[indent] Голова гудела. Не от похмелья — пива он выпил немного, а от грохота, который въелся в черепную коробку где-то между вторым и третьим часом ночи, когда Led Zeppelin наконец соизволили сыграть «Whole Lotta Love». Сириус не был фанатом. Римус — тем более. Но магловская музыка обладала странным свойством: она заполняла пустоту. Заполняла так плотно, что не оставалось места ни для мыслей о Райдер, ни для воспоминаний о выпускном, ни для этого тихого, отчаянного «я не справляюсь», которое друг обронил вчера на диване. А потом концерт закончился, тишина вернулась, и все мысли — ошметки, осколки, колючая проволока — полезли обратно, впиваясь в сознание с удвоенной силой. Они с Ремом аппарировали прямо на порог квартиры в Марилебоне, когда небо на востоке только начинало сереть. Римус не сказал ни слова: поднялся на второй этаж и скрылся в своей комнате, тихо прикрыв дверь, будто бы боялся потревожить чужой сон в пустой квартире. Сириус лишь проводил друг взглядом. Блэк долго стоял в коридоре, прислушиваясь к оглушающей тишине, и думал о том, что утро ничего не исправит. Что через несколько часов он зайдет в тренировочный зал, увидит ее, и все это бессмысленное, выматывающее напряжение должно будет куда-то выплеснуться. Блэк не сомкнул глаз. Сидел на кухне, пил кофе, наблюдая, как за окном медленно, нехотя рождается новый день — жаркий, лондонский, пропитанный влагой и запахом плавящегося асфальта.

[indent] Тренировочный полигон учебного корпуса встретил Сириуса привычной прохладой и запахом озона. Белый свет, заливавший зал с потолка, не столько освещал помещение, сколько подчеркивал его суровую, почти аскетичную функциональность. Песок по центру полигона был кем-то заботливо выровнен, а стажеры разминались: кто-то на матах, кто-то в динамике. Блэк стоял у песочной арены, засунув руки в карманы тренировочных штанов, и чувствовал, как от вчерашнего вечера не осталось ни следа. Ни музыки, оглушавшей до звона в ушах. Ни толпы, в которой можно было затеряться и забыться. Ни усталого, почти спокойного Римуса.

[indent] Голос инструктора по рукопашному бою: сухой и резкий, как удар хлыста, разнесся по залу, заставляя стажеров первого года обучения застыть по струнке, вытянувшись в две неровные шеренги. Групповая августовская тренировка – она же финальный срез – обещала стать одной из самых изматывающих и, как считал сам Сириус, одной из самых полезных для магов, привыкших полагаться только на палочку. Парень столкнулся со своей же беспомощностью в самый первый день стажировки, когда Лонгботтом обезоружил его и попросил попробовать ударить. И с тех пор знатно поднаторел в рукопашке, уделяя ей особое внимание.

[indent] Приглашенный инструктор - бывший аврор с лицом, изрезанным сетью старых шрамов, - приказал разбиться на пары. Стажеры засуетились, переглядываясь, оценивая друг друга, выбирая противника по силе, по росту, по настроению. Блэк не двигался с места. Смотрел, как его сверстники — парни и девушки, такие же молодые, самоуверенные и необстрелянные, как и он сам — расходятся по разным частям песочной арены, образуя десятки маленьких, кипящих яростью вселенных. Смотрел, как сжимаются чужие кулаки, как напрягаются мышцы, как первые удары — пока еще неуверенные, пробные — разрезают тяжелый воздух тренировочного зала. Искал. И когда нашел, не отвел взгляд.

[indent] Райдер была в другом конце зала: разминала кисти рук, и выглядела так, будто бы все было в порядке вещей. Так же, как и всегда. Так, что Сириус за целый год даже не обратил внимание на то, что что-то случилось. Даже при внимательном изучении ее лица, парень не заметил ни тени той уязвимости, которая ассоциируется с людьми, пережившими нечто, способное их сломить. Только привычная, знакомая еще со школы собранность, граничащая с опасным спокойствием хищника, который замер перед прыжком, но еще не выбрал жертву. Блэк направился прямо к ней. Прямо через песок, переходя едва ли не на бег. Стажеры расступались перед ним, кто-то что-то крикнул вслед, но он не расслышал. Слышал только гул собственной крови, разогнанной до предела смесью гнева и той самой, въевшейся в кожу тревоги, которая не отпускала его с той минуты, как Римус, запинаясь и сглатывая, произнес ее имя в связке с сообщением о расставании. «Я мог убить ее». И эта фраза, сказанная таким тоном, будто речь шла о конце света, въелась в сознание Сириуса осколком, который невозможно было ни выкашлять, ни проглотить.

[indent] — Ты, — бросил он, остановившись напротив нее. — Со мной.

[indent] Это не было просьбой. Это было утверждением. Приказом, на который у Блэка, собственно говоря, не было никакого права. Но Райдер, вместо того чтобы возмутиться лишь чуть склонила голову набок — продемонстрировав тот самый, до боли знакомый жест, от которого у Сириуса внутри все перевернулось — и усмехнулась краем губ. Ни страха. Ни вины. Только дурацкий вызов всему миру, который Блэк научился считывать еще в школе, когда они сидели в гостиной Гриффиндора и она, вся в бинтах и ссадинах, смотрела на него так, будто он был единственным человеком в мире, способным ее понять. А сейчас этот взгляд — спокойный, почти ленивый, но с той самой искрой безумия, которая делала Харви самой собой — обжег сильнее любой пощечины.

[indent] — Как скажешь, Блэк, — ответила она, и в ее голосе не было удивления. Будто она ожидала этого. Будто знала, что рано или поздно этот разговор состоится. Будто все время — все эти месяцы, что она видела его в коридорах Министерства, здоровалась, улыбалась, делала вид, что ничего не случилось — она только и ждала, когда он, наконец, подойдет и задаст тот единственный вопрос, который сейчас вертелся на языке, готовый сорваться в любую секунду.

[indent] Инструктор дал отмашку, и зал взорвался движением. Вокруг них закружились, задышали, зарычали десятки пар, превращая пространство в кипящий котел, полный глухих ударов, сдавленных ругательств и тяжелого, рваного дыхания. Сириус не двигался. Стоял напротив Харви, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как привычная броня, которую он так долго и кропотливо выстраивал вокруг себя, трещит по швам, не выдерживая напора этой глухой, животной злости. На себя — за то, что не заметил. На Римуса — за то, что промолчал. На эту чертову войну, которая калечила людей даже тогда, когда они не на передовой. На луну, которая каждый месяц напоминала другу о его проклятии. И на нее — на Харви, которая своим дурацким, самоубийственным героизмом чуть не превратила жизнь одного из лучших его друзей в ад.

[indent] — Ты дура, Райдер? — Спросил он, и в этом коротком вопросе, сорвавшемся с губ, смешалось все: и боль за Римуса, и злость на ее безрассудство, и какое-то странное, необъяснимое облегчение от того, что он может, наконец, сказать это ей в лицо. - Скажи мне!

[indent] Инструктор уточнил задание: один нападает, другой защищается, потом меняются. Сириус поднял руки, сжимая их в кулаки, и встал в стойку, приглашая девчонку напротив начать первой. Он знал, что она сделает это. Знал, что Харви Райдер никогда не упускала возможности вмазать тому, кто, по ее мнению, этого заслуживал. И сейчас, глядя в ее светлые, почти прозрачные глаза, Сириус отчаянно хотел, чтобы она ударила его. Сильно. Больно. Чтобы он почувствовал что-то, кроме этой гложущей, бесполезной злости. Чтобы на несколько секунд, пока его тело будет реагировать на удары, он перестал думать о том, как они все — он, Райдер, Римус, этот чертов мир — умудрились так сильно все запороть. Она сделала шаг вперед, и Блэк увидел, как напряглись мышцы ее плеч, как сместился центр тяжести, как пальцы сжались в кулаки. Она была готова. И пусть инструктор потом говорит что хочет — о технике, о правилах, о том, что спарринг — это не драка. Сириус знал: сейчас это будет именно драка. Потому что иногда слова не помогают. Иногда единственный способ что-то объяснить — это дать в морду. Или получить самому.

[indent] Харви кинулась к нему: он знал эти движения, видел сотни раз, а потому был готов. Блок, захват, подножка, и девчонка летит на пол, тяжело дыша. Индивидуальные тренировки с Фрэнком другие стажеры не видели, как и многие уловки, которые он оттуда вынес.

[indent] - Очень хорошо, мистер Блэк! Меняйтесь! – Голос инструктора прозвучал с балкона сверху, и Сириус протянул напарнице руку, помогая подняться.

[indent] Сириус не отступил. Ни тогда, когда Райдер прошептала «тише, милый» с кривой, больной улыбкой на губах. Ни тогда, когда она упала на песок после его броска и рассмеялась с влажными от слез глазами. Ни тогда, когда поднялась, отряхнулась и встала напротив, прожигая его взглядом, в котором плескалось столько невысказанной боли, что хватило бы затопить весь тренировочный зал до самого потолка. Он не отступил и сжал кулаки: костяшки побелели, мышцы предплечий закаменели от напряжения, потому что злость — старая, знакомая, выверенная месяцами тренировок злость — никуда не делась. Она просто сменила адресата. Вчера он злился на нее — за безрассудство, за глупость, за то, что она посмела поставить жизнь Римуса под удар. Теперь он злился на себя. За то, что не заметил. За то, что был рядом — буквально в двух шагах, в одной школе, на одной стажировке — и не увидел, как она тонет. Как они тонут.

[indent] Инструктор рявкнул с балкона, голос его хлестнул по нервам, как удар бича по голой коже. Финальный срез. Оценка. От этого зависело, кто останется на стажировке, а кто вылетит. Сириус знал сей расклад слишком хорошо, чтобы позволить себе раскисать. Он не для того поставил на кон все, не для того выматывал себя на тренировках, не для того доказывал всем, что чего-то стоит, чтобы сейчас, посреди песчаной арены, растечься сопливой лужей. Блэк не был святым. Не был целителем. Не был тем, кто умеет подбирать правильные слова и заклеивать чужие раны. Он был бойцом. И единственное, что он мог сейчас сделать для Харви — единственное, что она сама просила — это драться.

[indent] В ее голосе не было ни капли кокетства. Только сухая, выжженная потребность: почувствовать физическую боль, чтобы хоть на секунду заглушить ту, что грызет изнутри. Сириус видел этот взгляд раньше. В зеркале. На шестом курсе. Когда сам стоял у края и ждал, что кто-то ударит. И он понял: она просила не наказания. Она просила передышки. Он мог ей это дать. Не объятия, не исповедь, не пустые утешения, в которые сам никогда не верил, а честный, злой, выверенный спарринг, после которого они оба будут сидеть на матах и хватать ртом воздух, зато перестанут думать о всяких глупостях.

[indent] — Заткнись, Райдер, — процедил он сквозь зубы. — Ты хочешь драться — ты получишь драку. Но не думай, что я сделаю тебе поблажку только потому, что тебе хреново. Мне плевать. Ты слышишь? Мне. Плевать.

[indent] Бродяга врал. Громко. Так отчаянно и неумело, что ложь трещала по швам, готовая развалиться от одного лишь взгляда. Но ему было все равно. Сейчас было не время для правды. Не время для разговоров по душам, для признаний, для исцеляющих объятий, которых она не вынесла бы, а он не сумел бы дать. Сейчас было время для боя. Для ритма, который выбивает из головы лишние мысли. Для пота, смешанного с песком, для сбитых костяшек и ушибленных ребер, для того единственного, что они оба понимали без слов. Драка была их общим языком. Их способом говорить о самом важном, не произнося ни звука. И Сириус собирался использовать этот язык до конца — жестко, безжалостно, так, как учил его Фрэнк.

[indent] Он атаковал. Без предупреждения, без ритуального кивка, без дурацкого «готова?», которое Харви все равно проигнорировала бы. Просто сорвался с места — резко, вкладывая в первый удар всю ту ярость, которая копилась в нем со вчерашнего разговора с Римусом. Чтобы у нее не осталось сомнений: он не будет играть в поддавки. Он никогда ей не поддавался. И не собирался начинать сейчас. Харви уклонилась — ее реакция была все такой же быстрой, как в школе, когда она уворачивалась от бладжеров на квиддичном поле, — и ответила серией коротких, хлестких ударов, целясь в корпус. Он блокировал. Шаг в сторону, разворот, захват. Инструктор что-то выкрикивал про технику, про правила, про то, что они должны меняться ролями, но ни один из них не слушал. Они не тренировались. Они говорили.

[indent] Каждый удар, который Сириус блокировал предплечьем, был вопросом: «Где ты была? Почему не сказала? Почему я узнаю об этом от Рема, а не от тебя?». Каждый ее выпад, нацеленный ему в плечо или в солнечное сплетение, похоже, был ответом. Они двигались по песку, взрывая его грубыми подошвами, и в специфическом танце не было места жалости. Только ярость — очищающая, священная, смывающая слой за слоем всю ту грязь, что налипла на них за последние годы. Он пропустил удар в скулу — не намеренно, не потому что заметил, как Харви выкладывается, как дрожат ее руки не только от усталости, но и от той самой боли, которую они оба пытались выбить друг из друга. Голова дернулась в сторону, во рту появился металлический привкус, но Блэк только усмехнулся — криво, зло, довольно. Она все еще умела бить. Все еще была той самой Харви Райдер, которая когда-то явилась к нему в облике Снейпа и врезала по лицу за его грехи. Все еще была бойцом. И этого никто не смог бы у нее отнять, даже если бы захотел.

[indent] — И это все? — Процедил он, сплевывая в песок и снова вставая в стойку. — Ты меня так не вырубишь, Райдер. Давай еще. Злее. Ты же можешь. Я знаю, ты можешь.

[indent] Он подначивал ее специально. Знал, что она заведется, что светлые глаза вспыхнут тем опасным огнем, который он так хорошо помнил. Знал, что она бросится на него с удвоенной силой, и что этот бой — каким бы жестоким он ни был — единственное, что сейчас может привести ее в чувство. Инструктор на балконе уже не кричал — кажется, даже он понял, что это не просто спарринг. Что здесь происходит что-то другое, чему нет названия в учебниках и протоколах. Что здесь два человека, прошедшие через ад, пытаются выбить друг из друга демонов единственным доступным им способом. И Сириус был готов продолжать, сколько потребуется. Потому что он не умел лечить словами. Не умел утешать, обнимать, обещать, что все будет хорошо. Он умел только это: драться, защищать, закрывать собой. И если ей нужно было избить его, чтобы на секунду перестать слышать крики Римуса в своей голове, — он готов был подставить вторую щеку. Столько раз, сколько потребуется. Потому что она была его. Потому что он не пришел вовремя. Ничего не заметил. Но сейчас был здесь, и от этого разговора Харви никуда не деться.

[indent] Она била. Вкладывая в каждый удар всю ту боль, которую он не видел, не замечал, мимо которой проходил каждый день, спеша по своим делам — на учебу, на тренировку, на свидание, в пустоту, из которой сам едва выбрался два года назад. И с каждым ударом, с каждой фразой, которую Харви выплевывала ему в лицо, — в груди у Сириуса поднималась ярость. Он злился на себя. На нее. На Римуса, который молчал больше года. На эту чертову дружбу, которая, как выяснилось, не стоила и ломаного кната, если двое из трех предпочитали гнить заживо в одиночестве, делая вид, что все в порядке. Злость была на весь мир, устроенный так, что самые близкие люди оказывались дальше всех, а самые страшные признания звучали не в гостиной у камина, а на песчаной арене, под аккомпанемент чужих ударов и хриплого дыхания.

[indent] Райдер снова сократила дистанцию — легкая, быстрая, неумолимая, как всегда. Кулак врезался в челюсть, и голова Блэка вновь дернулась в сторону, а во рту снова стало солоно от крови. Но вместо того, чтобы уйти в защиту, закрыться, переждать шквал, он вдруг выпрямился, расправил плечи и в один резкий, почти звериный рывок толкнул Харви обеими руками в плечи. Толкнул сильно, грубо, совсем не так, как учили инструкторы, — вкладывая в этот толчок не расчет, а чистое, незамутненное, обжигающее бешенство. Харви отшатнулась, теряя равновесие, и Сириус воспользовался этим мгновением, чтобы схватить ртом воздух и заговорить, потому что молчать больше было невозможно. Молчание убивало. Молчание — их общее проклятие — едва не убило и ее, и Римуса. Блэк не собирался позволять тишине победить, даже если ради этого придется орать на весь тренировочный зал.

[indent] — Я не знал, — голос сорвался в хрип, и слова покатились по песку, как камни, пущенные с горы. Он не кричал, но каждое слово звучало ясно, потому что за ними стояла правда — уродливая, неудобная, та правда, которую он сам осознал только сейчас, в эту самую минуту. — Ты слышишь меня, Райдер? Я. Не. Знал. Ты говоришь, что звала меня. Так какого драккла ты не пришла ко мне?! Ты! Римус! Вы оба! — Он тяжело дышал, и каждое слово вырывалось из его горла, как осколки битого стекла, застрявшие там со вчерашнего вечера. — Вы, как две гребаные крысы, забились в свои норы и молчали. Больше года! Вы называли себя моими друзьями, но ни один из вас не сказал мне ни слова. Ни слова, Райдер! Римус признался мне только вчера, когда я пришел домой и застал его с таким выражением лица, будто бы кто-то двинул кони. И только тогда — только тогда! — я узнал, что с вами, черт возьми, что-то случилось. А до этого? Проходили месяцы, на протяжении которых вы оба завтракали, жили, были где-то рядом и улыбались, глядя мне в глаза. Ни один из вас не счел нужным просто открыть рот и сказать: «Сириус, мне хреново». Это, по-твоему, дружба? Это, по-твоему, нормально?

[indent] Он шел на нее неумолимо, как штормовая волна на берег, наступая шаг за шагом, заставляя отходить назад, уворачиваться от его рук. Он больше не ждал ответа — он выплескивал наружу все то возмущение, что успело накопиться. И каждой фразой пытался достучаться. Доказать, что он не был чужим. Не был просто прохожим. Не был тем, кого нужно беречь от правды. Он был их другом. И заслуживал знать, что его близкие разваливаются на части, даже если это знание разорвало бы в клочья его самого. Потому что лучше быть разорванным правдой, чем задушенным молчанием.

[indent] — Ты говоришь, ты хотела сдохнуть, — продолжил он, и в его голосе звучала глухая, свинцовая горечь, просачивающаяся сквозь каждое слово. — Ты говоришь, тебя рвало на стадионе. А я тебе скажу вот что: если бы ты позвала меня по-настоящему — не шепотом в подушку, не в своих же мыслях, а пришла бы ко мне, схватила за шкирку и сказала: «Блэк, я умираю», — я бы бросил все. Любую девчонку, любую вечеринку, все, что угодно — только чтобы вытащить тебя. Ты хоть понимаешь это? — Он остановился, тяжело дыша, глядя на нее. — Я сделал бы для тебя все. И для него — тоже. Но вы решили, что я этого недостоин. Вы решили, что лучше сдохнуть в одиночку, чем прийти ко мне за помощью. Это твой выбор. Его выбор. Не мой.

[indent] Последние слова он выдохнул едва слышно, чувствуя, как дрожат плечи от напряжения, а сердце колотится где-то в горле. Песок под ногами был истоптан, изрыт следами их безумного, нечеловеческого танца. Райдер не ответила. Она смотрела на него своими светлыми глазами, в которых плескалось столько всего, что Блэк не мог разобрать, где заканчивалась ее боль и начиналась злость, где проходила грань между желанием ударить его снова и желанием упасть на песок и больше не вставать. Тогда Бродяга сделал то, что еще мог. Он пошел в наступление.

[indent] Резкий, выверенный до миллиметра подкат, захват, толчок. Харви снова оказалась на песке, и на этот раз Сириус не протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Он стоял над ней, тяжело дыша, сжимая кулаки, чувствуя, как по виску ползет капля пота, смешанная с кровью из рассеченной брови. Блэк не хотел, чтобы она проиграла. Он хотел, чтобы она все поняла. Чтобы Римус, которому он толком ничего не сказал, все понял.

[indent] — Блэк! Райдер! — Голос инструктора прогремел над ареной, как гром среди ясного неба. Он не повышал тона, но в его интонации звучала сталь, такая холодная, будто сам воздух в зале затвердел. — Достаточно. Оба. Сюда. Немедленно.

[indent] Сириус не двинулся с места. Он все еще смотрел на Харви — на то, как она поднимается на ноги, отряхивая песок с тренировочной формы; на то, как дрожат ее пальцы; на то, как волосы прилипли к мокрому лбу. Он смотрел на нее и не мог отвести взгляд, хотя прекрасно понимал, что их спарринг превратился в нечто, не предусмотренное ни одним уставом Министерства магии, и что последствия будут. Инструктор спустился с балкона, чеканя шаг по каменному полу, пока не остановился в двух шагах от них — старый вояка со шрамами на лице, повидавший на своем веку больше драк, чем эти двое вместе взятые. Он не кричал. Он смотрел на них с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, умеющих оценить боевой дух, но не готовых мириться с нарушением дисциплины.

[indent] — Если вы не в состоянии слышать приказы на тренировке, — произнес он ледяным тоном, переводя взгляд с разбитого лица Блэка на напряженную, как струна, фигуру Райдер, — то, возможно, вам вообще не место в программе стажировки. Я подниму вопрос о вашем отстранении. Обоих. Приведите себя в порядок и ждите распоряжений. Свободны.

[indent] Слово «свободны» прозвучало как пощечина. Сириус сглотнул, чувствуя, как кровь из разбитой губы снова наполняет рот металлическим привкусом. Он не смотрел на инструктора. Он смотрел на Харви — на единственного человека во всем этом чертовом тренировочном зале, который сейчас имел для него значение. И где-то глубоко внутри, под слоями усталости, злости и проклятой, никуда не девшейся тревоги, он чувствовал облегчение. Потому что высказался. Потому что правда — какой бы уродливой та ни была — наконец оказалась на поверхности, на песке, под ногами, где ее больше нельзя было игнорировать. И что бы ни случилось дальше — отстранение со стажировки, выговор от наставника, — он знал, что сделал то, что должен был.

[indent] - Сэр, - окликнул Блэк инструктора, когда тот собрался уходить, - прошу вас, дайте нам еще один шанс.

[indent] - Еще один шанс? – Мужчина хмыкнул, окинув парня взглядом. – Война не предоставляет шансов, ты в курсе, сынок?

[indent] - Да, сэр. Наслышан, - Сириус выпрямился, сцепив руки за спиной, невольно копируя своего наставника. – И все же я прошу вас о такой услуге.

[indent] - Соберитесь! – Бывший аврор указал узловатым пальцем сначала на одного, а после и на второго стажера, заглядывая им в глаза. – Ты, - он указал на Райдер, - нападаешь. А ты, - перевел взгляд на Блэка, - защищаешься. Потом меняетесь. Действуете в рамках полученных инструкций. Мне плевать, что у вас двоих произошло. Здесь нет места личным драмам. Разберетесь после. Выполнять.

[indent] Мир сузился до одной точки. До одной-единственной руки, тянувшейся к нему сквозь боль, кровь и проклятый свет потолочных ламп, заливавший арену мертвенной белизной. Сириус видел, как пальцы Харви, коснувшись его руки, дрогнули в воздухе — тонкие, бледные, с обломанными ногтями и сбитыми костяшками, пальцы, которые только что вколачивали в него всю ее боль, всю ее ярость, все те слова, что она не могла произнести вслух больше года, — и как эти пальцы безвольно упали на песок, едва сознание покинуло ее. Этот звук — глухой, невесомый удар ладони о землю — взорвался в голове Сириуса громче любой Бомбарды. Громче рева толпы в Небуорт-хаусе. Громче всего, что он слышал за последние годы.

[indent] — Райдер? — Фамильное имя подруги сорвалось с губ раньше, чем мозг парня успел осознать, что вообще происходит. Сириус опустился на колени рядом с ней. Все его существо сузилось до простой как кнат потребности: привести Харви в чувство. Убедиться, что она дышит. Что сердце бьется. Что кровь, текущая из носа, не означает ничего страшного, ничего непоправимого, ничего такого, с чем он не сможет справиться прямо здесь и сейчас. Блэк перевернул блондинку на спину — осторожно, бережно, совсем не так, как бросал на песок несколько минут назад, когда они оба были захвачены безумным, яростным танцем, что языком ударов говорил о самом важном, — и прижал два пальца к сонной артерии, туда, где под бледной, покрытой испариной кожей должен был биться пульс.

[indent] Секунда. Вторая. Третья. Сердце билось. Быстро, неровно, слабо: испуганной птицей трепыхалось где-то под ребрами. Бродяга выдохнул. Вокруг уже суетились другие стажеры, инструктор рявкнул что-то про колдомедиков, про то, чтобы все отошли и дали доступ воздуху, но весь посторонний шум доносился до Блэка словно сквозь толщу воды. Он не слышал. Смотрел на Харви — на ее бледное, осунувшееся лицо, на котором даже в беспамятстве застыла гримаса боли; на разбитую губу, из которой сочилась кровь, смешиваясь с песком; на мокрые от слез ресницы, все еще подрагивающие, словно она продолжала плакать даже без сознания, — и чувствовал, как внутри что-то ломается.

[indent] Он взял ее руку в свои. Ту самую кисть, что только что тянулась к нему в отчаянной, безмолвной мольбе о помощи — мольбе, с которой Харви Райдер, самая упрямая, самая гордая, самая невыносимая девчонка из всех, кого он знал, не обращалась ни к кому и никогда, — и сжал холодные девичьи пальцы в своей ладони. Крепко. Так крепко, будто бы от силы этого пожатия зависело, вернется ли она обратно. Будто бы мог одними лишь усилием воли и дружбой привязать ее к себе, удержать в сознании. На периферии сознания билась мысль: надо убрать кровь с ее лица, надо позвать кого-то, кто сможет оказать первую помощь лучше, чем он сам, надо сделать хоть что-то полезное, а не просто сидеть на песке, сжимая чужую ладонь. Но он не мог заставить себя разжать пальцы. Потому что это прикосновение — единственное, что связывало его с ней сейчас. Единственное, что он мог ей дать.

[indent] Когда колдомедик — немолодая, суровая ведьма в мантии целителя — опустилась рядом с Райдер, оттеснив Сириуса плечом, он не стал спорить. Поднялся на ватных ногах, чувствуя, как те дрожат, и отошел на шаг назад, уступая место профессионалу. Но взгляда не отвел. Стоял и смотрел, как Харви опутывают диагностические заклинания — серебристые нити магии считывали повреждения, оценивали состояние, — а каждое движение палочки колдомедика отдавалось в груди глухим, болезненным эхом. Он слышал, как инструктор с кем-то переговаривается — что-то про стресс, про перенапряжение, про недопустимость подобного на тренировках, — но не вслушивался в слова. Их смысл скользил мимо, не задерживаясь в сознании. Все заняла собой Райдер. Ее безжизненное лицо. Ее дрожащие пальцы. Ее голос — тот, что все еще звучал в голове даже сейчас, когда она не могла говорить вслух: «Сириус, помоги. Прошу. Он снова кричит». До Бродяги с запозданием, с оглушительной, сводящей скулы ясностью начало доходить, кого именно она имела в виду. Кто кричал там, внутри ее головы, уже полтора года. Кто свел ее с ума, выпил до дна, вывернул наизнанку и оставил замерзать на пустом стадионе, пока он, Блэк, друг, аврор, гриффиндорец до мозга костей, проходил мимо. День за днем. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Не слыша. Не видя. Не зная.

[indent] Целительница закончила осмотр и что-то коротко бросила своему ассистенту. Харви подняли на зачарованные носилки и те поплыли к выходу сами. Сириус двинулся следом, не думая, не спрашивая разрешения, не обращая ровно никакого внимания на то, что инструктор окликнул его по фамилии и велел остаться на месте. Блэку было все равно. Он не мог бросить подругу одну сейчас. Не после обвинений в том, что его не было рядом так долго.

[indent] В больнице имени Святого Мунго всегда пахло одинаково: травами. Запах этот отрезвлял, как и вопрос дежурной медиведьмы о том, к кому он направляется. Сириусу стоило больших усилий сохранить спокойствие и не отмахнуться от медицинского работника с помощью грубости или силы. Пришлось объяснять кто он, с кем он и почему имеет право находиться рядом с пострадавшей. Пришлось соврать: назваться женихом, так как друзья в список доверенных лиц не входили. Это сработало. Парня провели в палату Харви – небольшую комнату с высокими окнами и светлыми стенами. Девушка лежала на кровати. Грудь ее мерно вздымалась под простыней. Было тихо. Неестественно тихо. И это совсем не успокаивало. Лицо Райдер очистили от крови и песка, на разбитую губу нанесли жирную заживляющую мазь, а на лоб положили прохладный компресс, от которого по вискам стекали тонкие струйки влаги. Целительница, проводившая Блэка до палаты, сообщила, что это истощение. Что организму нужен покой. Что Харви проспит несколько часов, может быть, до самого вечера, и что будить ее не рекомендуется — сон сейчас лучший лекарь. Сириус выслушал все молча, не перебивая, не задавая вопросов, и опустился на жесткий стул, едва колдомедик вышла за дверь.

[indent] Блэк не знал, сколько времени прошло к тому моменту, как ступор немного его отпустил. В этом стерильном, пропитанном тишиной помещении минуты сменяли друг друга иначе: медленно, вязко, как сироп, которым поят детей от кашля. За окнами смеркалось; длинные тени от деревьев, растущих рядом со зданием больницы, ползли по кафельному полу, постепенно удлиняясь и сливаясь в одну сплошную, неразличимую серость. Сириус не двигался. Он сидел, сгорбившись, уперев локти в колени и сплетя пальцы в замок, и смотрел на Харви так, словно это могло бы хоть как-то помочь.

[indent] Думал о них всех. О себе. О Харви. О Римусе, в частности. О том, что должен рассказать ему все. О том, что Лунатик, наверняка, сойдет с ума от беспокойства, если, конечно, не уйдет в глухую, отстраненную апатию, что была его извечным и проверенным способом справляться с реальностью. О том, что сегодня вечером, вернувшись домой, он должен будет найти слова. Не те, что наносят удары, — таких слов между ними троими было сказано уже слишком много. А другие. Те самые, что они не могли подобрать уже больше года. Те, что все исправят. И напомнят: ты не один. Никогда не был один.