеть в «Дырявом Котле», назвал адрес, который уже начинал казаться домом, и позволил пламени утянуть его обратно в изумрудно пепельном вихре. Бродяга не задумывался о том, что его могли ждать. Не предполагал, что его отсутствие могло кого-то волновать. В его голове не существовало установки — что он кому-то настолько нужен, что его исчезновение на целый день вызовет тревогу. Полгода одиночества приучили его к обратному. Полгода он был никому не нужен. И сейчас, шагая из камина в гостиную, он был абсолютно не готов к тому, что увидит.

[indent] Первое, что парень почувствовал — напряжение. Оно висело в воздухе, тяжелое, густое, почти осязаемое, как перед грозой. В доме не был зажжен свет, хотя за окном уже давно стемнело. Горел только камин, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Сириус перевел взгляд на столик — нетронутая чашка чая, давно остывшая, с пленочкой на поверхности. Вскинув голову, Блэк натолкнулся на дядин взгляд. Лицо Альфарда казалось ожесточенным, с глубокими тенями под глазами, которых не было еще вчера. Что-то случилось... Эта мысль ударила первой, холодной, колючей волной. Что-то случилось, пока его не было. Что-то плохое. Может, письмо от матери. Может, из школы. Сердце пропустило удар, замерло, а потом заколотилось где-то в горле, тяжело и гулко. Альфард захлопнул книгу, отложив ее в сторону, когда Сириус сделал шаг вперед. И когда голубые глаза вновь встретились с серыми, Сириус прочитал в них облегчение. И гнев. И боль. И от этого смешения у него перехватило дыхание. Что произошло? Что могло случиться за те часы, пока меня не было?

[indent] — Где ты, черт возьми, был? — Голос Альфарда прозвучал хрипло, раздраженно, в нем звенел знакомый металл, который Сириус распознал бы из тысячи иных интонаций.

[indent] Парень нахмурился. Смотрел на дядю и не понимал, почему тот так открыто злится. Почему вопрос звучит как обвинение. А потом до него дошло. Ничего не случилось. Не было ни новостей, ни писем. Был только он: Сириус Блэк III – бывший наследник и вечная проблема рода Блэк. А терпение дяди, видимо, подошло к концу. Наконец-то. Внутри что-то щелкнуло. Переключилось. Захлопнулось с громким, металлическим лязгом. Тревога, которая только что сжимала сердце, трансформировалась в нечто другое. В нарастающее раздражение. В злость.

[indent] — Я же просил сообщать, если ты хочешь уйти. Это так сложно?

[indent] Сириус отшатнулся. Физически. Сделал полшага назад, будто дядя ударил его. Плечи напряглись, подбородок вздернулся, ладони сжались в кулаки. Он смотрел на Альфарда, и его собственный взгляд постепенно становился тяжелым, колючим, вызывающим. Тем самым, за который мать называла его «несносным ребенком».

[indent] Блэк стоял напротив дяди, мокрый, замерзший, с бешено колотящимся сердцем, и чувствовал, как между ним и маминым братом снова вырастает стена. Та самая, которую Альфард так старательно разрушал целую неделю. Взращивать ее заново было больно. И страшно. Потому что за ней было холодно и горько, как ни крути. Но он уже начал и не знал, как остановиться. Слова и интонации рождались сами собой, колючие, как ветер с Темзы, что пробирал до костей. Блэк не контролировал их, не выбирал — они готовы были вырваться наружу из того самого места, где копились месяцами, где гнили и разлагались все невысказанные обиды, все страхи, вся ненависть к себе и к миру, который его отверг.

[indent] — Ты просил? — Выждав паузу, переспросил Сириус и нехорошо ухмыльнулся. — А меня ты спросил, готов ли я отчитываться перед тобой за каждый шаг? Я вообще-то уже взрослый! А ты забрал меня в свой дом и ждешь, что я буду вымаливать у тебя право выйти наружу?

[indent] Он понимал, что говорит гадости. Понимал, что Альфард не заслужил этого. Понимал, что дядя волновался. И что это нормально — волноваться, когда человек, за которого ты чувствуешь ответственность, исчезает на целый день, ни слова не сказав. Но также понимал и то, что ничего – буквально, ничего - не мог с собой сделать. Слишком долго сдерживался. Слишком долго притворялся, что может быть нормальным. Что может быть… хорошим.

[indent] — Я не хочу ни перед кем отчитываться. — Сириус почувствовал, как что-то горячее и злое поднимается из груди, заливает горло, готовое выплеснуться наружу. — Мне надоело! Надоело, что кто-то решает, когда мне спать, когда есть, когда уходить, когда возвращаться. Ты ничем не лучше, чем моя мать! Ты просто прикрываешься заботой, но на самом деле тебе нужно, чтобы я плясал под твою дудку! Чтобы слушался, чтобы докладывал, чтобы был удобным…

[indent] Он отвел взгляд. Боялся увидеть в глазах Альфарда то, что видел в материнских тысячу раз — разочарование, холод, понимание того, что он, Сириус, не стоит ни времени, ни сил, ни нервов. Боялся, что если заметит хоть толику, то развалится на части прямо здесь, на ковре у камина, и уже никогда не сможет собрать себя заново. Лучше было уйти. Лучше было хлопнуть дверью, как он умел лучше всего, и остаться одному в темноте, где никто не видит его лица, где никто не слышит его дыхания, где можно сжать зубы до скрежета и дать этим дурацким, предательским слезам высохнуть, так и не пролившись.

[indent] — Не нужно было меня забирать! — Выплюнул он, делая шаг по направлению к лестнице. — Я… понял все. Я разочаровал тебя. Я уйду, не беспокойся.

[indent] Он резко развернулся, взбежал по ступеням, перепрыгивая через две, не чувствуя под собой ног, не слыша ничего, кроме грохота собственной крови в ушах. Дверь в комнату распахнулась от его толчка и с грохотом захлопнулась за спиной. Громко. Очень громко. Сириус сделал пару шагов внутрь и замер. Дыхание было рваным, грудь ходила ходуном, а в горле стоял ком, который не получалось проглотить. Он сделал это. Снова. Он снова оттолкнул человека, который пытался ему помочь. Снова наговорил гадостей, обвинил во всем, в чем только можно. Снова убежал, хлопнув дверью, как маленький, неконтролируемый ребенок, который не умеет справляться с эмоциями. Который не умеет быть благодарным. Который не умеет быть нормальным. Альфард заслуживал не этого.

[indent] Сириус смотрел на шарф, висящий на стуле. Знал, что стоит взять его в руки и можно идти – больше ничего не осталось. И чувствовал, как что-то острое, болезненное впивается в грудину. Он не хотел этого. Не хотел кричать. Не хотел обвинять. Не хотел убегать. Но он не знал, как по-другому. Не знал, как сказать дяде, что ему страшно. Страшно привыкать. Страшно верить. Страшно представлять момент, когда Альфард поймет, какой его племянник на самом деле — сломанный, злой, неблагодарный, — и откажется от него, как сделали родители. Сириус не пережил бы это снова. Поэтому проще было уйти сейчас. Взять чертов шарф и выйти за дверь. Но ноги не шли, пальцы рук дрожали, а из горла вырвался блядски обжигающий всхлип, ошарашивший Блэка настолько, что он сорвался с места, схватил шарф и ринулся из комнаты вон, вниз по лестнице и ко входной двери.

[indent] Мир за дверью дядиного дома оказался совсем иным, нежели в Лондоне, куда настоящая зима заглядывала так же редко, как Сириус на порог отчего дома. Холод ударил в лицо, обжег щеки, ворвался в легкие ледяными иглами, а воздух показался таким плотным, что каждый вдох требовал усилий, будто пытаешься не просто дышать, а тянуть носом мелкие осколки битого стекла. Сириус не обратил внимание ни на что — ни на колючий морской ветер, что норовил сорвать с плеч мантию, ни на снег, хрустевший под подошвами ботинок. Он бежал, не разбирая дороги, туда, где за калиткой начиналась тропа к побережью, где ветер закладывал уши, где не было ни огней, ни голосов, ни этого проклятого тепла, от которого хотелось выть в голос, потому что оно проникало под кожу и грело там, где должно было быть холодно, и это было неправильно, неестественно, невыносимо. Бежал, потому что не знал, что еще делать. Потому что внутри все кипело, рвалось наружу, требовало выхода, а вокруг не было никого, на кого можно было бы сорваться — только снег, что тихо падал с небес, засыпая следы; только ветер, заглушающий тяжелое дыхание; только низкое, свинцовое небо, нависшее над островом тяжелым, давящим пологом, как крышка гроба, которая вот-вот захлопнется, погребая под собой абсолютно все.

[indent] Блэк не знал, куда бежит. Остров Скай был чужим, незнакомым. Ночной рыцарь сюда не доезжал. Трансгрессировать Сириус еще не научился. А ближайший камин был там — за его спиной, в доме, из которого он только что выбежал, громко хлопнув дверью. В голове пульсировала одна-единственная, навязчивая мысль: убраться подальше, как в ту злосчастную летнюю ночь. Он хотел скрыться, исчезнуть, или, например, стать невидимым, как под мантией-невидимкой Поттеров. Только вот мантии не было. Была только ненавистная прозрачность. Не воздуха, нет. Поступков. Каждое движение, каждое слово, каждый срыв. Альфард видел все. И теперь, наверное, сидел в гостиной у камина, с облегчением выдыхая, радуясь, что этот неблагодарный, истеричный мальчишка наконец убрался из его дома. Сириус замедлился на секунду, переводя дух, прижимая ладонь с зажатым в кулаке шарфом к груди, где бешено колотилось сердце. Было больно. Чертовски больно осознавать, что еще одна дверь теперь навсегда закрыта, а за ней еще один родственник, которому все равно. Который просто выжжет его имя из своей памяти, как мать лицо первенца с гобелена. Пламя, золотисто-зеленое, красивое, танцевало на стене тогда, пожирая нити, которыми было выткано будущее. А потом Вальбурга Блэк продолжила жить, будто ее первого сына никогда не существовало. Будто он был не ее ребенком, а досадной ошибкой, которую наконец исправили.

[indent] Бродяга сделал еще несколько торопливых шагов по хрустящему насту, когда услышал позади тяжелое дыхание и скрип снега под чужими ногами. Он не успел понять, что происходит. Кто-то ухватил его за капюшон, дернул назад, и в следующее мгновение тяжелое тело рухнуло вниз, утягивая Сириуса за собой в снег. Альфард. Это был Альфард. Мокрый, замерзший, тяжело дышащий — он лежал внизу, прижимая племянника к себе, не позволяя вывернуться или подняться. Сириус пытался. И чем больше пытался, тем сильнее сжимались дядины руки. Спустя пару попыток Бродяга замер. Чувствовал, как колотится сердце где-то в горле, слышал чужое хриплое дыхание над своей макушкой, ощущал под руками только мягкую снежную кашу, о которую сложно было опереться. Замер не потому, что сил не осталось. Тех было в достатке: стоит сказать «спасибо» дядиной настойчивости в том, что касалось питания. Сириус мог бы продолжить сопротивляться и, в конце концов, точно вывернулся бы. Он замер от неожиданности. Альфард бежал за ним и догнал. Тот самый Альфард, который должен был сидеть у камина и радоваться, что эта бесконечная неделя, состоящая сплошь из нервотрепок, закончилась. Именно он лежал сейчас в снегу и нес какую-то околесицу:

[indent] — Я не разочарован в тебе, Сириус. Из-за такого невозможно разочароваться. Это не тот проступок.

[indent] Слова дяди звучали так, будто Альфард говорил о чем-то само собой разумеющемся, о чем-то, что не требует доказательств, не требует веры, и существует само по себе, как гравитация или как магия. Сириус сглотнул. Ком в горле стал таким большим, что невозможно было дышать. Он не поверил. Потому что это не могло быть правдой. Он был неугодным всю свою жизнь и за меньшие провинности. За дерзкий взгляд, не те слова, не тот наряд, слишком громкий смех, за то, что был собой. Мать смотрела на него с таким холодом, что кровь стыла в жилах. Этот холод копился медленно, по капле, год за годом, превращаясь в ту самую пустоту, в которой Сириус теперь жил. А Альфард говорил, что он не разочарован. Наверняка врал. Только зачем?

[indent] — Ты решил все проблемы решать уходом? Ты же только что мне доказывал, что взрослый и самостоятельный.

[indent] Фраза, произнесенная усталым голосом, прозвучала для Блэка как издевка. И ударила больнее любой из материнских пощечин. Сириус не решал свои проблемы уходом. Он просто не видел другого выхода. Не знал, где найти столько сил и смелости, чтобы выстоять в моменте, когда тебе точно укажут на дверь. Или не укажут. Будут терпеть, испытывая полнейшим игнорированием, которое может длиться не только часами, но и днями, без возможности все исправить. Сидеть в своей комнате и давиться чувством вины, как в детстве, Сириус не собирался. Он и так знал, что всегда виноват. Лучше было уйти самому. Хлопнуть дверью погромче, чтобы ни у кого не осталось сомнений в правильности принятого парнем решения. Зато всем стало бы легче.

[indent] Альфард разжал объятия и Сириус тут же дернулся в сторону. Не из желания бежать дальше. Просто по инерции. Рухнул в снег, чувствуя, как тот противно забивается за шиворот, а дядя в то время поднялся. Сириус смотрел на него — мокрого, в прилипшей к телу футболке, в тапках, которые превратились в две ледяные колоды, и от этого зрелища внутри что-то болезненно сжалось. Вина – тяжелая, удушающая – накрыла с головой, когда Блэк осознал, что ему протянули руку. Руку, которую от холода била крупная дрожь. Руку, пальцы которой ужасно покраснели. Из-за него. Из-за Сириуса и его очередной выходки.

[indent] Блэк этого не хотел. Не хотел быть ничьей проблемой. Не хотел, чтобы дядя мерз. Не хотел чувствовать себя виноватым. Ничего не просил. Но Альфард вне зависимости от просьб и желаний все еще был здесь. Стоял рядом и протягивал чертову руку, которую невозможно было просто проигнорировать. Казалось, он даже не злился, хотя точно должен был. Излучал спокойствие. Спокойствие, драккл его раздери! После того как Сириус наговорил ему гадостей, обвинил во всех смертных грехах, и вылетел в ночь, решив, что все кончено. После всего Альфард говорил про горячий чай, дом и разговор. Ни угроз. Ни обещания «серьезного разговора» с подтекстом наказания. Ни холодного «мы еще вернемся к этому». Просто — чай. Просто — дом. Просто — спокойное, усталое: «Пойдем».

[indent] Бродяга поднялся сам. Не потому, что помощь была не нужна. Потому что, что боялся — если прикоснется, то не сможет сдержаться. Расплачется. Развалится. Покажет дяде ту слабость, которую привык прятать за оскалом, называемым улыбкой, и сжатыми кулаками. Руки тряслись. Парень поспешил их занять, подобрав оставшийся в снегу яркий шарф и смяв его в ладонях, впервые за последние минуты почувствовав холод, пробирающий до костей: от ботинок, полных снега; от мокрой мантии, которая все еще была совсем не по погоде. Холод прошивал до позвоночника, цепляясь за него когтистыми пальцами, заставляя трястись не только пальцы, но и подбородок, поставив крест на любой попытке произнести хоть слово.

[indent] Сириус молчал, двинувшись в обратном направлении вслед за родственником, ступая за ним шаг в шаг. В голове гудело. Мысли путались, натыкались друг на друга, и рассыпались, не успевая оформиться во что-то, что можно было бы озвучить. Он думал о том, что произойдет, когда они вернутся. О том моменте, когда дверь захлопнется, оставляя вой ветра снаружи, и он с дядей останется один на один — в тишине, в тепле, в доме, который успел стать почти родным за каких-то семь дней. И тогда Альфард… что Альфард сделает? Сириус не знал маминого брата. От слова «совсем». Неделя тепла и уютных разговоров не научила парня читать родственника. Он не знал, на что способен Альфард в гневе. Не знал, как тот наказывает. Не знал, есть ли у того предел терпения, и что происходит, когда этот предел достигается. Ударит ли его дядя по лицу, как мать? Перестанет ли разговаривать? Запретит выходить из комнаты? Или отправит обратно в школу?

[indent] Они поднялись на крыльцо. Альфард толкнул дверь, а Сириус первым перешагнул порог, чувствуя, как тепло дома ударяет в лицо. Дверь за спиной закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор — тихий, неумолимый, окончательный. И в этот момент Сириусу стало по-настоящему страшно. Потому что неизвестность была страшнее всего, что могло бы произойти. Он стоял посреди прихожей, мокрый, замерзший, с бешено колотящимся сердцем, которое, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку, и ждал. Ждал, когда Альфард сделает первый шаг. Ждал, когда опустится меч, который висел над ним все эти дни, да и всю его жизнь. Ждал, когда дядя докажет, что все его страхи были не напрасны. Что в мире Блэков не бывает подарков без платы. Что тепло всегда сменяется холодом.

[indent] Сириус взял флакон с зельем и опрокинул его в себя одним резким движением. Жидкость оказалась терпкой, обжигающей, с отчетливым привкусом перца, от которого он невольно закашлялся, чувствуя, как по пищеводу прокатывается волна жара. Тепло разлилось по телу почти мгновенно — резкое, агрессивное, оно ударило в конечности, прогоняя озноб, что колотил его с того самого момента, как они с дядей рухнули в снег. Дрожь унялась, оставив после себя странное ощущение — будто внутри, под кожей, разожгли маленький костер, и теперь он горел, не позволяя замерзнуть. Сириус машинально повел плечами, пытаясь избавиться от липкого чувства влажной ткани, прилипшей к коже, и заметил, как из его ушей потянулись тонкие струйки дыма — бледные, почти прозрачные, они поднимались вверх и таяли в воздухе. Он знал этот эффект, как знал и то, что теперь еще часа три будет походить на паровоз, и от этого внутри шевельнулось что-то похожее на раздражение. Но Альфард, не говоря больше ни слова, уже прошел мимо, поднялся по лестнице и скрылся за дверью своей спальни. А Сириус остался стоять посреди прихожей, сжимая опустевший флакон в побелевших пальцах.

[indent] В доме было тихо, только где-то наверху скрипнула половица под дядиными ногами, и Сириус наконец заставил себя выдохнуть. Дым из ушей все еще вился тонкими струйками, и он машинально дернул головой, будто это могло помочь избавиться от него быстрее. Глупость, конечно. Зелье работало так, как должно, и никуда от этого было не деться. Он все еще ждал, что Альфард передумает: выйдет из спальни и скажет что-то такое, от чего все встанет на свои привычные, понятные, предсказуемые места, где за любым проступком следовало наказание, а не это странное, выматывающее молчание. Но дядя не вышел, и Сириус, постояв еще с минуту, заставил себя подняться наверх. Каждая ступенька отдавалась в ногах тяжестью, будто к ним привязали по свинцовому шару.

[indent] В комнате уже ждал домовик — молчаливый, незаметный, он протянул стопку сухой одежды и исчез прежде, чем Сириус успел хотя бы кивнуть в ответ. Это были дядины вещи – те же, что Сириус носил всю неделю дома, но, по всей видимости, постиранные. Они пахли какими-то травами и еще чем-то неуловимым, от чего внутри становилось почти спокойно. Парень быстро переоделся и аккуратно сложил на стуле мокрую мантию вместе с брюками и свитером — тем самым, рождественским, который теперь придется сушить. Ботинки с носками тоже пришлось оставить в комнате. Оставшись в сухом, Бродяга опустился на край кровати, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью под действием зелья. Кот, развалившийся на подушке, лениво приоткрыл один глаз и, кажется, остался крайне недоволен тем, что кто-то посмел потревожить его покой, но шевелиться не стал — только дернул ухом и снова зажмурился. Сириус сидел, прислушиваясь к звукам дома: внизу хлопнула дверца шкафа, звякнула посуда, потом раздались мерные шаги Альфарда. Дядя возился на кухне. Не стучал в дверь, не кричал, не требовал объяснений, не запирался в мастерской, давая понять, что видеть никого не хочет. Просто приказал спуститься и ждал. И от этого простого, молчаливого ожидания внутри у Сириуса все сжималось тугим, болезненным узлом.

[indent] Он не знал, как с этим быть. Не знал, как спуститься вниз и сесть за стол, будто ничего не случилось, будто он не наговорил дяде гадостей, не убежал в ночь, не заставил его мерзнуть в снегу. Но оставаться в комнате было еще хуже — здесь, в тишине, мысли крутились по кругу, перемалывая одни и те же обрывки фраз, и Сириус, не выдержав, поднялся и пошел вниз. Запах чая ударил в нос еще на лестнице — густой, с какими-то незнакомыми, терпкими нотами. Альфард сидел за столом, уже переодетый, и выглядел почти как обычно, только на щеках все еще горел румянец — то ли от зелья, то ли от недавней прогулки под ледяным ветром. Сириус замер в дверях, не решаясь сделать последний шаг, и дядя, подняв голову, кивком указал на стул напротив. Парень прошел к столу и сел, обхватив горячие фарфоровые бока чашки ладонями, чувствуя, как тепло медленно проникает под кожу, и уставился в темную гладь, в которой дрожал отраженный верхний свет.

[indent] Тишина давила. Блэк понимал, что должен сказать что-то, но слова не шли — застревали где-то в горле, путались, казались неправильными. Альфард не торопил, просто сидел напротив. И от этого спокойного, выжидающего молчания становилось только хуже. Сириус почти физически ощущал, как между ним и родственником повисает что-то невысказанное, тяжелое, и не знал, как от этого грамотно избавиться.

[indent] — Может, все-таки расскажешь, где ты гулял так долго? — Голос Альфарда прозвучал глухо, но без требовательных ноток, и Сириус непроизвольно дернул плечом, не поднимая глаз.

[indent] — В Лондоне, — ответил он коротко, и собственный голос показался ему чужим — пустым, безжизненным. Парень не стал уточнять, что бродил по набережной, смотрел на Темзу, дышал воздухом, в котором не было ни магии, ни ожиданий, ни этого давящего чувства, что он кому-то должен. Не стал объяснять, что ему нужно было побыть одному, без чужого присмотра, без этой непривычной, пугающей заботы, от которой он не знал, как защититься. Все это казалось лишним: слишком личным для того, кто полчаса назад орал на единственного родственника, решившегося ему помочь. Сириус сделал глоток чая и замер, ожидая продолжения, но Альфард не стал допытываться. Просто кивнул, принимая этот скупой, односложный ответ, будто его было достаточно, и от этого внутри снова что-то болезненно перевернулось.

[indent] — Так продолжаться не может, — произнес дядя после паузы, и Сириус невольно втянул голову в плечи, готовясь к тому, что последует дальше.

[indent] Сириус поднял взгляд, чувствуя, как щеки заливает жаром. Он ожидал чего угодно — расспросов, нотаций, разочарованного вздоха, — но не этого. Не того, что Альфард после всего, что случилось, будет думать о каких-то тряпках, о магазинах, о портном. Дядя говорил о костюмах и мантиях, и каждое слово отдавалось внутри глухим, нарастающим протестом. Сириус не мог позволить ему тратить на себя деньги. Не после сегодняшнего. Не после того, как он орал, убегал, заставил дядю мерзнуть в снегу. Он не заслужил ничего из этого, и мысль о том, что Альфард собирается выложить за него круглую сумму, вызывала не благодарность, а почти физическое отторжение, смешанное со стыдом.

[indent] — У меня есть вещи, — выдавил он, сжимая кружку до побелевших костяшек. — Тот свитер, что ты подарил, и мантия. Этого хватит. Не надо тратиться на меня, я правда обойдусь.

[indent] Он замолчал, чувствуя, как внутри все сжимается, а потом вдруг нахмурился. Что-то в словах Альфарда не давало покоя, цепляло, заставляло возвращаться к ним мысленно снова и снова.

[indent] — Погоди. Ты сам дал мне эти вещи. Твой эльф принес, я переоделся, как ты и велел. Я не просил. А теперь ты говоришь, что так продолжаться не может, будто я нарочно делаю что-то не так. Я могу переодеться обратно. — Он смотрел на Альфарда в упор. Из ушей его все еще поднимался тонкий дымок, и в сочетании с этим вызывающим тоном зрелище выходило, наверное, довольно комичное, но Сириусу было не до того. — Я не понимаю, чего ты хочешь. Ты сказал переодеться — я переоделся. Теперь ты говоришь, что так нельзя. Как надо? Объясни. Я не читаю мысли.

[indent] Сириус смотрел на дядю, чувствуя, как внутри все переворачивается от этого спокойного, шутливого тона. Альфард говорил о магазинах и моде так, будто бы не было никакого конфликта, не было размолвок и того строгого тона, которым мужчина встретил племянника только-только вылетевшего из камина. Не было всего того, что любой нормальный человек не простил бы еще долго. Но Альфард, казалось, уже все забыл. Или сделал вид, что забыл. И от этого становилось только хуже — потому что Сириус не умел прощать себя так же легко, как это делал брат его матери.

[indent] Блэк все еще сжимал кружку с чаем, чувствуя, как горячий фарфор жжет ладони, но не мог заставить себя сделать еще глоток. В голове крутились дядины слова — про вещи, про магазины, про портного, — и они казались абсолютно чужими и настолько невозможными, что Сириус просто не знал, как на них реагировать. Он не привык, чтобы о нем заботились. Не привык, чтобы кто-то думал и, тем более, обсуждал с ним то, что ему нужно, чего ему не хватает, в чем он будет ходить завтра или через месяц. В его прежней жизни все это решалось само собой — домовики приносили выглаженные мантии, мать иногда бросала короткое «ты выглядишь неподобающе», и он шел переодеваться, чтобы не нарваться на очередную лекцию о том, как должен выглядеть наследник рода Блэк. Гардероб всегда был полон. Сириус никогда не задумывался о том, откуда там берутся вещи, сколько это стоит и кто этим занимается. А теперь Альфард сидел напротив, улыбался и спрашивал его мнение о том, какую одежду ему купить, будто это имело какое-то значение.

[indent] — Я не знаю никаких тенденций, — выдавил Сириус, чувствуя, как щеки снова заливает предательским жаром. Он ненавидел это ощущение: собственной беспомощности, неспособности дать простой ответ на простой вопрос. — Я не разбираюсь в моде. Никогда об этом не думал. Просто носил то, что… было.

[indent] Бродяга умолк, прекрасно осознавая, как жалко это звучит. Как будто он всю жизнь был куклой, которую наряжали по чужому вкусу, не спрашивая, нравится ли ему самому то, что на нем надето. И ведь так оно и было. Сириус никогда не думал о стиле, который был бы ему близок, о цветах или фасонах. Он просто существовал в том, что выбирала мать или ее стилисты, а когда сбежал, носил то, что дали Поттеры, а потом — то, что смог забрать с собой. Пару мантий, футболки, кофту. И ботинки совсем не по зимней погоде, которые действительно скоро должны были прохудиться. Но парень старался об этом не думать, потому что думать о таких вещах было слишком страшно. Задумайся он об этом и пришлось бы признать: он не справляется, он не взрослый, ему требуется помощь. Ведь Сириус не мог обеспечить себя даже самым необходимым.

[indent] Альфард же смотрел на него так, будто все, что Сириус только что сказал, было абсолютно нормальным. Будто признаться в том, что ты никогда не выбирал себе одежду сам, — это не позорно, а просто факт, с которым можно работать. И от этого взгляда внутри что-то медленно, очень медленно начало отпускать. Не до конца. Не насовсем. Но достаточно, чтобы Сириус смог сделать еще один вдох и не почувствовать, как воздух застревает где-то в горле, не желая проходить дальше.

[indent] — Если ты хочешь пойти в магазин со мной, я пойду, — произнес он тихо, почти нехотя, будто каждое слово приходилось вытягивать из себя клещами. — Но я правда не знаю, что выбирать. Я не умею. И… — он запнулся, чувствуя, как снова подступает этот проклятый ком, мешающий говорить, — и у меня нет денег. Ты это знаешь. Я не могу позволить себе новые вещи, и я не хочу, чтобы ты тратился на меня, как на какого-то… — он не закончил, потому что слово «нищего» застряло в горле, обожгло, не желая срываться с губ.

[indent] Сириус снова уставился в свою кружку, чувствуя себя абсолютно никчемным. Он ненавидел, что ничего не может дать взамен, что только берет и берет, не имея возможности отплатить. В мире, в котором он вырос, все имело свою цену, и если ты не мог заплатить деньгами, ты платил собой — своим временем, своей свободой, своим молчанием, своим послушанием. А он не хотел больше платить. Не хотел быть должным. Но и отказаться от того, что предлагал Альфард, не мог — потому что дядя был прав, и старых вещей действительно не хватит до конца года, и ботинки действительно скоро развалятся, и ходить в школе в обносках, — это еще один повод для насмешек, которых и так хватало.

[indent] Он поднял голову и вновь посмотрел на Альфарда, пытаясь уловить хоть намек на то, что тот ждет благодарности, или каких-то слов, которые Сириус не умел произносить. Но дядя просто сидел и ждал — терпеливо, спокойно, будто у него впереди была целая вечность, чтобы выслушать племянника и дать ему время собраться с мыслями. Это молчаливое принятие всего, что Сириус говорил и делал, было настолько непривычным, что парень почувствовал, как внутри что-то сдвигается. Какая-то старая, заржавевшая деталь, которую он считал намертво приваренной к остальному механизму, вдруг подалась, скрипнула, сдвинулась на миллиметр. И от этого стало одновременно легче и страшнее — потому что если эта деталь сдвинется еще немного, вся его броня, весь его привычный способ существования может просто рассыпаться, и он останется абсолютно беззащитным перед миром, который только и ждет, чтобы ударить побольнее.

[indent] — Я пойду с тобой, — повторил он, и на этот раз голос прозвучал чуть тверже, чуть увереннее. — Но только если ты не будешь покупать что-то слишком дорогое. Мне не нужно ничего особенного. Просто… просто одежда. И я… — он снова запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле, но заставил себя договорить, потому что это было важно, потому что дядя должен был знать, — я верну тебе деньги. Когда смогу. Не сейчас. Потом. Когда устроюсь на работу или еще как-то. Я не хочу быть должным.

[indent] Он сказал это и замолчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони, сжимающие кружку, стали влажными от напряжения. Он боялся, что Альфард сейчас рассмеется, скажет, что это глупости, что он не должен ничего возвращать, что это подарок. И Сириус не знал, что будет хуже — если дядя согласится или если откажется. Потому что если согласится, это будет значить, что он действительно считает племянника должником, что их отношения — это сделка, а не… не то, чем они казались все эти дни. А если откажется, Сириус не будет знать, как с этим жить дальше, как принять то, что кто-то под фамилией Блэк дает ему что-то просто так, не ожидая ничего взамен.

[indent] Он все еще смотрел на Альфарда, пытаясь прочитать ответ в его глазах раньше, чем тот успеет что-то сказать. И в этом взгляде было все — и страх, и надежда, и упрямство, и отчаянное желание сохранить хоть какую-то гордость, хоть какую-то независимость в ситуации, где он полностью зависел от чужой воли и чужого кошелька. Сириус ждал. Ждал, что дядя скажет что-то, что либо разрушит тот хрупкий мост, который они строили всю неделю, либо, наоборот, сделает его чуть прочнее. От того, каким будет ответ, зависело слишком многое — возможно, даже больше, чем сам Сириус готов был признать.

[indent] Сириус смотрел на Альфарда и чувствовал, как внутри разрастается знакомая, тягучая пустота. Дядя говорил правильные вещи — о том, что не уметь что-то не стыдно, что они разберутся во всем вместе, что в покупке одежды не стоит искать подвох. Слова были теплыми, обволакивающими, почти убаюкивающими, но непременно натыкающимися на какую-то невидимую преграду где-то под ребрами. Сириус слышал все, понимал смысл, даже мог бы повторить, если бы попросили, но принять не мог. Слишком много всего случилось за этот вечер. Слишком громким эхом отдавались в голове собственные крики, брошенные дяде в лицо перед тем, как он выбежал прочь. Альфард же сидел напротив, улыбался и говорил о каких-то магазинах, о консультантах, о компромиссах, будто бы и не было ничего — ни побега, ни снега, ни того, как дядины руки сжимали его слишком крепко, не позволяя вырваться.

[indent] Блэк кивнул. Просто кивнул, потому что не было сил ни спорить, ни соглашаться по-настоящему. Голова стала тяжелой, будто налилась свинцом, и каждое движение требовало усилий, сил на которые больше не осталось. Вся злость, весь адреналин, что гнали его прочь из дядиного дома, выгорели дотла, оставив после себя только пепел и эту вязкую, неповоротливую усталость, от которой хотелось лечь прямо здесь и не шевелиться ближайшие лет сто. Кружка в руках обжигала ладони, но он все еще сжимал ее, цепляясь за фарфоровые бока, как за единственную точку опоры в мире, который снова покачнулся и грозил перевернуться в любой момент.

[indent] Сириус не видел смысла в походе по магазинам. Не видел смысла выбирать себе одежду, тратить на это время — свое и, что хуже, дядино. Альфард наверняка мог бы провести этот день с куда большей пользой: работать над заказами, возиться в своей мастерской, читать книги, которые вечно пылились на стеллажах в ожидании, когда у хозяина дойдут до них руки. А вместо этого он собирался тащиться с племянником по каким-то лавкам, смотреть на тряпки, которые Сириусу были безразличны, и тратить деньги на того, кто даже «спасибо» толком сказать не умел. От этой мысли внутри все переворачивалось с новой силой — не злостью, а какой-то глухой, безнадежной тоской. Ему правда нужны были новые вещи. Но мерки мог снять домовик, он же и мог подобрать что-то... удобоваримое.

[indent] Бродяга попытался представить, как завтрашний поход будет выглядеть со стороны. Они с дядей будут стоять вдвоем в каком-нибудь магазине одежды, где пахнет тканью и новыми вещами, где консультанты смотрят оценивающе, пытаясь угадать, сколько галлеонов можно вытянуть из этих двоих. Дядя, наверное, отойдет поодаль, сложив руки на груди, и будет ждать, пока племянник что-то выберет. А Сириус станет перебирать вешалки, не понимая, что ему нравится, что подходит, что вообще считается нормальным для парня его возраста. Он никогда об этом не думал. Дома все решалось само собой, а в школе он носил, в основном, форму, и вопросов не возникало. Теперь же ему предстояло выбрать что-то самому, и от одной мысли об этом внутри поднималась паника — липкая, холодная, совершенно иррациональная. Он не знал, чего хочет. Не знал, что ему идет. Не знал, что вообще можно хотеть из одежды, кроме как «чтобы было тепло и не жало». И мысль о том, что Альфард будет стоять и смотреть, как он мучительно пытается принять решение, которое любому нормальному человеку дается без особых усилий, вызывала желание уже сейчас провалиться сквозь землю.

[indent] — Я правда не знаю, что выбирать, — повторил он тихо, и голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. — Мне все равно, как это выглядит. Лишь бы… было нормально.

[indent] Он сам не понимал, что вкладывает в это слово. Нормально — это как? Как у всех? Как у тех семнадцатилетних мальчишек, что не сбегали из дома, не были отвергнуты семьей, не носили вещи с чужого плеча и не вздрагивали от каждого резкого звука? Сириус, казалось, уже и не помнил, каково это — быть обычным подростком, чьи самые большие проблемы сводятся к несданному эссе или проигранному матчу по квиддичу. Его проблемы были другими — глобальными, нерешаемыми, теми, от которых не спрячешься за новой мантией или модными ботинками. И от того, что дядя пытался решить хотя бы малую их часть, легче не становилось. Напротив, это подчеркивало, насколько все остальное оставалось неизменным — огромным, давящим, безысходным.

[indent] Парень отставил кружку и потер ладонями лицо, чувствуя, как кожа под пальцами кажется чужой — слишком сухой, слишком горячей после мороза и зелья. Ему хотелось, чтобы этот разговор закончился. Хотелось подняться в свою комнату, упасть на кровать, зарыться лицом в подушку и не думать ни о чем — ни о магазинах, ни о деньгах, ни о том, что завтра снова придется смотреть дяде в глаза и делать вид, что все в порядке. Но он знал, что Альфард не отстанет. Знал, что дядя, если что-то решил, будет мягко, но настойчиво гнуть свою линию, пока не добьется желаемого. Понял за неделю. И в каком-то смысле это было даже хорошо — потому что у самого Сириуса не осталось сил ни на что. Пусть решает дядя. Пусть ведет его, куда считает нужным. Пусть выбирает, пусть платит, пусть делает все, что считает правильным. У него не было энергии сопротивляться. Не было желания спорить. Была только эта бесконечная, выматывающая усталость и смутное чувство где-то на самом дне души — что, может быть, однажды он сможет за все это отплатить. Не деньгами. Чем-то другим, чему он пока не знал названия. Чем-то, что сделает его не просто обузой, а кем-то, кто действительно заслуживает быть рядом с таким человеком, как Альфард.

[indent] — Делай, как считаешь нужным, — выдохнул он наконец, опуская руки и встречаясь взглядом с дядей. В его собственных глазах не было ни вызова, ни злости — только бесконечная, всепоглощающая усталость, от которой хотелось закрыть веки и никогда больше не открывать. — Я пойду с тобой. Только… давай недолго? Я не хочу тратить на это целый день. У тебя наверняка есть дела поважнее.

[indent] Он не добавил «чем возиться со мной», но это повисло в воздухе между родственниками — невысказанное, горькое, привычное. Сириус и сам не заметил, как снова попытался уменьшить собственную значимость, свести свое присутствие в дядиной жизни к чему-то необязательному, второстепенному, такому, что можно отложить или вовсе вычеркнуть без особого ущерба. Это получалось само собой — старая, въевшаяся в подкорку привычка, от которой он не мог избавиться, даже когда понимал, что Альфард смотрит на него совсем иначе. Что для дяди он — не помеха, не обуза, не досадное недоразумение, которое приходится терпеть из чувства долга. Что все эти разговоры о магазинах, о портном, о новой одежде — не попытка откупиться или поскорее сбыть племянника с рук, а что-то совсем другое, чему Сириус пока не решался дать имя. Потому что если дать всему этому имя, если признать, что Альфард действительно заботится о нем не потому, что должен, а потому, что хочет — это будет значить, что он, Сириус, имеет ценность сам по себе. А в это верилось хуже всего.

[indent] Вопрос дяди, брошенный как бы между прочим, пока его пальцы лениво отщипывали кусок от булки, заставил Сириуса замереть. Рука, уже поднявшая кружку, застыла на полпути ко рту, будто невидимая нить, что дергала за запястье, вдруг натянулась до предела и оборвалась. Внутри что-то болезненно сжалось, скрутилось тугим узлом — тем самым, что поселился под ребрами много месяцев назад и с тех пор лишь разрастался, питаясь каждым неосторожным словом, каждым косым взглядом, каждым новым подтверждением того, что он везде лишний. Вот оно. Дядя все-таки вернулся к началу их разговора — к той самой точке, от которой Сириус бежал сквозь снег и ветер, не разбирая дороги. Не забыл. Не простил. Просто отложил, как откладывают неприятное дело на потом, предоставляя себе время собраться с мыслями, а племяннику — успокоиться, переодеться, выпить чаю и потерять бдительность.

[indent] Сириус поставил кружку обратно на стол. Осторожно, почти беззвучно, хотя пальцы подрагивали от желания сжать фарфор до хруста, расколоть гладкую поверхность на острые осколки, лишь бы этот разговор прекратился, лишь бы тишина снова стала просто тишиной, а не вязким ожиданием приговора. Он чувствовал себя загнанным в ловушку, стены которой сдвигались все ближе с каждым ударом сердца. Ответить резко — значило бы снова оказаться виноватым, неблагодарным, тем, кто не ценит чужую заботу и плюет в протянутую ладонь. Промолчать — тоже приговор: молчание сочли бы вызовом, нежеланием идти на контакт, очередным доказательством того, что он неисправим, что все усилия дяди разбиваются о глухую стену его подросткового эгоизма. А правда — простая, нелепая, обнаженная правда — была в том, что ему просто нечего было сказать.

[indent] Блэк поднял взгляд на Альфарда, пытаясь прочесть по выражению его лица хоть что-то — подсказку, намек, невысказанный вопрос, на который можно было бы дать правильный ответ. Но дядя жевал булку с таким видом, будто спросил о погоде или о том, не добавить ли племяннику сахару в чай. Наигранное, неестественное спокойствие напоминало гладкую поверхность воды, под которой скрывалось бурное течение, готовое утянуть на дно при первой же неосторожной попытке ступить в реку. Внутри снова поднялась знакомая, колючая злость — горячая волна, что рождалась где-то в животе, а после заливала грудь, сдавливала горло, требуя выхода. Сириус не хотел снова срываться. Не хотел кричать, обвинять, хлопать дверью. Но и говорить о том, что произошло утром, не мог — не было ни сил, ни слов, ни желания ворошить то, что и так лежало на поверхности, подобно осколкам разбитой вдребезги вазы, которые можно смести в угол, но невозможно склеить обратно.

[indent] — Я уже сказал тебе: я был в Лондоне, — нахмурившись, выдал он. Фраза прозвучала резко – не так, как Сириус бы хотел, потому он поспешил продолжить, - просто гулял по набережной. Ничего такого.

[indent] Бродяга не знал, как объяснить то, что сам понимал с трудом. Как рассказать, что ему нужно было вырваться из стен, которые за неделю стали удивительно, пугающе родными? У «нормальных» людей таких желаний возникать не должно. Не знал, как описать чувство, когда воздух вокруг вдруг становится слишком плотным, слишком теплым, слишком насыщенным чужим присутствием, и единственное спасение — бежать, бежать без оглядки, пока легкие не наполнятся холодом и пустотой, пока мысли не растворятся в монотонном ритме шагов по чужой, равнодушной мостовой. Он не мог сказать дяде, что сбежал от себя самого. От того Сириуса, который за эту неделю начал привыкать к теплу, к заботе, к утреннему «как спалось?».

[indent] Парень окинул взглядом стол, где домовик уже расставил тарелки с ужином — что-то горячее, ароматное, от чего поднимался пар. Запах трав и специй щекотал нос, но есть не хотелось совершенно. Желудок сжался в тугой, неподатливый комок и отказывался принимать что-либо, кроме того дурацкого чая, который Сириус пил, не чувствуя вкуса. Блэк знал, что должен поесть. Нетронутая тарелка стала бы еще одним поводом для дядиного беспокойства, а также для мягких, ненавязчивых уговоров, от которых стыли жилы, потому что Сириус не знал, как к такой заботе правильно относиться. Каждая ложка супа ложилась на невидимые весы, чаша которых и так давно перевесила в сторону Альфарда.

[indent] Гриффиндорец потер ладонью лоб, ощущая, как пальцы дрожат — то ли от усталости, то ли от напряжения, которое никак не желало отпускать, стягивая мышцы тугими жгутами. Глаза слипались, в висках глухо пульсировало, а тело налилось тяжестью, придавливая к стулу. Он хотел только одного — подняться в свою комнату, рухнуть на кровать лицом в подушку и забыться сном, в котором не будет ни Лондона с его быстротечной, равнодушной Темзой, ни этого бесконечного, выматывающего вечера. И в то же время Сириус не мог просто встать и уйти — это снова выглядело бы как бегство, как нежелание разговаривать, как очередное доказательство того, что он не ценит ничего из того, что дядя для него делает. А он ценил. Правда ценил. Просто не умел показать это так, чтобы Альфард понял без слов.

[indent] — Я не хотел, чтобы ты волновался, — добавил он тихо, и голос прозвучал устало, с извиняющейся интонацией, хотя сам Сириус вряд ли смог бы сказать, за что именно просит прощения. За то, что ушел без спроса? За то, что взорвался, как пороховая бочка, в которую бросили горящую спичку? За то, что не может быть нормальным — благодарным, удобным, предсказуемым, как те подростки, что не сбегают из дома, не хлопают дверьми и не заставляют своих родных мерзнуть в снегу? Он и сам не знал. Просто чувствовал, что должен сказать хоть что-то, чтобы разорвать эту вязкую, давящую тишину, в которой каждый невысказанный упрек казался громче крика, а каждое неловкое молчание — тяжелее пощечины. — Я не думал, что ты… будешь ждать. Я… не подумал.

[indent] Последние слова вырвались против воли, и Сириус тут же пожалел о них. Слишком те были откровенными. Слишком похожими на просьбу о жалости, которую он презирал по отношению к себе больше всего на свете. Блэк сжал челюсти, заставив себя замолчать, чувствуя, как щеки заливает предательским жаром. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимым, лишь бы не сидеть сейчас напротив дяди и не читать в его глазах то самое отвратное выражение — жалость, смешанную с пониманием. Слепое понимание взрослого не оставляло места для привычной защиты — для злости, для колючих слов, для стены, которой Бродяга привык отгораживаться от всего мира, как отгораживаются от пожара, что бушует снаружи, пожирая все на своем пути.

[indent] — Можно я пойду к себе? - Выдавил парень и вновь сжал зубы.

[indent] Он никогда ни у кого не спрашивал разрешения уйти. Уходил сам — хлопал дверьми, растворялся в толпе, не оставляя записок и не предупреждая. Так было с матерью, так было в школе, так было всегда. А теперь он сидел на чужой кухне, в чужой одежде, в чужом доме, который за неделю стал почти родным, и спрашивал позволения подняться в свою комнату. Обычное «можно» обожгло горло, как глоток неразбавленного огневиски, и повисло в воздухе признанием, которое Сириус не просто не планировал, но и не мог себе позволить. Он только что расписался в том, что признает чужое главенство — не потому, что кто-то заставил, не потому, что применил магию рода, а потому, что Блэк сам, добровольно, вложил в этот простой вопрос все, что не мог выразить словами. Доверие. Принятие. Готовность подчиниться не из страха, а из уважения, которое родилось где-то между первым письмом, рождественской встречей и этой самой странной в его жизни неделей.

[indent] Слова сорвались с губ раньше, чем Сириус успел их осмыслить — глупое, жалкое «можно я пойду к себе?», прозвучало в тишине кухни как просьба о пощаде, как признание собственной слабости, которую парень так долго прятал ото всех. Сириус уже отодвинул стул, ножки которого издали неприятный, режущий слух звук, который всегда казался Блэку предвестником свободы — скрип, означавший, что он уходит, хлопает дверью, растворяется в темноте коридора, оставив позади все, от чего хотелось бежать без оглядки. Но дядя произнес всего одно слово — «нет», — и этого оказалось достаточно. Не потому, что Альфард повысил голос, не потому, что в интонации мужчины прозвучала угроза или приказ, которых Сириус привык ожидать от любого, кто носил фамильное имя рода Блэк. Нет, дядя сказал это мягко, почти устало, с той спокойной, непреклонной уверенностью, с какой говорят о чем-то само собой разумеющемся — о том, что солнце встает на востоке, что вода мокрая, что племянник никуда не уйдет, пока не доест свой чертов суп. И Сириус остался. Послушно опустился обратно на стул, чувствуя, как внутри все переворачивается от этого простого, невозможного, унизительного и одновременно почему-то кажущегося правильным подчинения, которое он не мог себе объяснить, как не мог объяснить и того, почему ноги, только что готовые нести его прочь из этой комнаты, вдруг налились свинцом и отказались повиноваться.

[indent] Суп пах так, как пахнет детство, — густо, пряно, согревающе, обещая сытость и покой. От запаха сводило желудок, чей сок горечью подкатывал к горлу, и Сириус смотрел на золотистую гладь в тарелке с той особенной, въевшейся в самую душу осторожностью, с какой смотрят на протянутую руку, ожидая, что ладонь вот-вот сожмется в кулак. Он взял ложку — тяжелую, серебряную, — и опустил ее в суп, наблюдая, как расходятся круги по натянутой поверхности, как морковные звездочки и разварившиеся крупинки какой-то крупы поднимаются со дна, подхваченные медленным вихрем. Жидкость коснулась губ, обожгла небо, скатилась по языку, и Сириус замер, прислушиваясь к собственному телу, которое за последние полгода привык воспринимать не иначе как враждебное и непредсказуемое. Тошнота не отступила — она лишь притаилась, затаившись где-то под ребрами, готовая в любой момент напомнить о себе спазмом, выворачивающим внутренности наизнанку, но вместе с ней — впервые за этот бесконечный, вымотанный до нитки день — он почувствовал и другое. Голод. Не поверхностный, который был привычным и купировался глотком обычной воды, а глубинный, звериный, рвущийся из самого нутра, тот самый, что и вызывал эту проклятую тошноту всякий раз, когда желудок, отвыкший от нормальной еды, сжимался в тугой комок при одном только намеке о том, чтобы принять хоть что-то. Сириус ел, и каждая ложка давалась тяжелее предыдущей — не потому, что суп был невкусным, а потому, что тело разучилось принимать пищу как должное, как что-то естественное и необходимое, превращая каждую трапезу в испытание, в борьбу с самим собой, в которой Блэк проигрывал раз за разом.

[indent] Вопросы дяди повисли в воздухе густым, вязким маревом, от которого некуда было деться — не заслониться тарелкой, не спрятаться за размеренным движением ложки, не уткнуться взглядом в столешницу, делая вид, что ничего не слышишь. Альфард спрашивал так, будто имел на это право, будто ответы на эти вопросы были чем-то самим собой разумеющимся, чем-то, что Сириус должен был выложить перед ним, как выкладывают перед целителем перечень недугов, чтобы тот поставил диагноз и прописал лечение. Блэк не хотел, чтобы его лечили. Не хотел, чтобы его раскладывали на составные части, разбирали по винтикам, рассматривали под лупой, выискивая трещины и сколы, чтобы потом, с видом знатока, объяснить ему самому, почему он сломан и как именно его следует чинить. Внутри снова поднялась знакомая, колючая волна — не злость даже, а глухое, безнадежное сопротивление, какое испытывает дикий зверь, загнанный в угол, когда понимает, что бежать больше некуда, а сдаться нельзя, невозможно, немыслимо, потому что сдаться — значит признать, что ты действительно нуждаешься в починке, что ты и правда не целый, не полноценный, не такой, каким должен быть. Парень поднял взгляд на дядю, и ложка замерла в его пальцах. Альфард ждал — терпеливо, спокойно, с тем самым выражением лица, которое Сириус уже начинал ненавидеть, потому что оно не давало ему права на привычную защиту, не позволяло ощетиниться, огрызнуться, выплеснуть наружу ядовитую смесь обиды и страха, что клокотала внутри, грозя разорвать грудную клетку.

[indent] — Не надо было бояться, — произнес он наконец, — и расстраиваться не надо было. Я… Мне семнадцать, дядя. Ничего бы не случилось.

[indent] Каждое слово давалось с трудом, будто он выталкивал их сквозь плотный слой ваты, заполнившей горло. Сириус понимал, как жалко и неубедительно звучит: то, что он произнес, не было ответом, но было отговоркой - жалкой попыткой отгородиться от неудобных вопросов. Но других слов не находилось, да и не могло найтись, потому что правда была слишком тяжелой, чтобы облечь ее в звуки. Правда была в том, что он не знал, как объяснить дяде ту бездну, что разверзлась внутри в тот самый миг, когда Альфард спросил, где он был. Когда Альфард перестал быть таким спокойным, как обычно. Когда Альфард стал непредсказуемым. Сириус снова опустил ложку в суп, а после поднес ее к губам — просто чтобы занять руки, чтобы не смотреть на дядю, чтобы дать себе эти несколько секунд передышки, во время которых можно было притвориться, что ничего не происходит, что это просто ужин, просто кухня, просто два человека, сидящие друг напротив друга за столом, а не поле боя, усеянное осколками невысказанных слов и обломками старых, заржавевших щитов.

[indent] — И я не разозлился, я просто... — Сириус оборвал себя на полуслове, будучи неспособным вытащить свои чувства наружу. Парень не смог заставить себя произнести вслух то, что сделало бы его уязвимым, беззащитным перед человеком, чьи эмоции и мотивы он не понимал. Не смог сказать о своих страхах, хотя нужная фраза и вертелась на языке: «я просто испугался, что ты прогонишь меня». Он не решился. Отвел взгляд, уставился в тарелку, где остывший суп уже подернулся тонкой пленкой жира, и продолжил есть — медленно, не чувствуя вкуса, механически, — потому что это было то единственное, что Блэк еще мог делать, не разрушая себя до основания.

[indent] Сириус не знал, сколько времени прошло с того момента, как им была проглочена последняя ложка супа, оставившего после себя лишь пустую тарелку и слабый, едва уловимый привкус трав, который еще долго будет напоминать ему об этом вечере. Дядины слова все еще звучали у него в голове, накладываясь одно на другое, как голоса в многоголосом хоре, где невозможно различить отдельных певчих, но общий гул давит на барабанные перепонки, не позволяя сосредоточиться на ком-то в отдельности. «Двери этого дома для тебя закроются. Они всегда будут тебя ждать, пока я тебе нужен, чтобы ты ни сделал и в какую бы передрягу ни попал». Альфард произнес это так, будто бы совсем не сомневался в сказанном. Будто бы это было не обещание, а простая констатация факта. Будто бы он озвучил простой, но непреложный закон мироздания: как восход солнца на востоке или смена времен года. И от этой странной, чуждой и чужой уверенности, что он, Сириус, имеет право на дом, на тепло, на чье-то беспокойство и чью-то тревогу, внутри парня что-то болезненно сжималось и разжималось, не находя выхода, не облекаясь в слова, а только пульсируя где-то под ребрами тупой, ноющей болью.

[indent] Парень смотрел на свою опустевшую тарелку и не мог заставить себя поднять взгляд. Мать никогда не говорила ему таких слов. Мать говорила иначе — ее обещания всегда звучали как угрозы, ее забота оборачивалась контролем, а любовь, если она и существовала где-то глубоко под слоем льда и разочарования, выражалась в требованиях, в ожиданиях, в бесконечном списке того, каким ее первенец должен быть, чтобы заслужить право называться сыном, а лучше - наследником. Дядя же — человек, которого Сириус не знал почти всю свою жизнь, который возник из ниоткуда с дурацкими письмами, с непрошибаемым спокойствием, со способностью сидеть рядом и молчать так, будто молчание тоже может быть разговором, — говорил ему, что двери всегда будут открыты. Просто так. Без условий. Без «если ты исправишься», без «когда ты станешь нормальным», без всего того, к чему Сириус привык с самого детства.

[indent] Тишина на кухне сгустилась, стала почти осязаемой, и Блэк чувствовал, как она давит на плечи, на затылок, на грудь, мешая дышать. Он знал, что должен что-то сказать. Что-то, что разорвет эту вязкую, тягучую паузу. Но слова, те самые, что еще минуту назад вертелись где-то на периферии сознания, вдруг разбежались, как стайка испуганных рыбешек, стоило только попытаться ухватить хотя бы одно. Он открыл было рот, а потом закрыл, чувствуя, как щеки заливает предательским жаром, а кончики пальцев, сжимающие ложку, начинают подрагивать от напряжения. Ему хотелось сказать так много. Хотелось объяснить, почему он сорвался, почему убежал, почему каждое проявление заботы воспринимается им как удар, который нужно либо отразить, либо от которого нужно бежать без оглядки.

[indent] — Ты не можешь такое обещать, — выдохнул он наконец. Сириус так и не поднял глаз, разглядывая узор на столешнице, будто в переплетении древесных волокон мог найти ответы на все вопросы, которые не решался задать вслух. — Никто не может. Ты не знаешь, что будет завтра. Не знаешь, что я могу сделать. Может, через месяц ты сам закроешь эту дверь и будешь прав, потому что я… — Он оборвал себя на полуслове и замолчал, не в силах закончить фразу. Потому что закончить ее значило бы вновь произнести вслух то, что он и так сказал о себе в самый первый день, еще в кафе, — что он неудобный, неправильный, неблагодарный, что ломает все, к чему прикасается, что недостоин ничьей заботы и ничьих обещаний. Эти слова жгли язык, рвались наружу, но Блэк удержал их, загнал обратно, туда, где они и должны были оставаться, — глубоко внутри, под замком, вместе со всем остальным, что он не позволял себе чувствовать.

[indent] Вместо того, чтобы выговориться, гриффиндорец просто мотнул головой, совершив короткое, резкое движение, больше похожее на нервный тик, чем на осознанный жест. Пальцы сами собой потянулись к виску, потерли кожу, будто это могло помочь избавиться от давящей, распирающей черепную коробку тяжести. В висках действительно пульсировало — глухо, настойчиво, в такт ударам сердца, которое колотилось где-то слишком высоко, почти у самого горла. Сириус чувствовал, как усталость, копившаяся весь этот бесконечный день, наваливается на него с новой силой, придавливает к стулу, и каждое движение, каждое слово, каждый вдох даются все труднее и труднее. Он отложил ложку, которая все это время так и оставалась зажатой в его побелевших пальцах, и потер ладонями лицо, чувствуя, как кожа под руками кажется чужой — слишком горячей, слишком сухой, натянутой на скулы так туго, будто вот-вот лопнет.

[indent] — Не хочу больше разговаривать, — произнес он глухо в свои ладони. А после, наконец, посмотрел на дядю. — Я устал. Правда. Можно я пойду к себе? Пожалуйста.

[indent] Это «пожалуйста» сорвалось с губ само собой, неожиданно даже для самого Блэка, и повисло в воздухе между ним и Альфардом, как последний, отчаянный жест капитуляции. Сириус не просил так никогда и ни у кого. Он требовал, настаивал, ставил ультиматумы. Но сейчас, в чужом доме чужого человека, который за какую-то неделю стал ближе, чем кто-либо за последние полгода, он просил. Не о снисхождении, не о жалости — о передышке. О праве отступить, зализать раны в одиночестве, спрятаться в темноте своей комнаты и позволить выматывающей тяжести внутри хоть ненадолго отступить, прежде чем он снова будет вынужден смотреть в глаза тому, кто обещал ему то, что не обещал никто и никогда.

[indent] Сириус замер в дверях собственной спальни, чувствуя, как под босыми ступнями холодеют половицы, будто сам дом предупреждал его о том, что за порогом этой комнаты привычные законы мироздания вновь дали трещину. Альфард лежал на его кровати — той самой, что за неделю успела стать своей, — и смотрел на племянника с таким выражением, словно не совершал только что поступка, выходящего за рамки не только блэковского этикета, но и здравого смысла вообще. Рука дяди лениво похлопала по покрывалу рядом с его собственным телом, и жест этот был до того будничным, до того лишенным какого-либо подтекста, что Сириус на мгновение усомнился в собственном рассудке. Ему не предлагали ничего непристойного — от этой мысли, мелькнувшей где-то на периферии и тут же отброшенной за ненадобностью, стало почти смешно, — но и не предлагали ничего, что укладывалось бы в картину мира гриффиндорца. В ней взрослые не лежали на кроватях подростков просто так. Взрослые сидели на стульях с прямыми спинками, сложив руки на коленях, и смотрели сверху вниз, даже когда их глаза находились на уровень ниже. Взрослые не предлагали молчать вместе, не оставляли пространство пустым, позволяя заполнить его чем угодно — или ничем. Взрослые требовали. Ждали. Оценивали. А этот взрослый лежал, раскинувшись на чужой постели с видом сытого, разморенного теплом кота, и ждал лишь одного — чтобы племянник сделал шаг.

[indent] Сириус стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и чувствовал, как внутри медленно, неохотно проворачивается какая-то старая, заржавевшая шестеренка, отвечавшая за распознавание чужого поведения. В доме на Гриммо кровати были местом уединения, территорией, на которую не смели посягать даже домовики без особого распоряжения. Спальня матери и вовсе была запретной зоной, куда дети не допускались ни под каким предлогом, и Сириус, помнится, в раннем детстве представлял ее чем-то вроде логова спящего дракона — войдешь без стука, и тебя испепелят на месте одним лишь взглядом. Постель в его понимании была крепостью, окопом, местом, где можно было свернуться в клубок лицом к стене и делать вид, что тебя не существует. Делить это пространство с кем-то — значило бы сдать последний бастион, остаться безоружным и беззащитным перед чужим присутствием, перед кем-то, кто неизбежно потребует чего-то взамен. Но Альфард не требовал. Он просто лежал и смотрел на племянника с отрешенным, медитативным спокойствием, будто весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать, а вместе с ним исчезли и все обязательства, все невысказанные упреки, все вопросы, на которые у Сириуса не было ответов.

[indent] Парень переступил порог не потому, что решился. Скорее, ноги сами понесли его вперед, повинуясь тому странному, почти гипнотическому притяжению, какое возникает между двумя телами, оказавшимися в одной комнате слишком поздно ночью, когда сил на сопротивление уже не остается. Кровать прогнулась под его весом, и Сириус замер на самом краю, неестественно прямой, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и чувствовал, как между его с дядей плечами — расстояние в какую-то жалкую ладонь. Расстояние это пульсировало, дышало, жило своей собственной жизнью, то сокращаясь, то расширяясь в такт ударам двух сердец. Сириус лежал, сцепив пальцы на животе в замок, и слушал, как в тишине старого дома переговариваются о чем-то своем половицы, как за окном ворочается во сне ветер, запутавшийся в голых ветвях, как где-то внизу, в гостиной, потрескивают догорающие поленья. Звуки складывались в странную, убаюкивающую мелодию, и веки сами собой наливались свинцом, хотя разум еще цеплялся за остатки бодрствования, отказываясь сдаваться на милость этой непонятной, пугающей близости.

[indent] Он не понимал, зачем Альфард это делает. Не понимал, какую цель преследует молчаливый ритуал, лишенный и намека на ту суровую, требовательную заботу, к которой Сириус привык с детства. В его мире любовь всегда имела цену, и цену эту называли сразу, не оставляя пространства для иллюзий. Любовь матери стоила послушания. Любовь отца — соответствия ожиданиям. Любовь брата — умения быть старшим, сильным, тем, кто защитит и подставит плечо, не прося ничего взамен. А это — это молчаливое присутствие рядом, без требований, без условий, без невидимых счетчиков, тикающих где-то на заднем плане, — не укладывалось ни в одну из старых и таких знакомых схем. Оно было как неожиданный подарок на праздник, о котором ты не знал или забыл. Как объятие, после которого не последовало подстав. Как слово, за которым не прятался второй, потаенный смысл. И от этой противоестественной щедрости хотелось то ли расплакаться, то ли спрятаться, — потому что принять ее значило бы признать, что все прежние представления о мире были ложью. А этого Сириус позволить себе не мог. Пока не мог.

[indent] Бродяга не заметил, в какой именно момент его дыхание выровнялось, став глубоким и размеренным, а мышцы, сведенные судорогой напряжения, начали медленно, одну за другой, отпускать свою хватку. Не заметил, как рука, сжимавшая другую в пальцах, разжалась сама собой, и ладонь безвольно скатилась вниз. Не заметил, как расстояние между ним и плечом дяди при повороте на бок сократилось до какой-то невесомой, призрачной щели, в которой уже не осталось места ни для страха, ни для недоверия, ни для тех колючих, ядовитых слов, что он швырял Альфарду в лицо всего несколькими часами ранее. Он просто провалился в сон, как проваливаются в черную, теплую воду, когда сил бороться с течением больше не осталось. И в этом сне не было ни Лондона с его равнодушной, свинцовой Темзой, ни Хогвартса с его шепотками за спиной, ни дома на Гриммо, где его имя выжгли с гобелена под равнодушный треск магического пламени. Была только тишина. И чужое тепло где-то рядом.

[indent] Сириус не проснулся — всплыл. Медленно, неохотно, как затонувший корабль, что спустя столетия, прогнив до основания, вдруг решил покинуть илистое дно из-за изменившегося течения и устремился к поверхности, рассекая толщу холодной, безразличной воды железными, ржавыми боками. Сознание возвращалось по капле, по одной тусклой искре за раз, и каждая такая искра высвечивала обрывки вчерашнего дня: снег, забившийся за шиворот; тяжелое дыхание дяди за спиной; горячий фарфор кружки, обжигавший ладони; тишина, накрывшая его, когда Альфард лежал рядом, и расстояние между их плечами измерялось не дюймами.

[indent] За окном по-прежнему царила зима. Шотландская и суровая, что не уходит с первым робким лучом солнца, а лишь отступает на шаг, чтобы перевести дыхание перед новым натиском. Свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, был белым и резким, каким тот бывал только у моря. Сириус лежал, не открывая глаз, и прислушивался к дому. Тот отвечал привычными уже звуками: воем ветра за окном, поскрипыванием деревянного пола, мягким потрескиванием от пламени в камине – звук поднимался по дымоходу вверх, создавая особое уютное настроение. Из кухни сквозь неплотно закрытую дверь гостевой спальни тянуло запахом кофе.

[indent] Тело ощущалось чужим. Не враждебным, как вчера, когда мышцы были натянуты до предела, готовые надорваться в любой момент от напряжения, а просто другим — тяжелым, размякшим, будто кости за ночь перебрали и заменили на что-то более мягкое и податливое. Парень с трудом оторвал голову от подушки и сел, чувствуя, как одеяло сползает с плеч, а прохладный воздух касается разгоряченной после сна кожи. Кота в комнате не оказалось, и это показалось Блэку странным — рыжий наглец имел привычку оккупировать его кровать до полудня. Вероятно, сегодня величественный Ирис счел нужным переместиться в более теплое место, оставив гостя наедине с его мыслями. Мысли, впрочем, тоже ощущались иначе: не острые осколки, о которые режешься при каждом неосторожном движении, а гладкая, почти зеркальная поверхность, под которой что-то смутно угадывалось, но не пыталось прорваться наружу. Это ощущалось как передышка. Как спокойствие, которого Сириус от себя не ждал и которому был благодарен. Вчерашний день лежал где-то позади, свернувшись клубком, как спящий зверь, которого пока не стоило тревожить. Бродяга знал: зверь проснется. Возможно, завтра. Возможно, через час. Но не сейчас. Сейчас внутри было тихо: по-особенному тихо, как бывает после того, как шторм выплеснет всю свою ярость на скалы и отступит, оставив после себя лишь мокрые камни и запах озона в воздухе.

[indent] Спускался он медленно, придерживаясь за перила, хотя голова больше не кружилась и перед глазами не плыло. Просто привычка. Просто тело еще помнило те дни, когда каждый шаг давался с трудом, и не спешило забывать. Третья ступенька сверху предательски скрипнула под босой пяткой, и Сириус замер на мгновение, сам не зная почему, — то ли стыдясь того, что его услышат, то ли, наоборот, надеясь, что услышат, и тогда не придется решать, с чего начать разговор.

[indent] Альфард сидел за кухонным столом, заваленным пергаментами, и выглядел так, будто просидел так всю ночь, хотя Бродяга точно помнил: дядя был рядом, пока он не провалился в сон. Перед мужчиной стояла чашка кофе, над которой поднимался пар, и этот пар казался единственной живой, подвижной вещью во всей комнате. Сириус замер в дверях, переминаясь с ноги на ногу, не зная, как теперь смотреть дяде в глаза после вчерашнего. После того, как он кричал. После того, как сбежал. После того, как позволил себе уснуть рядом с ним, будто имел на это право.

[indent] — Доброе утро, — негромко сказанные слова повисли в дверном проеме, отделявшем кухню от лестницы, и Альфард поднял взгляд от пергаментов, которые — Сириус знал — поглощали его с головой, заставляя забывать о времени. Дядя улыбнулся, и в этой улыбке не было ни тени вчерашней тревоги — только тепло, от которого у Блэка что-то привычно сжалось под ребрами, но уже не с той болезненной остротой, что прежде.

[indent] В следующие полчаса кухня наполнилась привычной уже суетой: домовик, бесшумный и вездесущий, сменил остывший кофе Альфарда на свежий и принес завтрак. Бродяга ел без аппетита, — просто потому, что так было надо, потому что тело требовало топлива, а разум, все еще плывущий в утренней дымке, не находил причин для отказов. Кот, обнаружившийся под столом, терся о щиколотки и урчал, как маленький, неисправный механизм, требуя внимания. Дядя, поглощая тосты, успевал одновременно просматривать письма, делать пометки на полях и бросать на племянника короткие, изучающие взгляды — не давящие, а просто проверяющие, как проверяют барометр перед выходом в море.

[indent] — Готов к большой игре, чемпион? — Спросил он наконец, откладывая пергаменты в сторону, и в его голосе прозвучало то самое дурашливое воодушевление, которое Сириус уже начинал распознавать как дядину фирменную манеру превращать любую, даже самую неловкую ситуацию в нечто, лишенное трагизма.

[indent] Блэк не нашел в себе сил ответить с тем же задором, но хмыкнул, и это короткое «хм» прозвучало громче любого согласия. Он допил кофе — горький, обжигающий, такой, каким его варил только Альфард, — и поднялся из-за стола, чувствуя, как внутри медленно, неохотно разгорается что-то похожее на решимость. Парень вернулся в свою комнату только для того, чтобы переодеться. Он задержался у зеркала лишь на мгновение, встретившись взглядом с собственным отражением, и не узнал его — не потому, что черты изменились, а потому, что в глазах больше не было той стеклянной, безжизненной пустоты, которая преследовала его последние полгода. Там, на дне серых радужек, плескалось что-то еще — робкое, неуверенное, но живое. Настоящее.

[indent] Когда Альфард бросил в камин щедрую горсть летучего пороха и пламя взвилось изумрудным столбом, отбрасывая на стены дрожащие тени, Сириус больше не медлил. Он шагнул вперед — не потому, что был готов, а потому, что понял: готовым он не будет никогда. Но можно было хотя бы попробовать довериться. Сделать шаг навстречу и посмотреть, что будет. Зеленое пламя приняло его в свои объятия, и мир завертелся в знакомом, головокружительном вихре, унося прочь и заснеженный остров, и кота, оставшегося дремать на диване напротив камина, и все невысказанные слова, которые еще предстояло когда-нибудь произнести. Когда каминная решетка «Дырявого котла» выплюнула его в пропахший элем и жареным мясом зал, Сириус тут же отошел в сторону. Он был здесь не далее, как вчера, но все вокруг стало казаться каким-то другим, особенно в тот момент, когда из камина вышел дядя.

[indent] - Куда пойдем?

[indent] Внутреннее убранство магазина напомнило Сириусу что-то среднее между лавкой старьевщика и гигантским гардеробом, вывернутым наизнанку чьей-то небрежной рукой и оставленным в таком виде дожидаться, пока мир не рухнет. Вешалки громоздились одна над другой, с них свисали рукава всех мыслимых и немыслимых фасонов, ткани переливались в свете магических ламп — бархат, хлопок, шерсть, что-то блестящее и, кажется, совершенно непригодное для нормальной жизни. В воздухе витал запах новых вещей — едва уловимый, слегка химический, с примесью лаванды, которой, судя по всему, пересыпали стеллажи от моли или удобряли носы привередливых дам. Где-то в глубине зала негромко переговаривались консультанты: их голоса звучали как приглушенный, бессмысленный хор, от которого хотелось зажать уши. Сириус стоял у входа, чувствуя себя медведем, которого зачем-то привели на выставку фарфоровых статуэток — лишним, громоздким, совершенно не вписывающимся в эту обитель тканей и аккуратно сложенных стопок. Он окинул взглядом бесконечные ряды и ощутил, как внутри поднимается знакомая, тягучая волна сопротивления — глухая, безнадежная тоска, с которой он не знал, что делать, потому привычно запихнул ее поглубже, спрятал.

[indent] Альфард уже шагнул вперед, с присущей ему уверенностью, которая одновременно раздражала и странным образом успокаивала. Сириус заставил себя двинуться следом. Он шел между вешалками, машинально скользя взглядом по разнообразию тряпья — клетка, полоска, воротники-стойки, дурацкие вышивки на карманах, — и чувствовал, как решимость, теплившаяся в нем после завтрака, медленно, но верно уступает место глухому, вязкому безразличию. Парню не хотелось здесь находиться, не хотелось выбирать, не хотелось тратить на это время — ни свое, ни, тем более, дядино. Но Альфард уже платил за эту вылазку, как минимум, своим присутствием, вниманием, непробиваемой готовностью ждать столько, сколько потребуется. Сириус, прекрасно это осознавая, чувствовал себя обязанным. Должным. Снова. Должным хотя бы сделать вид, что он способен на нечто большее, чем стоять столбом посреди магазина, разглядывая вешалки так, будто вместо них были древние трактаты, написанные на неизвестном языке.

[indent] Блэк двинулся вдоль стеллажей, сам не зная, что ищет. Пальцы касались тканей — шерсть, хлопок, шелк, — но ни одна не вызывала желания задержаться, ни одна не казалась «своей». Он перебирал вешалки методично, механически, как перебирают книги в библиотеке, когда ищут не конкретную, а просто хоть что-то, что привлечет взгляд. В голове не было ни образов, ни представлений о том, как он должен выглядеть, — только смутное, на уровне инстинкта, понимание того, что вещей должно быть столько, чтобы не умереть от холода и не выглядеть при этом полным идиотом. Футболки. Свитер. Джинсы. Брюки. Список рождался в мыслях сам собой, призванный хоть как-то очертить границы необходимого, отделить нужное от бесконечного, подавляющего многообразия. Шестикурсник двигался от одного стенда к другому, выискивая вещи, хотя бы отдаленно напоминающие то, что он носил раньше, — что-то простое, темное, без лишних деталей, то, в чем можно раствориться в толпе, не привлекая к себе внимания.

[indent] Первая футболка обнаружилась на нижней полке, среди вороха таких же, небрежно сложенных. Сириус вытянул ее из стопки, чувствуя, как хлопок приятно холодит пальцы, и посмотрел на нее так, будто видел впервые в жизни. Простая, черная, без единого принта или нашивки — такая, какие он носил дома. Он повертел ее в руках и перекинул через согнутую в локте руку. Вторую нашел почти сразу — темно-серую, чуть более плотную, с круглым вырезом, который не будет душить горло. Она отправилась туда же, к первой.

[indent] Следующим пунктом шел свитер, и здесь Блэк застрял дольше, чем рассчитывал. Свитера были повсюду — толстые, тонкие, с узорами и без, абсолютно любых оттенков. Сириус перебирал их, чувствуя, как начинает закипать раздражение — не на магазин, не на дядю, а на себя самого, на свою неспособность принять простейшее решение, которое любому нормальному человеку далось бы без труда. Он в конце концов выдернул первый попавшийся, темно-синий, с высоким горлом, и поспешно отправил его в общую стопку, будто боясь, что если задержится с выбором еще хоть на минуту, то просто развернется и уйдет, оставив все как есть.

[indent] Джинсы и брюки нашлись быстрее — возможно, потому что сил на раздумья уже не осталось. Сириус взял то, что было ближе всего по размеру, не вчитываясь в ярлыки, не проверяя швы, не прикладывая к себе. Просто снял с вешалки первые попавшиеся и перекинул через руку, туда, где уже висели футболки и свитер. Стопка вещей росла, и Сириус чувствовал, как вместе с ней растет странное ощущение завершенности — будто каждая новая деталь одежды заколачивала досками одну из бесчисленных прорех, сквозивших в его жизни.

[indent] Он стоял посреди прохода, сжимая в руках вещи, которые не мог назвать подходящими, и чувствовал, как внутри растет нечто среднее между смущением и досадой. Альфард был где-то неподалеку — Сириус слышал его шаги, негромкий голос, когда он обращался к консультанту, — и от этого становилось одновременно легче и тревожнее. Легче, потому что он был не один; тревожнее, потому что его выбор должен был кому-то понравиться, а он даже самому себе не мог ответить на вопрос, нравится ли ему то, что он набрал. Он посмотрел на футболки в своих руках, на свитер, который наверняка окажется слишком тонким для шотландской зимы, на джинсы, которые, вполне вероятно, будут большими, и вдруг ощутил острую, колючую потребность в чужом взгляде. Не в оценке, не в критике — просто в подтверждении того, что он сделал не все неправильно, что его выбор, каким бы случайным он ни был, имел право на существование.

[indent] — Дядя, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично, хотя внутри все сжалось в тугой комок, — посмотри. Это сойдет?

[indent] Он подошел к Альфарду, чувствуя себя до глупого уязвимым, и протянул ему свою добычу. В этом жесте не было вызова, не было попытки доказать что-то — только робкая, почти детская надежда, что Альфард кивнет, скажет что-нибудь простое и одобрительное, а этот поход наконец-то закончится, оставив после себя не усталость и смущение, а что-то похожее на чувство выполненного долга.