[indent] Поезд выплюнул детей на платформу у деревушки Хогсмид уже затемно, когда небо над головой из синего превратилось в чернильно-фиолетовое, а воздух стал холодным и колким, совсем не таким, как в Лондоне, где даже в сентябре пахло нагретым асфальтом и бензином от магловских автомобилей. Здесь пахло лесом, сырой землей и чем-то еще — древним, тяжелым, пропитавшим весь перрон, каждый камень под ногами, само небо, раскинувшееся над головой бездонным куполом, усыпанным первыми робкими звездами. Амикус стоял, вцепившись одной рукой в ручку чемодана, а другой — в ладонь сестры, и смотрел, как другие первокурсники, такие же взъерошенные и испуганные, суетятся вокруг огромного детины с фонарем, зычным голосом выкрикивающим что-то про лодки, про озеро, прося не отставать и держаться вместе. Лекто молчала, прижавшись плечом к плечу брата. От нее пахло розами, жасмином и чем-то теплым, мускусным — тем сложным, дорогим ароматом, который Амикус знал с тех пор, как помнил себя, и который сейчас, посреди чужого, холодного, враждебного мира, был единственным якорем, единственным доказательством того, что он все еще Амикус Кэрроу, а не какой-то безымянный мальчишка, потерявшийся в толпе.

[indent] Лодки скользили по черной воде, а Кэрроу, перегнувшись через борт, пытался разглядеть в глубине хоть что-то — рыбу, русалку, гигантского кальмара, о котором рассказывал старшекурсник в их купе, — но видел только собственное отражение: бледное пятно лица, растрепанные волосы, огромные глаза, в которых плескался страх пополам с восторгом. Замок вырос из темноты внезапно, как вырастают из тумана горы — сначала просто сгусток черноты на фоне звезд, потом очертания башен, зубчатых стен, светящихся окон, и вот уже весь он, огромный, невозможный, древний, нависал над лодками, заставляя Амикуса забыть, как дышать. Сестренка сжала его пальцы сильнее, и он не глядя сжал ее руку в ответ, потому что знал — слов не нужно. Замок ждал их, и Амикус вдруг с пугающей ясностью понял, что эта громада камня и магии теперь будет его домом на целых семь лет. Семь лет — это больше половины его жизни. Семь лет без мамы, которая, конечно, редко замечала его, но все же иногда гладила по голове, когда он болел. Семь лет без папы, который вечно пропадал в своих экспедициях, возвращаясь с ящиками артефактов и новыми историями, от которых захватывало дух. Семь лет в этом чужом месте, где все — от картин на стенах до призраков в коридорах — смотрело на него оценивающе, будто спрашивая: «Ну и что ты из себя представляешь, Амикус Кэрроу?»

[indent] В Большом зале было светло, как днем, хотя за окнами сгущалась ночь. Тысячи свечей плавали в воздухе, подвешенные невидимыми нитями магии, и их живой, дрожащий свет отражался в золоте тарелок, в серебре кубков, в глазах сотен учеников, обращенных к веренице первокурсников, выстроившихся перед высоким, потрепанным табуретом в центральном проходе. На табурете лежала шляпа — старая, вся в заплатках, с широкими полями и прорехой вместо рта, — и Амикус, глядя на нее, чувствовал, как внутри все сжимается в тугой холодный ком. Он не знал, что скажет ему артефакт. Очередь двигалась медленно, и Кэрроу, переминаясь с ноги на ногу, наблюдал, как однокурсники один за другим садились на табурет, как шляпа — иногда мгновенно, иногда после долгого молчания — выкрикивала факультеты, как зал взрывался аплодисментами. Все шло своим чередом, ровно и предсказуемо, пока не прозвучало имя, заставившее всех вокруг замереть, а потом взорваться каким-то особенным, напряженным гулом.

[indent] — Блэк, Сириус!

[indent] Амикус вытянул шею, чтобы разглядеть мальчишку, вышедшего вперед. Тот был высоким, с темными волосами и каким-то отчаянно-дерзким выражением лица, какое бывает у людей, которые заранее знают, что делают что-то неправильное, но все равно делают. Шляпа опустилась на его голову, и зал затаил дыхание. Секунды тянулись, как патока, и Амикус чувствовал, как напряжение в воздухе сгущается, становится почти осязаемым. А потом Шляпа выкрикнула: «Гриффиндор!» — и тишина вокруг разорвалась. Не просто аплодисментами — криками, восторженным ревом, будто случилось что-то невероятное, что-то, ради чего стоило прийти сюда сегодня. Амикус не понимал, в чем дело. Он знал фамилию Блэк — кажется, отец как-то упоминал ее в разговоре с мамой, а еще они точно были на одном из приемов у Блэков. Но почему распределение какого-то мальчишки вызвало такую бурю, он решительно не мог взять в толк.

[indent] Мик еще обдумывал это, когда профессор строгого вида, - Кэрроу не запомнил ее фамилии, - дождавшись, пока стихнут крики, заглянула в свой пергамент и выкрикнула следующие фамилию и имя. Его.

[indent] — Кэрроу, Амикус!

[indent] Зал все еще гудел. Никто не смотрел на табурет, никто не обратил внимания на мальчишку с растрепанными волосами, который на ватных ногах шел к шляпе. Все до сих пор обсуждали Блэка — его дерзость, его неслыханный, немыслимый поступок, то, как он пошел против вековой семейной традиции, — и Амикус, проходя мимо рядов, краем уха ловил обрывки фраз: «...с ума сошел...», «...мать его убьет...», «...впервые Блэк не на Слизерине...». Кэрроу сел на табурет, и шляпа опустилась на его голову, отрезая и гул голосов, и свет свечей, и весь большой, шумный мир. Вокруг была только темнота, запах старой ткани, пыли, и скрипучий голос, который раздался прямо в голове.

[indent] «Так-так», — прошелестело в сознании, и Амикус вздрогнул, едва не свалившись с табурета. — «Еще один Кэрроу. Давненько вас не было в этих стенах. Ну-ка, посмотрим...»

[indent] Что-то невидимое, легкое, как перышко, скользнуло по краю мальчишеских мыслей, заглядывая в воспоминания, перебирая их, как перебирают страницы старой книги. Сад. Кролик. Лекто, сидящая на траве в подранном лиловом платье. Папа, смеющийся над крепостью из песка, которую слизала волна. Кабинет, полный артефактов, и сигара, спрятанная в карман.

[indent] «Хм. Любопытно. Очень любопытно. Храбрости — хоть отбавляй, но какая-то она... безрассудная. Амбиции есть, но не те, что нужно. Ты не хочешь власти. Ты хочешь... Хм. Ум острый, но ленивый. Учиться не любишь, но схватываешь на лету. Хитрость есть, но какая-то... не отточенная. Что ж, Кэрроу, выбор неочевиден, но я свое дело знаю.»

[indent] - СЛИЗЕРИН!

[indent] Последнее слово шляпа выкрикнула вслух, И Амикус, соскочив с табурета, растерялся. Споткнулся, выискивая в толпе лиц сестру. А после и свой стол, откуда прозвучали тихие, рассеянные аплодисменты. Зал все еще бурлил, тонул в обсуждении Блэка, и банальное распределение Кэрроу прошло практически незамеченным. Пока мальчик шел к столу под изумрудными знаменами, никто не хлопал его по плечу, никто не выкрикивал его имя. Просто очередной первокурсник, просто очередной слизеринец, просто очередное имя в длинном списке. Амикус даже почувствовал что-то вроде облегчения — быть в центре внимания он не любил, особенно когда это внимание было таким пристальным и оценивающим. Краем глаза он видел, как Алекто провожает его взглядом, и в ее глазах было то самое выражение, которое он знал слишком хорошо, — спокойная, уверенная решимость, обещание, что она будет рядом, что бы ни случилось. И от этого обещания становилось чуть легче дышать.

[indent] Сразу вслед за Амикусом на распределение пригласили его близняшку, и мальчик замер, вцепившись пальцами в край стола. Он смотрел, как сестра идет к табурету — прямая, спокойная, с высоко поднятой головой, будто не на распределение шла, а на собственную коронацию, — и сердце колотилось где-то в горле, гулко и часто. Шляпа опустилась на ее голову, и Амикус затаил дыхание. Секунды тянулись, как резина, растягиваясь в бесконечность. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Шляпа молчала дольше, чем с кем-либо до этого, и мальчик уже готов был вскочить, подбежать, сорвать эту проклятую тряпку с головы сестры, когда хриплый голос наконец произнес: «Слизерин!» Амикус выдохнул — шумно, с присвистом, как выдыхают после долгой задержки дыхания — и почувствовал, как разжимается невидимый кулак, все это время сжимавший его внутренности. Алекто шла к нему, и на губах ее играла легкая улыбка — та самая, с ямочкой на левой щеке, которая появлялась только для него, — и Амикус подвинулся, освобождая место рядом с собой, чувствуя, как мир снова становится на свои места.

[indent] Гостиная Слизерина оказалась под землей. Мик, выросший в поместье с высокими потолками, огромными окнами и видом на сад, где даже в самый пасмурный день было светло, почувствовал приступ клаустрафобии от этого зеленоватого полумрака, от каменных стен, с которых свисали гобелены с гербами, от огромных окон, выходящих прямо в толщу темной озерной воды. Там, за стеклом, проплывали смутные тени — может быть, рыбы, может быть, что-то похуже, — и Амикус, замерев у одного из таких окон, смотрел, как колышутся водоросли в неверном лунном свете, и думал о том, что засыпать здесь, под водой, где над головой — не звезды, а черная бездна, будет совсем не так, как дома. Дома у него была своя комната, с окном, выходящим в сад, с тяжелыми шторами, которые он никогда не задергивал до конца, чтобы луна могла заглядывать внутрь и рисовать на полу серебряные квадраты. Здесь луны не было. Здесь была вода, камни,  и чувство, что ты находишься в аквариуме, только не в том, где плавают красивые рыбки, а в том, куда сажают хищников, чтобы они не сожрали друг друга.

[indent] Староста — высокая девица с неприятным, острым лицом и голосом, от которого хотелось зажать уши, — собрала первокурсников в центре гостиной и принялась зачитывать правила. Амикус слушал вполуха, разглядывая камин, в котором горел зеленоватый, как и все здесь, огонь, и думал о том, что зеленый цвет его уже порядком достал. Зеленые галстуки, зеленые знамена, зеленый полумрак, зеленый огонь — как будто кто-то решил, что раз факультет называется Слизерин, то все вокруг должно быть цвета тины и болотной ряски. Он бы предпочел красный. Или синий. Или даже желтый — все что угодно, только не этот вездесущий, липкий, удушающий зеленый.

[indent] — ...мальчикам запрещено заходить в спальни девочек, — донесся до него голос старосты, и Амикус, который до этого момента почти дремал стоя, встрепенулся, как от пощечины. — Это правило установлено основателями и поддерживается магией лестниц. Любой мальчик, попытавшийся подняться в девичью спальню, будет немедленно сброшен вниз.

[indent] В гостиной повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в камине. Амикус перевел взгляд на сестру, стоявшую чуть в стороне, и увидел, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавшие край мантии. Лекто смотрела на старосту с тем самым «убийственным» выражением лица, которое отец находил забавным, а мама — неподобающим для юной леди, а Амикус вдруг понял, что это правило — не просто очередная дурацкая формальность, вроде запрета на магию в коридорах или требования носить галстук даже в выходные. Это правило разлучало их. Разлучало — не на словах, а по-настоящему, физически, как разлучают тех, кто не должен быть вместе. И от этого понимания внутри поднялась волна такой чистой, такой обжигающей ярости, что Амикус на мгновение перестал видеть и слышать что-либо, кроме гулкого стука собственной крови в ушах.

[indent] Он дождался, пока первокурсников отпустят исследовать новые пенаты, дождался, пока Лекто, бросив на него короткий, обжигающий взгляд, скроется в проходе, ведущем в девичье крыло, и только тогда сорвался с места. Лестница, ведущая наверх, была узкой и крутой, с каменными ступенями, отполированными временем. Амикус взлетел на первые три ступеньки, чувствуя, как адреналин горячей волной растекается по телу, делая его легким, быстрым, почти невесомым. На четвертой ступеньке мир перевернулся. Мальчик не успел понять, что именно произошло — просто секунду назад он бежал вверх, а в следующее мгновение уже катился вниз, кубарем, пересчитывая ребрами каждую ступеньку, пока не впечатался спиной в холодный каменный пол гостиной. В глазах плясали искры, в ушах звенело, а где-то над головой раздался смех — противный, каркающий, принадлежавший, кажется, тому самому прыщавому третьекурснику, который за ужином громче всех обсуждал квиддич.

[indent] Амикус вскочил, не чувствуя боли, не замечая, что локоть саднит, а на колене расплывается синяк, и снова бросился к лестнице. На этот раз он попытался идти медленно, осторожно, держась за перила и ставя ногу на каждую ступеньку так, будто ступал по тонкому льду. Лестница выдержала пять ступенек. На шестой она вздыбилась, как разъяренный конь, и Амикус снова полетел вниз, на этот раз успев выставить руки и ободрав ладони о шершавый камень. Смех стал громче, к нему присоединились еще голоса, и мальчик, поднимаясь на ноги в третий раз, чувствовал, как к ярости примешивается что-то еще — горькое, жгучее, соленое, подступающее к глазам и грозящее прорваться наружу.

[indent] Третья попытка закончилась так же, как и первые две, и четвертая, и пятая, которые он предпринял уже отчаянно, с разбега, в надежде, что скорость поможет преодолеть проклятую магию. Не помогла. Он летел вниз, как тряпичная кукла, и боль была уже везде — в локтях, в коленях, в спине, в затылке, которым он приложился о ступеньку, — но хуже боли был смех. Смех, который звучал все громче, все увереннее, потому что зрителей собралось уже порядочно, и каждый новый полет Амикуса встречали одобрительным гулом, как встречают удачный трюк в цирке. А он не был циркачом. Он был просто мальчиком, который хотел к сестре. Который с самого рождения засыпал, чувствуя ее тепло рядом, и не понимал, как можно жить иначе.

[indent] Когда лестница сбросила его в седьмой раз, и он врезался плечом в ножку тяжелого кожаного дивана, Амикус сдался. Он лежал на холодном полу, смотрел в высокий каменный потолок, с которого свисали цепи со светильниками, и чувствовал, как по щекам текут слезы — горячие, быстрые, совершенно непрошенные. Грудь сдавило так, что каждый вдох давался с трудом. Смех вокруг постепенно стихал — то ли зрителям надоело, то ли кто-то из старших велел расходиться, — и в наступившей тишине Амикус слышал только собственное рваное дыхание да стук сердца, гулкий и какой-то слишком громкий, будто оно пыталось достучаться до кого-то, кто не мог его услышать.

[indent] Он не помнил, как поднялся. Не помнил, как дошел до своей спальни, как нашел свою кровать — дальнюю, в углу, с тяжелым зеленым пологом, который можно было задернуть и отгородиться от всего мира. Помнил только, что залез под одеяло с головой, свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и лежал так, слушая, как соседи по комнате перешептываются, хихикают и шуршат вещами, распаковывая чемоданы. Его собственный так и остался стоять нераскрытым у кровати. Ему было все равно. Все равно на форму, на учебники, на новых однокурсников, на то, что завтра первый день занятий и нужно будет изображать из себя прилежного ученика. Единственное, что имело значение, — это холод. Он замерзал. Не снаружи — под одеялом было даже жарко, — а изнутри, как будто кто-то вынул из него маленькую горячую печку, которая грела всю жизнь, и заменил ее куском льда. Амикус знал, что это за печка. Знал, почему ему холодно. Знал, что точно такой же холод сейчас чувствует она, там, в своей спальне, за проклятой лестницей, по которой ему не подняться.

[indent] Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал, как стихли голоса соседей по комнате, оборванные на полуслове. Не слышал легких, босых шагов по каменному полу — тех самых шагов, которые он узнал бы из тысячи, из миллиона, потому что они были частью его собственного сердцебиения. Он почувствовал ее только тогда, когда она замерла у столбика его кровати, и воздух вокруг вдруг стал другим — теплым, живым, пахнущим розами, жасмином и тем самым мускусным теплом, которое было важнее всех правил на свете.

[indent] — Эй, — шепнула Лекто. — Я пришла.

[indent] Амикус не ответил. У него не было слов. Все слова, которые он знал, остались где-то там, на каменных ступенях, вместе с ободранными ладонями и коленями. Он просто выпростал руку из-под одеяла — с содранной кожей и начинающими темнеть синяками, — и вцепился в ее пальцы. Мертвой хваткой. Так, как хватаются за единственное, что осталось от дома, от прошлой жизни, от всего, что имело смысл. Сестра не легла рядом, как делала это тысячу ночей до того. Просто стояла у его кровати — босая, в длинной ночной рубашке, в плотном халате, с распущенными волосами, в которых запутался зеленоватый свет из коридора, — и позволяла держать себя за руку.

[indent] Амикус потянул ее руку к себе, прижался к ней щекой — мокрой, горячей, — и шумно, громко, по-детски хлюпнул носом. Он не просил ее остаться. Он просто держал ее руку и дышал, чувствуя, как холод внутри отступает — медленно, неохотно, сменяясь чем-то другим, чему не было названия, но что было единственной причиной, по которой он вообще существовал в этом мире. Ее пальцы пахли розами и жасмином. Совсем как дома.

[indent] Когда Алекто опустилась на колени перед кроватью брата — прямо на холодный каменный пол, в одной ночной рубашке, — Мик хотел сказать ей, чтобы она встала. Хотел сказать, что пол ледяной, что она простудится, что нечего стоять на коленях перед кем бы то ни было, даже перед ним. Но слова застряли в горле, как застревает в дверном проеме слишком большой чемодан — ни туда, ни сюда. Он не ответил ей. Мальчик вообще не был уверен, что сможет сейчас говорить — не потому, что разучился, а потому что все слова, которые вертелись в голове, казались либо слишком жалкими, либо слишком злыми, либо слишком детскими, а быть детьми им обоим сегодня запретили. Запретили в тот самый момент, когда старая шляпа дважды прокаркала «СЛИЗЕРИН!» и отправила их в самое настоящее подземное царство, где воздух пах противной сыростью и чужими ожиданиями.

[indent] Вместо ответа Кэрроу просто смотрел на сестру — на ее тонкие пальцы, сжимающие его израненную ладонь, на разметавшиеся по плечам волосы, которые в полумраке спальни казались почти черными, на губы, которые только что коснулись его разбитых костяшек с такой осторожностью, будто он был не мальчишкой, а, по меньше из мер, фарфоровой куклой. Смотрел и чувствовал, как внутри медленно, неохотно отпускает тугой, колючий узел, который скрутился под ребрами где-то между седьмым падением с лестницы и моментом, когда Лекто вошла в спальню. Узел этот был странной природы — он состоял из чистой ярости (на лестницу, на правила, на смеющихся придурков, которые даже не попытались помочь), из стыда (потому что он плакал при всех, как девчонка, и ничего не мог с этим поделать), и из чего-то еще, что ощущалось как огромная, зияющая дыра в том месте, где обычно находилась уверенность, что все будет хорошо. Что они справятся. Что Хогвартс — это приключение, а не наказание.

[indent] В Лекто, в ее поцелуях, ее запахе, прикосновениях было столько отчаянной нежности, что у Кэрроу снова защипало в носу, а глаза предательски намокли. Он бы вновь расплакался, если бы чей-то голос из-за полога не облек в слова его попытки прорваться в девичье крыло. Голос принадлежал мальчишке, с которым Мик едва ли перекинулся парой фраз за ужином, — тощему, бледному, с длинными черными волосами и крючковатым носом, делавшим его похожим на нахохлившегося ворона. Северус Снейп, - кажется, так его звали. Полукровка, как успел шепнуть кто-то из старших за столом, но это Амикуса мало волновало. За ужином Снейп сидел рядом со старостой школы – Малфоем – и говорил о зельях с таким воодушевлением, будто рассказывал о сокровищах, а не о способах нарезать корень асфоделя. Это показалось Мику странным, но забавным. Странный однокурсник был единственным из всей спальни, кто не смеялся. Кто не тыкал пальцем, не улюлюкал, не делал ставки на то, сколько еще раз Кэрроу грохнется, прежде чем сдаться, не участвовал в обсуждениях после. А сейчас просто констатировал факт для Лекто. Без эмоций. Без насмешки. И от этого почему-то становилось легче. Как будто падения были не представлением для всех, а просто были, и не заслуживали ни порицаний, ни аплодисментов.

[indent] Снейп отошел, а Алекто вдруг вытащила брата из одеяла, как вытаскивают улитку из раковины, и прижала к себе с такой силой, что у него хрустнули позвонки. Амикус уткнулся носом в изгиб ее шеи, туда, где под кожей бился пульс — ровный, спокойный, совершенно не такой, как его собственный, который все еще скакал галопом, как испуганная лошадь, — и вдруг почувствовал, как тело, бывшее до этого момента одним сплошным комком напряжения, начинает расслабляться. Мышца за мышцей. Позвонок за позвонком. На первокурснике все еще была та же одежда, в которой он сидел за ужином, — рубашка, брюки, галстук. Он даже не переоделся в пижаму. Просто не смог. Все, на что хватило сил: доползти до кровати и закутаться в одеяло, как в кокон, отгораживаясь от этого чужого, зеленого, насмешливого мира.

[indent] Когда сестра отстранилась и деловито, по-хозяйски вытащила из-под кровати его неразобранный чемодан, Амикус остался лежать на боку. Он наблюдал — молча, не двигаясь, не помогая, — как сестра раскладывает его вещи. Она делала это быстро и умело, будто бы занималась этим не впервые. А это было не так: в поместье для подобных мелочей были эльфы. Мик смотрел, как она выложила его учебники — стопкой, ровно, корешок к корешку, как всегда делал это папа. Как поставила чернильницу на тумбочку, предварительно проверив, плотно ли закрыта крышка. Как расправила его мантию на завтра. Как вытащила пакет. Коричневый, бумажный, чуть помятый с одного бока. Амикус даже приподнялся на локте, не понимая, откуда он там взялся. Но когда Алекто развернула бумагу и вложила в ладонь брата засахаренную вишню — точно из тайного сундучка матери, — он едва не фыркнул. Вишня была липкой, пахла летом и детством, а еще — риском, потому что мама, обнаружив пропажу, разозлилась бы, будь близнецы дома.

[indent] В пакете было что-то еще. То, что Лекто быстро отправила в свой рот, а после решила шепотом зачитать лимерик. Тот самый, про кудреватого старика из Перу, который они вычитали в какой-то маггловской книжке еще прошлой зимой и который с тех пор стал их тайным кодом — способом сказать «все хорошо» без слов. Амикус, слушая этот дурацкий стишок в исполнении сестры с набитым шоколадом ртом, вдруг почувствовал, как уголки губ ползут вверх. Сами собой. Вопреки всему. Потому что это было так знакомо, так по-домашнему, так нелепо, что мир снова — пусть ненадолго, пусть всего на несколько секунд — стал прежним. Тем самым миром, в котором они были даже не Кэрроу, а просто Амикус и Алекто. Близнецами, которые делили одну утробу, одну жизнь и одно сердце на двоих.

[indent] — Дурной старик, — проговорил Мик одними губами, беззвучно, и это было его первое «спасибо». Не за вишню. Не за лимерик. За то, что пришла.

[indent] Когда Алекто наклонилась и коснулась губами его плеча, которым Амикус впечатался в ножку дивана при седьмом падении, он не отстранился. Боль все еще была там, глухая, ноющая, но прикосновение сестры словно накинуло на травму невидимую повязку. Не заживило — до этого было далеко, — но сделало боль переносимой. Как будто все синяки и ссадины, полученные сегодня, стали не только его личным позором, а общим. Их общим.

[indent] — Подвинешься? — Спросила она так, как будто существовал хоть один вариант развития событий, при котором он мог ответить «нет». Амикус фыркнул и откинул край одеяла, приглашая ее в свое неуютное, временное, чужое убежище. Кровать была слишком узкой для двоих, но это не имело значения. Близнецы спали в обнимку на кроватях, которые были им велики, и на диванах, которые были им малы. Они могли бы уснуть стоя, если бы потребовалось — лишь бы быть вместе.

[indent] Она забралась под одеяло — с ледяными ступнями, которые тут же прижались к его голеням, — и Амикус, обнял сестру поперек живота, притягивая ближе. Некоторое время он лежал молча, слушая, как постепенно стихают голоса за пологом, как затихает спальня, как где-то далеко, за каменными стенами, шумит озерная вода — глухо, монотонно, совсем не так, как шумел ветер в ветвях старого вяза под окнами их поместья. Ему здесь не нравилось. Не нравился зеленый полумрак, не нравился холодный каменный пол, не нравилась эта кровать — слишком жесткая, чужая. Не нравилась лестница, которая сбрасывала его, и смех, который звучал громче, чем папины нотации. Ему хотелось домой. Туда, где можно было заснуть, зная, что завтра они с Лекто проснутся в одной постели, а не в разных концах подземелья. Где все было понятно и предсказуемо, а не так, как здесь, — с этой дурацкой лестницей, дурацкими правилами и дурацкими людьми, которые смеялись, когда его мир трещал по швам.

[indent] — Лекто, — Мик ткнулся носом в ее затылок, — я хочу домой, мне здесь не нравится, - и тихо-тихо признался в том, что так долго крутилось у него в голове, сжимая руку на теплой талии девчонки крепче. Это было жалко. По-детски. Глупо. Совсем не так, как должен говорить старший брат, защитник, наследник рода. Но Амикусу было плевать. В конце концов, Алекто он мог говорить что угодно. Ей — и больше никому.

[indent] — Давай сбежим отсюда.

[indent] Амикус молчал. Не потому, что не хотел рассказывать историю — он бы рассказывал их сестре до самого рассвета, до хрипоты, до того момента, когда голосовые связки превратятся в перетертую веревку, а слова начнут путаться в голове, цепляясь друг за друга краями смысла и теряя по дороге всю свою сказочность. Он не ответил, потому что внутри, где-то в промежутке между сердцем и желудком, росло и ширилось другое чувство — не теплое, не уютное, а холодное, плотное, требовательное, как голод, который не утолить печеньем, или жажда, которую не залить водой. Оно пульсировало в такт пульсу и не собиралось отступать. У чувства этого не было названия, но Амикус Кэрроу одиннадцати лет от роду узнал бы его из тысячи: так всегда начинались все его грандиозные катастрофы.

[indent] Алекто не хотела бежать. Она умоляла брата — не просила, не уговаривала, а именно умоляла, и каждое слово, которое она выдыхала в его рубашку, было правильным, разумным, чертовски взрослым. Она перечисляла причины, в попытке доказать, что побег был идиотизмом: отец, которого они оба знали слишком хорошо; неизбежная поимка; неизбежное наказание; неизбежное возвращение в этот зеленый каменный склеп. В девичьей логике не было изъянов. Амикус слышал ее. Он все понимал. И даже был согласен с сестрой по каждому пункту. Но понимать и соглашаться — это одно, а лежать и ничего не делать — совсем, блять, другое. Он не мог здесь оставаться. Не мог провести семь лет — семь гребаных лет, — в подводном аквариуме, где вместо неба над головой висела черная вода, а вместо звезд в окнах проплывали мутные тени неопознанных озерных тварей. Он не мог засыпать, зная, что сестра в другом крыле, за этой проклятой лестницей, которая сбрасывала его, как тряпичную куклу, — раз за разом, безжалостно, равнодушно, будто он был не человеком, а мешком с костями, который можно швырять о каменные ступени, пока тот не перестанет дергаться. Он не мог даже представить себе, как проснется под смех однокурсников — скользких, липких, незнакомых мальчишек, которые видели его слабым, жалким, плачущим и теперь будут помнить об этом всегда. И если бы Лекто не пришла, если бы осталась в своем крыле, Амикус не знал бы, что делать. Но сейчас решение казалось очевидным. Они сбегут.

[indent] Прижав к себе сестру покрепче, мальчик осознал, что его задумка имеет конкретный такой изъян. Мысль эта пришла внезапно, без предупреждения, перебив все грандиозные планы побега, — глупая, бытовая, совершенно неуместная посреди той эпической драмы, что разворачивалась в его голове последние полчаса. Алекто прибежала к нему в одной ночной рубашке, босая, с влажными после умывания волосами — длинными, темными, пахнущими розами и жасмином, — тонкий шелк не смог бы защитить ее даже от сквозняка в коридоре, не то, что от сентябрьской ночи на шотландском нагорье. Если бы они вышли на улицу, Лекто замерзла бы насмерть. Не метафорически замерзла — не так, как замерзают героини дурацких романов, чтобы их спасли прекрасные принцы, — а по-настоящему: сначала посинели бы губы, потом затряслись бы плечи, а потом она начала бы кашлять тем влажным, грудным кашлем, который Мик помнил с прошлой зимы, когда она простудилась, гуляя с ним по заснеженному саду, и потом лежала пластом три дня, а он сидел у ее кровати и не знал, куда деть руки. Он не мог допустить этого снова. Не мог — и точка.

[indent] Кэрроу сел на кровати. Движение было резким, неожиданным — одеяло сползло с плеч и сбилось в ногах, а холодный воздух подземелья тут же пробрался под рубашку, заставив поежиться всем телом. Алекто приподнялась на локте, и в полумраке общей спальни, освещенной одной догорающей свечой, он увидел ее глаза — широко распахнутые, встревоженные.

[indent] — Мик? — Прошептала она, и в этом единственном коротком слоге было столько всего сразу: и страх, и предупреждение, и вопрос, и усталое понимание того, что она снова вляпывается в историю, из которой придется вытаскивать и себя, и брата. Амикус секунду помедлил. Всего секунду. А потом перелез через нее и соскочил с кровати.

[indent] Холод каменного пола обжег ступни как кипяток даже через носки. Кэрроу сжал зубы и вытащил чемодан обратно, на секунду замирая, прислушиваясь к дыханию соседей по комнате. Никто не шевельнулся. Все спали. Откинув крышку, мальчик вытащил свои брюки, футболку, тонкий свитер, запасную мантию и пару обуви, после чего пинком ноги отправил саквояж обратно под кровать. Кинув вещи на стул и подтянув тот ближе, Амикус повернулся к сестре. Та уже сидела на краю кровати, свесив босые ноги, и смотрела на него — не сердито, не умоляюще, а как-то… странно. Так, как смотрела всегда, когда понимала, что спорить бесполезно, но и соглашаться была не готова: то ли не могла, то ли не имела права.

[indent] — Снимай свою ночнушку, — сказал Амикус, загораживая ее собой. Голос прозвучал глухо, но твердо. В нем не было той мягкой, обволакивающей интонации, с какой мама просила эльфов подать чай к ужину, и не было той резкой, приказной стали, с какой отец отдавал распоряжения. Было что-то среднее. Алекто не шевельнулась. Она сидела, прямая как палка, и молчала. Ее пальцы, тонкие и бледные в полумраке, сжимали край матраса, будто она пыталась удержаться на месте с помощью одного лишь жеста.

[indent] Амикус знал, о чем она думает. Знал так же хорошо, как знал расположение скрипучих половиц на лестнице, ведущий на первых этаж их поместья. Она думала о том, что он опять ввязывается в историю, которая кончится плохо, и что отец, когда узнает, будет в той стадии ярости, которую даже мама не сможет смягчить своими обычными «Никлаус, ну право слово, мальчику всего одиннадцать». Она думала о том, что их поймают — потому что ловить беглых детей магический мир умел отлично, — и вернут обратно, и тогда будет еще хуже, чем сейчас. Она думала обо всем том, о чем думала всегда за них обоих, пока ее близнец просто разрушал, ломал, а она потом разгребала последствия, как разгребают завалы после землетрясения — методично, терпеливо, камень за камнем.

[indent] — Ты же не пойдешь на улицу в этом, — он кивнул на ее шелковую рубашку, и в голосе промелькнуло что-то вроде насмешки — не злой, а той, что могли понять только они двое, потому что для всех остальных это был бы просто сарказм, а для них — приглашение к игре, к танцу, к их бесконечному диалогу, который начался еще до рождения и не кончится никогда. Приглашение не сработало. Лекто продолжала пялиться – даже не на брата – просто перед собой. И это начинало подбешивать. – Мне надоело, - рыкнул он почти беззвучно и схватив со стула свитер, пихнул его сестре в руки, - одевайся сама! Живо!

[indent] Кэрроу отошел на шаг только лишь для того, чтобы присесть на корточки и найти свои ботинки. Обуться оказалось удивительно приятно. Настывшие пальцы покалывало, но ноги медленно согревались. А Алекто сидела без движения, заставляя брата нервничать все сильнее. Он не мог уйти, бросив ее тут совсем одну. Не мог и остаться, не попытавшись сделать хоть что-то.

[indent] - Ты же не дашь мне уйти одному.

[indent] Это был не вопрос. Это был даже не упрек. Это была констатация факта — такого же незыблемого, как восход солнца, как приливы и отливы, как то, что папа орал, когда заставал его в кабинете, а мама вздыхала и уходила в свою спальню, плотно закрывая дверь. Есть вещи, которые просто существуют, — и то, что Алекто Кэрроу никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не дала бы своему брату уйти одному в ночь, было одной из таких вещей. Это не обсуждалось. Это не требовало доказательств. Это просто было — как гравитация, как магия, как то, что они всю жизнь дышали одним воздухом на двоих.

[indent] Близнецы выскользнули в коридор, как две тени, и Амикус сразу почувствовал, как меняется воздух. В спальне он был спертым, тяжелым, пропитанным дыханием незнакомых мальчишек и запахом старой ткани балдахинов, а здесь, в узком каменном проходе, тянуло сквозняком, колышущим огонь в кованных факелах, и чем-то еще — древним, холодным, подземным. Этот запах напоминал ему подвалы их поместья, куда папа иногда спускался за дорогими винами и куда детям ходить запрещалось категорически. Но Амикус, разумеется, ходил — просто чтобы проверить, действительно ли там живет василиск, о котором как-то вполголоса обмолвился папа, или это очередная врака, придуманная специально, чтобы пугать непослушных наследников. Никакого василиска он тогда не нашел: только пыль, паутину и старый сундук с истлевшими мантиями прадеда, но запах запомнил. Здесь пахло так же — только сильнее, гуще, и к этому примешивалось что-то еще, металлическое и сырое, что заставляло ноздри чуть подрагивать, а сердце — биться чаще.

[indent] Ладонь Алекто была теплой и Кэрроу держался за нее так, будто от этого зависела его жизнь. Он шел за ней по коридору, стараясь держаться ближе к стене, где тени ложились гуще и можно было слиться с каменной кладкой, стать невидимым, как те призраки, что проплывали сегодня над головами в Большом зале. Призраки Мика, честно говоря, разочаровали. Он ожидал, что они будут страшными — с отрубленными головами, с цепями, с леденящими кровь историями о том, как они умерли, — а вместо этого получил толстого монаха, который жизнерадостно махал рукой первокурсникам, и какую-то даму в пышном платье, больше походившую на мамину гостью, чем на беспокойного духа. Даже Кровавый Барон, которого старшекурсники за столом описывали в таких мрачных тонах, что Амикус уже представлял себе чудище размером с дракона, оказался просто очень тощим, очень бледным и очень молчаливым, полупрозрачным типом, который скользнул взглядом по новичкам и просочился в стену, даже не попытавшись никого напугать. Скука смертная.

[indent] Гостиная встретила детей тишиной — такой глубокой, что слышно было, как потрескивают догорающие угли в огромном камине у левой стены. В этом камине, подумал Амикус, можно было бы зажарить целого быка, а то и двух, и еще осталось бы место для пары-тройки индеек, которых папа однажды привез с какой-то особенно удачной охоты и потом они всей семьей ели их неделю, хотя мама морщилась и говорила, что дичь — это не еда для леди. Пламя в камине было не веселым, оранжевым, как дома, а какого-то болотного, зеленоватого оттенка — то ли из-за магии, то ли из-за того, что дрова были сырыми, то ли просто потому, что здесь, в этом проклятом подземелье, все должно было быть зеленым. Даже огонь. Даже воздух. Даже лица людей, если смотреть на них достаточно долго. Амикус ненавидел этот цвет уже сейчас, спустя всего несколько часов, и мысль о том, что ему придется провести в этом аквариуме семь лет, вызывала что-то среднее между тошнотой и приступом чистой, незамутненной ярости. Той ярости, что требовала схватить что-нибудь тяжелое и запустить в одно из этих дурацких высоких окон, выходящих прямо в черную воду. Пусть бы озеро хлынуло внутрь, пусть бы затопило всю эту пародию на гостиную, пусть бы кальмар, которого обещали старшекурсники, схватил своими щупальцами пару-тройку особо смешливых третьекурсников, — Мику было бы плевать.

[indent] Кэрроу уже собирался шагнуть дальше, туда, где за аркой начинался коридор, ведущий к выходу из гостиной, когда Лекто замедлилась. Не остановилась — просто пошла чуть тише, чуть осторожнее, и Амикус сразу понял, что она о чем-то думает. Мальчик покосился на сестру и увидел, что она смотрит на витражные окна, за которыми колыхалась черная вода, подсвеченная все тем же болотным светом. В таком освещении лицо Лекто казалось совсем бледным, почти прозрачным, как у стремных фарфоровых кукол, которых коллекционировала бабушка и запрещала трогать руками. Он не хотел, чтобы сестра становилась как те куклы: бессмысленной и красивой, как большинство леди, что приходили в их дом. А потому такое выражение лица Лекто всегда мальчишку пугало. А потом она призналась, что ей страшно, и тут страшно стало уже Амикусу.

[indent] Он не знал, что делать. Не знал, куда идти. Не знал, как выбраться из замка. Не знал, поймают их или нет. Но он не лежал в душной спальне и не ждал, пока мир станет справедливым. Потому что мир не стал бы. Это Амикус хорошо усвоил сегодня. Миру было плевать, что ты Кэрроу. Плевать, что ты привык засыпать с сестрой под боком. Плевать, что тебе одиннадцать и ты вообще не просил всего этого. Мир просто швыряет тебя с лестницы — раз за разом, семь ебаных раз подряд, — и, если ты не найдешь в себе силы встать, он будет швырять тебя вечно. Пока не переломает все кости.

[indent] Он чуть сильнее сжал ладонь сестры и потянул ее дальше, туда, где за аркой коридор сворачивал вправо и вел к выходу из слизеринских подземелий. Где-то наверху, за толщей камня и магии, было небо — настоящее, усыпанное звездами, — и свежий воздух, пахнущий лесом и озером, а не вездесущей сыростью. Где-то там был дом — не родное поместье, до которого они вряд ли доберутся, если даже очень захотят, а место, где брат с сестрой могли быть вдвоем, без чужих глаз, без правил, без дурацких лестниц. И пусть даже этим местом оказалась бы какая-нибудь пещера, или заброшенная лачуга на отшибе, или поляна у озера, где можно было бы свернуться калачиком, укрывшись мантией, и ждать рассвета, — это все равно было бы лучше, чем здесь. В сто раз. В тысячу. В миллион, блять.

[indent] - Не бойся, - тихо произнес он, переплетая пальцы сестры со своими и сжимая ее ладошку крепче, чем когда-либо. Лекто редко признавалась, что ей страшно, в отличие от него самого, и сейчас Мик не мог ее подвести. Сейчас он должен был быть сильным за них двоих, раз она не могла. Хоть раз перенять эстафету и не облажаться. – Я рядом. Идем, - повторил он за ней, повернув голову и поцеловав ее руку у своей щеки, а после шагнул в открывшийся от их присутствия проход. Стена восстановилась мгновенно, стоило близнецам отойти на пару метров, а Амикус подумал о том, что не помнит пароль, но уверенно пошел дальше.

[indent] Мимо проплывали каменные стены — грубые, шершавые, покрытые кое-где пятнами плесени, которые в полумраке казались картами несуществующих стран. Кэрроу скользил по ним взглядом, механически отмечая детали: здесь кладка была чуть темнее, будто ее перекладывали позже; а здесь с потолка свисала особенно густая паутина, в которой запуталось что-то мелкое и давно неживое; а тут на камне виднелась царапина — длинная, глубокая, будто кто-то провел по стене когтями. Будь Мик младше, он обязательно придумал бы историю про эту царапину: что ее оставил дракон, который когда-то жил в подземельях и питался неосторожными первокурсниками. Но сейчас он не мог. Воображение, которое обычно работало без перебоев, сегодня отказывалось включаться. Наверное, потому что реальность оказалась страшнее любой выдумки — и это было обидно. В конце концов, что толку от мира, в котором все драконы в заповеднике? А для жизни есть только сырость, холод и дурацкие правила, придуманные рассыпающимися стариками, которые, казалось, никогда не были детьми.

[indent] Крутая винтовая лестница, ведущая наверх, была узкой и выложенной тем же серым камнем, что и все вокруг, но ступени здесь были стерты посередине — углубления в камне, вытоптанные тысячами ног за сотни лет. Амикус наступил в одну такую выемку и на секунду представил себе всех, кто ходил здесь до него, — учеников в старомодных мантиях, профессоров в остроконечных шляпах, может, даже самого Салазара Слизерина, основателя их факультета. Интересно, думал ли Слизерин, когда строил эти подземелья, что когда-нибудь по ним будет красться ночью одиннадцатилетний наследник рода Кэрроу в мятых брюках, сжимая в одной руке ладонь сестры? Вряд ли, - решил мальчик. Взрослые вообще редко думали о том, что будет после них. Они строили замки, придумывали правила, вешали заклятия на лестницы — и считали, что этого достаточно.

[indent] Воздух менялся с каждым пролетом — становился свежее, прохладнее. Амикус вдохнул полной грудью — впервые с момента, как вошел в замок, — и почувствовал, как расправляются плечи, которые он, оказывается, все это время держал напряженными. Последний пролет — и они с сестрой оказались в вестибюле. Огромные дубовые двери, окованные железом, высились перед близнецами, как врата в другой мир. За ними не было ни зеленого полумрака, ни сырых каменных стен, ни дурацких лестниц, сбрасывающих мальчишек на пол. За ними была ночь. Настоящая, живая, дышащая — та самая, ради которой Амикус затеял весь этот побег. Он толкнул дверь — она оказалась тяжелее, чем выглядела, но не запертой, — и вышел наружу, все еще сжимая в руке ладонь сестры.

[indent] Шотландский ветер ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий хвоей и влагой, — и Амикус застыл на пороге, запрокинув голову к небу. Звезды были везде. Рассыпанные по черному бархату, как сахарная пудра по праздничному пирогу, — мелкие и крупные, яркие и едва заметные, они смотрели на него сверху с тем самым равнодушным спокойствием, которое бывает только у вещей, существовавших задолго до твоего рождения и собирающихся существовать долго после. Но сейчас это спокойствие не злило — оно успокаивало. Как будто звезды говорили: «Ну вот. Ты вышел. А боялся, что не сможешь». И Амикус, который семь раз падал с лестницы и семь раз поднимался, который плакал под одеялом, когда хотелось орать в подушку, который ненавидел этот замок всей душой, но все равно вышел из него на своих двоих, — вдруг поверил звездам.

[indent] Они с Алекто сбежали. Недалеко — от дверей Хогвартса до ворот еще нужно было дойти, и дорога обещала быть долгой и темной, — но все же сбежали. Из подземелья, из зеленого плена, из-под власти правил, придуманных мертвыми стариками. И пусть завтра — или даже сегодня, через пару часов — их поймают, отчитают, накажут, может, даже напишут отцу. Пусть. Все это будет потом. А сейчас — сейчас над ними было небо, под ногами — мокрая от росы трава, а в руке — теплая ладонь единственного человека, ради которого стоило затевать этот побег. И Амикус Кэрроу, одиннадцати лет от роду, стоял на холодной земле, смотрел на звезды и чувствовал себя абсолютно, совершенно, безоговорочно правым.

[indent] Амикус будто бы врос ногами в мокрую от росы траву, неверяще глядя как сестра бежит прочь от него — не к свободе, не к звездам, которые они только что разглядывали вместе, а обратно, к двум взрослым волшебникам, чьи силуэты чернели в проеме тяжелой дубовой двери. Внутри у мальчишки что-то оборвалось — не метафорически, а самым буквальным, физическим образом: будто невидимая рука, та самая, что сжимала его внутренности весь этот дерьмовый вечер, взяла и сжалась слишком сильно, слишком резко, и теперь внутри болтался оборванный конец чего-то, что осталось у Алекто, убегающей прочь.

[indent] Блять, — пронеслась в голове отцовская интонация, та самая, какую можно было услышать, когда папа ронял артефакт, или спотыкался о разбросанные игрушки, или читал очередное письмо от миссис Фернсби, где та в красках расписывала, что его сын опять натворил. Раньше это слово казалось смешным — частью взрослого, запретного мира, куда Амикуса не пускали, куда он мог заглянуть только краем глаза, — а сейчас оно было единственным, что подходило к ситуации. Блять. Именно так. Она ведь должна была быть с ним. Всегда. Не разжимать рук, не отпускать, не бросать одного. Но вместо этого Алекто неслась обратно, а он замер. Не потому, что она так сказала. Потому что Мик не понимал, как Лекто – его Лекто – могла с ним так поступить.

[indent] Кэрроу мог бы мысленно еще долго поносить сестру последними словами: у него был огромный арсенал ругательств отца. Но она вдруг споткнулась. Просто — раз! — и полетела на землю, спиной вперед, собирая все камни, которые только можно было собрать на этом проклятом склоне. Амикус дернулся, рванулся вперед, будто мог сию же секунду оказаться рядом и подать руку. Но она поднялась. Сама. Без его помощи. Встала и побежала дальше, прихрамывая, что-то крича директору и декану — что-то про то, что это она во всем виновата, что Амикус ни при чем, что он просто хотел вернуть ее обратно.

[indent] Злость, которая только что душила его, требуя выхода, вдруг сменилась чем-то другим — холодным, липким, тошнотворным. Алекто упала. Поранилась. А теперь врала в лицо двум мужчинам, прикрывая его, а он стоял посреди двора, как последний кретин, и ничего не делал. И от этого — не от страха перед наказанием, не от злости на саму ситуацию, а именно от этого, — ему стало по-настоящему плохо. Так плохо, как не было даже тогда, когда лестница сбросила его в седьмой раз и он лежал на каменном полу, слыша хохот со всех сторон, не в силах пошевелиться. Потому что тогда унижался только он. А сейчас унижалась сестра — из-за него, из-за его дурацкой идеи, из-за его упрямства, из-за того, что он не мог просто лечь в кровать и уснуть, как другие – нормальные - дети.

[indent] На секунду — на одну короткую, острую, как осколок стекла, секунду — Амикус подумал о том, чтобы сбежать. Куда-нибудь туда, где за воротами начинался темный лес, о котором рассказывали старшекурсники в поезде. Где водились твари, питающиеся маленькими детьми. Где можно было бы затеряться, исчезнуть, стать не Амикусом Кэрроу, наследником именитого рода, а просто тенью среди деревьев, о которой никто никогда не услышит. Мысль эта мелькнула и исчезла быстрее, чем мальчик успел ее додумать. Без Алекто он не мог представить своей действительности — все равно что представить, что у него отняли сердце и велели жить дальше. Как не мог и бросить сестру здесь, в этом каменном склепе совсем одну.

[indent] Какая-то сила понесла мальчишку обратно. Он шел не быстро. Ноги казались деревянными. На таких, наверное, ходят приговоренные к эшафоту, как в тех дурацких исторических книжках, которые мама заставляла читать для общего развития. Трава под подошвами была скользкой, а каждый шаг отдавался глухим эхом в коленях, которые все еще ныли после семи падений с лестницы. Он подошел к директору и декану в тот самый миг, когда Алекто закончила свою речь. Сестра взяла всю вину на себя и выставила Амикуса благородным спасителем, бросившимся возвращать глупую девицу обратно. У мальчика зачесались кулаки. Не от ярости — от бессилия. От того, что за него опять – в который за этот день раз – все решили. От того, что он теперь должен был молчать и подыгрывать, хотя каждая клетка его тела кричала: «Неправда! Это я! Я затеял побег! Я потащил ее за собой! Я, я, я!». Но он молчал. Потому что она так велела. Потому что она уже расшиблась из-за него, уже наврала ради него — и, если бы он сейчас все испортил, ее жертва оказалась бы напрасной.

[indent] Директор Дамблдор, высокий, с длинной серебряной бородой, в которой запутался свет от факелов из дверного проема, перевел взгляд с заплаканной девочки на ее брата, застывшего рядом. Взгляд этот был странным — не злым, не осуждающим, а каким-то... изучающим. Будто директор смотрел не на одиннадцатилетнего мальчишку в мятой рубашке, а на какую-то сложную загадку, решение которой еще не нашел, но обязательно найдет. Амикус выдержал этот взгляд ровно три секунды, а потом опустил глаза вниз, чувствуя, как горят кончики ушей.

[indent] — Мисс Кэрроу, — произнес Дамблдор, и голос его прозвучал мягко, но без той теплоты, которую Амикус ожидал услышать, — ваше стремление защитить брата делает вам честь. Однако, — он сделал паузу, и в этой паузе Амикусу почудилось, что директор знает все: и кто на самом деле затеял побег, и кто кого куда повел, и что вся эта сцена — просто вежливая игра, в которую они все согласились играть, — надеюсь, вы понимаете, что ночные прогулки за пределами замка небезопасны? Мистер Кэрроу, мальчик мой, — он перевел взгляд на Амикуса, и мальчишка вздрогнул, будто его виска коснулись ледяным пальцем, — нужна ли вам какая-либо помощь?

[indent] Вопрос прозвучал неожиданно. Амикус поднял голову и встретился с мужчиной взглядом — и на секунду ему показалось, что старик спрашивает не о том, нужна ли Кэрроу медицинская помощь после падений с лестницы (хотя, наверное, именно это он имел в виду), а о чем-то другом. О чем-то, чего Амикус сам еще не понимал, но что директор, казалось, видел насквозь. Мальчик мотнул головой: быстро и резко, не желая разговаривать от слова «совсем» ни с директором, ни с кем бы то ни было еще. Ему не нужна была помощь. Ему вообще ничего не было нужно, кроме как провалиться сквозь землю, желательно вместе с сестрой, и оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда.

[indent] — Что ж, — Дамблдор кивнул, и тень улыбки скользнула по его губам, — полагаю, инцидент исчерпан. Профессор Слагхорн, я думаю, ваши студенты нуждаются в горячем чае и, возможно, в небольшой беседе. Как вы считаете?

[indent] Слагхорн, грузный мужчина с пышными усами и лицом, напоминавшим Амикусу добродушного моржа, просиял так, будто только и ждал этого вопроса. Он вообще производил странное впечатление — не такое, как остальные профессоры, которых близнецы видели за ужином. Те были строгими, поджарыми, а этот выглядел так, словно всю жизнь только и делал, что улыбался, пил чай и похлопывал учеников по плечу. Но Амикус, наученный горьким опытом общения с отцовскими коллегами, знал: самые улыбчивые взрослые часто оказываются самыми опасными.

[indent] — Разумеется, директор, разумеется! — Прогудел слизеринский декан, делая шаг вперед и оказываясь между Кэрроу, касаясь пухлыми руками плечей обоих детей. Жест этот был настолько плавным, настолько естественным, что Амикус даже не сразу понял: им только что аккуратно, незаметно перекрыли путь к отступлению. Не то чтобы он собирался бежать, но сама мысль о том, что кто-то предугадал такую возможность, заставила его насторожиться. — Дети, вы, должно быть, продрогли. Сентябрьская ночь в Шотландии — не лучшее время для прогулок. Идемте, идемте, у меня в кабинете есть отличный эрл грей и, кажется, даже немного засахаренных ананасов — большая редкость, доложу я вам, большая редкость.

[indent] Кабинет Слагхорна находился неподалеку от входа в подземелья, и Амикус, шагая за деканом по широким коридорам, в который раз поразился тому, как много в этом замке дверей, закоулков и поворотов, которых он не заметил, пока они с Лекто крались к выходу. Он искоса посматривал на сестру: на ее прихрамывающую походку, на ободранный свитер, на искусанные в кровь губы, — и от каждого взгляда внутри что-то переворачивалось. Она упала. Из-за него. Она хромает. Из-за него. Она врала директору. Из-за него, из-за него, из-за гребаного него. Покои профессора оказались совсем не похожи на остальные подземелья: здесь было тепло. Последнее дарил большой камин, в котором горел самый обыкновенный, оранжевый, а не проклятый зеленый огонь. И пахло в пенатах Слагхорна чем-то сладким и уютным, может, ванилью, а может, тем самым чаем, который декан принялся разливать по чашкам, не переставая причитать.

[indent] — Вот так, вот так, — приговаривал он, подвигая кресла ближе к огню и усаживая в них близнецов с такой заботливой настойчивостью, что сопротивляться было невозможно. — По чашечке чая, по кусочку сахара — и весь этот неприятный инцидент останется в прошлом. В конце концов, первая ночь в Хогвартсе — это всегда большой стресс. Важно то, что вы оба — слизеринцы, а это значит, что вы часть большой семьи. Вам стоит это понять.

[indent] Слагхорн сделал паузу, чтобы отхлебнуть чая, и Амикус, сидевший на краешке кресла с чашкой в руках, почувствовал, как внутри нарастает напряжение. Сейчас начнется. Сейчас декан скажет что-то такое, после чего придется либо врать, либо краснеть, либо делать и то, и другое одновременно.

[indent] — Я хорошо знаю вашего отца, — продолжил мужчина: от этих слов у Амикуса внутри все оборвалось. — Никлаус Кэрроу — выдающийся волшебник, исследователь, человек редких талантов. Мы не раз... хм... пересекались по делам. И, признаюсь, я был чрезвычайно рад, когда увидел ваши фамилии под своим началом. Чрезвычайно!

[indent] Гораций улыбнулся — широко, открыто, — но в этой улыбке Амикусу почудилось что-то такое, что заставило его покрепче сжать чашку обеими руками. Слагхорн не просто болтал. Он прощупывал почву. Он хотел что-то узнать — или что-то сказать, — и вся эта добродушная болтовня была лишь предисловием.

[indent] — Я не собираюсь писать вашему отцу об этом... недоразумении, — произнес декан, и чашка в руках Амикуса дрогнула, едва не расплескав чай. — В конце концов, мальчишеское желание защитить сестру — это не преступление, а, я бы сказал, достойное качество. Однако, — и тут его голос стал чуть тверже, чуть суше, — я рассчитываю на ваше благоразумие в будущем. Слизерин — факультет амбиций, факультет хитрости, факультет, который ценит умение добиваться своего. Но, дети мои, есть разница между амбициями и безрассудством, между хитростью и откровенным нарушением правил. Вы понимаете, о чем я?

[indent] Амикус кивнул — быстро, молча, не поднимая глаз от чашки.

[indent] — Вот и славно, — Слагхорн снова расплылся в улыбке и откинулся в кресле, явно довольный собой. — Допивайте чай и отправляйтесь спать. Завтра первый день занятий, а вы, насколько я понимаю, еще даже не ложились. И еще кое-что, — он сделал паузу, и его лицо на секунду стало серьезным, как у человека, который собирается сообщить не самую приятную новость. — После сегодняшнего инцидента я распоряжусь, чтобы с завтрашнего дня входы и в мужское, и в женское крыло были закрыты дверьми. Никаких больше открытых проходов и, хм, ночных визитов. Исключительно в целях безопасности — вы же не хотите, чтобы кто-нибудь еще пострадал, пытаясь подняться не по той лестнице?

[indent] Амикус почувствовал, как внутри у него что-то рухнуло. Двери. Они поставят двери. Завтра же поставят двери, и Алекто больше не сможет прийти к нему ночью, а он — к ней. То, что случилось сегодня — этот короткий час, когда она сидела на краю его кровати, держала его за руку и читала дурацкий лимерик с набитым шоколадом ртом, — это было в последний раз. В последний, блять, раз.

[indent] — А старосты, — продолжал декан, не замечая или делая вид, что не замечает, как побелело лицо мальчика, — получат особые указания проследить, чтобы никто из первокурсников не покидал спален после отбоя. Меры предосторожности, ничего личного. Поверьте, через пару недель вы привыкнете, и эти неудобства покажутся вам сущей мелочью.

[indent] Кэрроу ничего не ответил. Он смотрел в свою чашку, где на поверхности чая дрожал отраженный свет камина, и думал о том, что «сущая мелочь» — это самое дурацкое, самое идиотское, самое бесполезное словосочетание из всех, что он когда-либо слышал. Ничего не мелочь. Ничего, сука, не мелочь. Но вместо того, чтобы сказать это вслух, он просто допил чай, поставил чашку на блюдце и поднялся с кресла, протянув руку сестре. Ведь прикосновение ее холодных пальцев - единственное, что сейчас имело значение.

Отредактировано Amycus Carrow (2026-05-01 18:21:03)

[indent] Алекто ушла. Ушла, не обернувшись, не коснувшись губами его переносицы, не шепнув ласковые слова, как делала каждый вечер уже много… много лет не пропуская и дня. Амикус стоял в коридоре, глядя на то место, где только что была сестра, и чувствовал, как внутри, под саднящими ребрами разливается что-то холодное. Не ярость. Не обида. Пустота. Будто кто-то вынул из мальчишки все внутренности, оставив оболочку, которая могла стоять, дышать и смотреть в стену, но не была им в полной мере.

[indent] Кэрроу поднялся к себе в спальню. Ноги несли его сами. Дверь скрипнула, впуская его в темноту, где пахло сыростью, старым камнем, чужим дыханием. Амикус на секунду зажмурился, надеясь, что, когда откроет глаза, окажется дома. Не в каменной коробке с зелеными балдахинами, низкими потолками и окнами, выходящими в никуда, а в своей комнате, где пахло мамиными духами и садом, где за окном шумели платан и вяз, а не чертова озерная вода. Но когда он открыл глаза, ничего не изменилось. Та же спальня. Те же спящие мальчишки. Та же кровать в углу, которую еще предстояло научиться называть своей. Мик подошел к ней и замер. На смятом одеяле лежала ночная сорочка. Шелковая, невесомая, с кружевом по подолу. Та же, в которой сестренка прибежала к нему несколько часов назад, босая и встревоженная. Амикус взял сорочку в руки и сел на край матраса. Ткань скользила сквозь пальцы — гладкая, прохладная, чужая и родная одновременно. Она пахла розами, жасмином и теплым, мускусным запахом, который Амикус знал с тех пор, как помнил себя. Запахом дома. Запахом всего его мира. Он сжал девичью ночнушку в кулаке и застыл, глядя перед собой невидящим взором. Мыслей не было. Вообще. Словно голова превратилась в огромный пустой котел, в котором не варилось ровным счетом ничего. Был только шум: далекий, монотонный, как ветер в печной трубе. Шум, заменявший ему сейчас все: и слова, и чувства, и понимание того, что произошло.

[indent] Мик не знал, сколько так просидел. Казалось, целую вечность. Время перестало иметь значение в тот самый миг, когда Алекто разжала его пальцы и ушла. Кэрроу опустил взгляд на сжатый в кулаке шелк и не понимал, что ему делать сейчас. Что ему делать завтра. Завтра не должно было наступить. Завтра означало, что все это — правда. Что они – Амикус и Алекто - правда в Хогвартсе. Что сестра правда в другом крыле. Что их правда разделят дверьми, заклятиями, правилами и целой кучей взрослых, которые, сука, всегда лучше знают, как будет правильно. Наступившее завтра означало бы, что эта ночь закончилась. Что все уже не будет, как прежде.

[indent] Когда кто-то вошел в комнату, Амикус не поднял головы. Ему было все равно. По крайней мере, он думал так ровно до тех пор, пока этот кто-то осторожно, но настойчиво не потянул сорочку из его - сжавшихся в тот миг сильнее - пальцев. Кэрроу вскинул голову и увидел Лекто, а хват на ее одежде исчез сам собой. Она стояла близко, очень близко, и не говорила ни слова. Мик проследил за ней взглядом: за тем, как сестра отошла, отвернулась к окну, как сняла его вещи, шипя сквозь зубы, когда ткань касалась ран. Амикус молчал. Не помогал. Не отворачивался. Просто смотрел на ее спину — на ссадины и синяки, оставленные камнями, — и чувствовал, как пустота внутри становится еще на пару размеров больше. Больше, чем он сам. Шелк скользнул по телу сестры, скрывая раны, а Амикус смог выдохнуть. Лекто встала между его коленей, так близко, что он мог чувствовать тепло ее тела даже не касаясь ее. Не касаться было невыносимо. Амикус обхватил близняшку поперек живота, прижался лбом к ее груди и сжал зубы. Сильно. До скрежета. Так, что челюсть прострелила боль до самого виска, но эта боль была правильной. Единственной «правильной» болью за сегодня. Он держал сестру так, будто ее пытались отнять прямо сейчас, сию секунду — вырвать из его рук и унести куда-то за закрытые заклинаниями двери, под присмотр злобных старост и сюсюкающих профессоров, которые делали вид, что заботятся, а на самом деле хотели, чтобы все было «как положено». Он прижимал ее к себе с той силой, на какую только были способны его детские руки, и молчал. Потому что слов не было. Потому что все слова, какие он знал — и взрослые, отцовские, и детские, из сказок, — были слишком мелкими для того, что он сейчас чувствовал. Потому что сказать «прости» значило бы признать свою вину, а виноватым Мик себя не чувствовал. Он чувствовал себя идиотом, который думал, что может все исправить, а вместо этого испортил даже ту малость, что у них оставалась.

[indent] Ее длинные волосы щекотали его висок. От них пахло ветром и домом. И от этого запаха пустота внутри начала заполняться: чем-то горьким, терпким, тягучим, как зелье, которое заставляла пить мама, когда Амикус болел. Чувство было похоже на ярость, но без желания крушить. На печаль без слез. На любовь без радости. Ощущение казалось огромным, неподъемным, занимающим место, раньше принадлежавшее мыслям, планам, мечтам о побеге. Амикус упивался им, дышал, как дышат гарью после пожара, и ничего не мог с этим сделать.

***

[indent] Амикус лежал на спине, глядя в темноту над головой — туда, где в полумраке спальни угадывались складки тяжелого зеленого балдахина, и чувствовал, как ноет каждая кость, каждый мускул, каждый синяк, который он заработал сегодня. Левое плечо гудело глухой, глубокой болью, будто кто-то приложил по нему кувалдой. Ладони горели, содранные о каменные ступени: они саднили особенно сильно под одеялом, в тепле. Колени ныли так, словно Мик не по лестнице скатился, а его самого использовали вместо лестницы. Где-то в районе копчика поселилась тупая, упрямая боль, не проходящая, как бы он ни ворочался. И поверх всего этого — внутри, под ребрами, там, где у нормальных людей, наверное, находится совесть или душа, — лежала тяжесть, которую мальчик не мог ни объяснить, ни вытрясти, ни унять.

[indent] Алекто спала рядом. Ее дыхание было ровным и тихим, совсем не таким, как его собственное — рваное, с присвистом, то и дело срывающееся на глубокий, судорожный вдох, будто легкие забывали, как правильно работать. Амикус должен был чувствовать облегчение. Должен был радоваться, что их не исключили, что об их побеге не написали отцу. Должен был чувствовать хоть что-то, кроме тупой, сверлящей пустоты, что разливалась от груди к животу и обратно, как маятник. В ней прятался стыд. Не тот стыд, что накатывает, когда тебя ловят на вранье или когда ты спотыкаешься на ровном месте перед хохочущей толпой. Стыд, испытываемый первокурсником, был совсем иного рода. Он заварил всю эту кашу, а расплачиваться пришлось сестре. Кроме того, Алекто упала. А еще она врала. Ради него. Глядя в глаза директору Дамблдору, о котором папа как-то раз обмолвился в разговоре с мамой, и по отцовскому тону Амикус понял, что этот человек — не просто директор школы, а кто-то гораздо более важный и, возможно, опасный. Амикус знал, что Лекто умеет притворяться: мама учила ее этому с пеленок, и она, в отличие от брата, действительно могла сидеть смирно, улыбаться, когда не смешно, и делать вид, что ей нравится то, что на самом деле вызывало тошноту. Но врать — по-настоящему, на ходу, без подготовки, с мокрыми глазами и сорванным голосом, выставляя себя истеричной дурой, которая испугалась темноты и побежала смотреть на звезды, — это было что-то новое. Что-то, чему Лекто, кажется, научилась здесь, за одну эту дерьмовую ночь. И виноват в этом был только он.

[indent] Мальчик попытался представить, что будет завтра. Или уже сегодня. Первый день занятий. Трансфигурация, зелья, травология — предметы, о которых раньше Амикус размышлял с любопытством, представляя, как будет взмахивать палочкой, превращая спички в иголки, или варить в котле что-нибудь дымящееся и опасное. Теперь же все это казалось бессмысленным. Какая разница, что там за зелья он научится варить, если они с Лекто больше не смогут ночевать вместе? Какая разница, сколько баллов начислят или снимут, если их с сестрой разделили, как разделяют тех, кто не должен быть рядом? Он вдруг с ужасающей ясностью понял, что это — навсегда. Не на неделю, не на месяц, не до тех пор, пока он не привыкнет. Навсегда. На все семь чертовых лет этой чертовой школы. Сердце в мальчишеской груди пустилось галопом, а дыхание сбилось в приступе нежданной паники, накрывшей с головой.

[indent] Алекто пошевелилась во сне. Чуть сдвинула руку, ту, что лежала у брата на груди, и кончики ее пальцев коснулись его ключицы. Этого оказалось достаточно. Паника схлынула, как волна отступает от берега, оставляя после себя мокрый песок и мусор. Амикус осторожно, боясь разбудить, накрыл ладонь сестры своей и закрыл глаза.

Отредактировано Amycus Carrow (Вчера 15:12:32)