[indent] В гостиной Слизерина стоял ровный, уютный гул — такой бывает в помещениях, где люди достаточно долго живут бок о бок, чтобы перестать друг друга стесняться. В огромном камине трещал огонь, отбрасывая на темные стены пляшущие тени; шуршали страницы учебников, которые кто-то из младших лихорадочно перелистывал в попытке успеть доделать домашнее задание до отбоя; с дивана у окна доносился приглушенный смех — компания семикурсников травила байки о прошлогоднем матче, и по обрывкам фраз можно было понять, что речь шла о каком-то особо эффектном фиаско гриффиндорского загонщика. Амикус сидел в кресле у камина, развалившись в чуть ленивой позе, что была свойственна ему в минуты полного, ничем не омраченного довольства. Правая рука подростка покоилась на подлокотнике, а в пальцах левой крутилась волшебная палочка — грецкий орех, тринадцать дюймов, — описывая в воздухе медленные, гипнотические восьмерки. Напротив, на диване расположились Эйвери и Мальсибер: первый, по обыкновению, что-то втолковывал второму с жаром человека, абсолютно уверенного в собственной правоте, а второй лениво отмахивался и время от времени вставлял короткие, язвительные реплики, от которых Эйвери вспыхивал с каждой минутой все больше. Амикус слушал их вполуха - этого было достаточно, чтобы в нужный момент усмехнуться или выдать какую-нибудь колкость, дабы подбросить дров в вялотекущий костер дружеского спора, — но мысли его были заняты другим.

[indent] Алекто который вечер проводила в библиотеке. С чертовым Снейпом. Шел уже третий час к ряду, как она ушла. Мик не ревновал. Ревность, как понятие, была слишком простой, слишком плоской для того сложного, многомерного чувства, что парень испытывал, размышляя о том, сколько времени его сестра проводит с другими - чужими - людьми. Да и Снейп не походил на человека, способного вызвать интерес у такой девушки, как Алекто: тощий, бледный, с вечно сальными волосами и лицом, выражавшим все эмоции разом, то есть ровным счетом никаких. Но он крал ее время. Ее внимание. Ее присутствие. Все то, что по праву принадлежало Амикусу и было неотъемлемой его частью ровно с того самого дня, когда близнецы появились на свет с разницей в двенадцать минут. Пусть сам Амикус не особенно любил библиотеку — тишина этого места действовала ему на нервы, а запах старых книг вызывал ассоциации с кабинетом отца, — он предпочел бы, чтобы сестра была там не с Северусом, а с ним. Или, пусть с Северусом, но не так долго.

[indent] К тому же аконитовое зелье и его антидот — интересно, кому вообще пришло в голову тратить вечер среды на изучение противоядий? — казались Мику надуманным предлогом. У Алекто не было причин интересоваться ядами с таким заядлым упорством, и этот внезапный исследовательский бунт вызывал у ее брата смутное, неоформленное подозрение. Если спросить, Кэрроу не смог бы объяснить, что именно его беспокоит, но где-то под ребрами неустанно зудело чувство, редко его подводившее. Понимание, что что-то идет не так. Что сестра отдаляется — не физически, нет, физически они проводили вместе почти столько же времени, сколько и раньше, — а как-то иначе: мягче, незаметнее. Как будто между близнецами появилась невидимая мембрана, разделившая их пуще магии основателей и запертых дверей.

[indent] Каменный скрежет открывшегося прохода в гостиную выдернул парня из праздных размышлений. На пороге возник Снейп — один, без Алекто, — с кипой книг в одной руке и свитками в другой. Вид у однокурсника был самый что ни на есть обыденный: он пересек гостиную, привычно сутулясь, явно направляясь прямиком в спальню, не планируя задерживаться в общих слизеринских покоях. Амикус опустил ноги со столика на пол. Движение вышло плавным — никто из посторонних не заподозрил бы в нем ничего особенного, — но Эйвери, хорошо знавший Кэрроу, бросил на друга короткий взгляд и умолк. В гостиной повисла та особенная тишина, что всегда сопровождала Амикуса, когда его настроение совершало очередной кульбит.

[indent] — Эй, Снейп, — голос прозвучал негромко, дружелюбно, но Северус, успевший за пять лет совместной учебы выучить все оттенки интонаций Кэрроу-младшего, замер на месте. Медленно, точно змея, разбуженная неосторожным движением, он повернул голову и встретился взглядом с Амикусом. Последний смотрел на однокурсника в упор: без явной угрозы, но и без тени улыбки. — Где Лекто? Вы же должны были быть вместе.

[indent] — Уходя из библиотеки, Кэрроу планировала дописывать эссе, — больше Снейп ничего не сказал. Лишь кивнул — коротко, сухо, — и пошел дальше, растворившись в темноте коридора, как растворяется в сумерках тень, будто бы той и не существовало никогда.

[indent] Эссе. Амикус проводил Снейпа взглядом, позволив информации осесть в голове. Эссе им и правда задали: Алекто говорила о нем за завтраком, сетуя на Макгонагалл и тему, требующую особенно кропотливой работы с теоретической базой. Обычно сестра писала такие задания либо в библиотеке, либо в гостиной — там, где под рукой были нужные справочники, а за спиной — привычный, успокаивающий гул. Но Снейп вернулся один. Если бы сестра решила дописывать эссе сразу после библиотеки, она сидела бы сейчас в здесь, за своим любимым столом у дальней стены, и Амикус, обернувшись, увидел бы ее склоненную над пергаментом темную макушку. Но за столом никого не было. Лекто вообще не вернулась в гостиную, хотя обычно нигде не задерживалась.

[indent] Амикус сорвался с места раньше, чем успел принять осознанное решение. Кто-то окликнул его по имени — кажется, Мальсибер, — но он не ответил, вместо этого вылетев в коридор, где стылый воздух подземелья обжег лицо, отрезвляя и одновременно подстегивая идти быстрее. Ноги несли парня сами — вверх по винтовой лестнице, мимо вестибюля, в один из боковых проходов, где факелы горели тусклее из-за вечных сквозняков, - туда, где билось второе сердце, которое Кэрроу считал своим. Парню не нужно было знать, куда идти и где искать сестру в огромном, многоярусном лабиринте, что за пять лет так и не стал ему домом. Нутро пульсировало уверенностью: туда, в коридор. Он доверял этому чувству больше, чем рассудку, упрямо твердившему, что сестра, возможно, просто заболталась с кем-то.

[indent] Коридор вывел Кэрроу к круглой площадке — небольшому пересечению двух галерей, где стены расступились, предоставляя место нескольким пыльным гобеленам и высокому стрельчатому окну, за которым кружил редкий, февральский снег. Это была территория Рейвенкло: Амикус бывал здесь редко, но знал, что через этот перекресток головастики ходят от своей башни к Большому залу и обратно. Слизеринец уже хотел было развернуться, убежденный в том, что ошибся, как вдруг услышал знакомый смех. Ее смех. Открытый, звонкий, с какими-то новыми нотами, которых Амикус никогда раньше не слышал, резанувшими по нервам, как осколки стекла. Кэрроу замедлился, скрадывая звук собственных шагов, как делал когда-то в детстве, подкрадываясь к сестре в саду, чтобы выпрыгнуть из-за кустов и услышать притворно-испуганный визг. Только сейчас он не играл. Сейчас он вслушивался в чужой приватный разговор, искренне не понимая, что происходит и что за Ноа пытается помочь Кэрроу что-то донести.

[indent] А потом он увидел. И замер, не веря своим глазам. Это не могла быть Лекто. Неверие, вызывающее шок, разбилось о факты, с которыми сложно было спорить. Алекто стояла вполоборота к брату, прижимая к груди стопку библиотечных книг. Ее касалось нечто в рейвенкловской квиддичной форме, что, по всей видимости, и именовалось Ноа. Не просто касалось: собственнически оглаживало бедро сестры, а та, похоже, вовсе не была против. Более того, подалась вперед, привстав на цыпочки, и что-то зашептала на ухо этому болвану. Что именно — Амикус не слышал, впрочем, ему и не нужно было. Хватило выражения ее лица — расслабленного, счастливого, — чтобы внутри, под ребрами, разлилась чистейшей воды ярость, навещавшая парня в минуты, когда кто-то покушался на то, что могло принадлежать только ему.

[indent] В скрытности более не было смысла. Алекто, заметив брата первой, переменилась в лице мгновенно — улыбка сползла, уступив место ядреной смеси досады, тревоги и вины. Рейвенкловский болван, проследив за своей пассией, обернулся и в его взгляде мелькнуло узнавание. Он знал, кто перед ним. Знал, что Амикус Кэрроу — не просто слизеринец из уважаемой семьи, входящей в список священных двадцати восьми, а человек, которого редко рисковали проверять на прочность даже гриффиндорцы. Но Ноа не отступил, продолжая довольно скалиться. Такой поступок мог быть достойным уважения, если бы не был таким глупым.

[indent] Кэрроу подошел к ухажеру сестры вплотную — так, что между ними осталось не больше фута, — и, не глядя на Лекто, когда она шагнула к нему, одним привычным жестом отодвинул ее в сторону. Не грубо — он никогда не был с близняшкой груб, — но так, чтобы она поняла: этот разговор ее не касается и лезть не нужно. Она что-то сказала — кажется, его имя, — но он не ответил. Все его внимание было сосредоточено на парне в синей с серебром форме, что имел наглость смотреть на него, не тушуясь.

[indent] - Эй, полегче, - выдал ценный экземпляр чужой факультетской сборной, напрасно переживая за Алекто.

[indent] — Ты же у нас вроде умный, — произнес Амикус с обманчиво добродушной интонацией. — Судя по форме, так точно. Не думаешь, что сейчас самое время унести ноги?

[indent] Ноа — это имя отпечаталось на подкорке, — не двинулся с места. Выражение его лица, раскрасневшегося после тренировки и флирта, медленно менялось, сбрасывая расслабленность, как змея сбрасывает старую кожу. Он перевел взгляд с Алекто на Амикуса и обратно, по всей видимости, что-то просчитывая. Так на памяти Мика смотрели люди, привыкшие оценивать риски и принимать решения за долю секунды: на поле, в воздухе, когда бладжер летит в голову, а уворачиваться поздно. Но здесь не было поля. И бладжеров не было. Был только Амикус, его сестра и тишина, в которой отчетливо прозвучало следующее:

[indent] — А то что?

[indent] Вопрос повис в воздухе всего на долю секунды, которая потребовалась Амикусу, чтобы замахнуться. Боковым зрением он заметил, как Алекто дернулась вперед: слишком медленно, она никогда не успевала его остановить. С ее губ что-то сорвалось: то ли его имя, то ли «не надо», но было уже поздно. Кулак Амикуса врезался в переносицу рейвенкловца с той точностью и скоростью, которые не могла обеспечить магия. Раздался громкий отчетливый хруст — так ломается лед под ногами, так трескается перетянутая тетива, — и Ноа, не удержавшись на месте, отлетел назад, врезавшись спиной в каменную стену. Кровь брызнула на его форменную мантию, на пол, и в тусклом свете факелов казалась почти черной. Где-то на границе слышимости кто-то ахнул и под ноги рассыпались драгоценные экземпляры из библиотеки, за которые мадам Пинс могла бы убить, но Амикус не обратил на это внимания.

[indent] Он не дал противнику и секунды. Шагнул вперед без тени сомнений и, прежде чем Ноа успел отлепиться от стены или поднять руки для защиты, врезал тому кулаком в живот. Удар вышел тяжелым, под дых, туда, где диафрагма тут же сжалась в спазме, а легкие следом отказались принимать очередной вдох. Ноа сложился пополам, захрипел, хватая ртом воздух, а Амикус схватил его за волосы — жест выверенный, унизительный, — приложив лицом о собственное колено. Что-то приятно хрустнуло снова. Ноа рухнул на бок на каменные плиты, закрывая голову предплечьями.

[indent] — Я же предлагал тебе уйти по-хорошему, — спокойно произнес Амикус, стоя над парнем. Носком ботинка он перевернул рейвенкловца на спину — толкнул не сильно, просто чтобы видеть того получше, — и слегка склонил голову к плечу, разглядывая результат своей работы с тем выражением, с каким смотрел на разбитую чашку или сломанную игрушку. С досадой, не более того. Ноа кашлял кровью и пытался подняться, опираясь на локоть, а в его глазах — теперь уже заплывающих, но все еще ясных — не было ни мольбы, ни страха. Только злость и упрямство человека, который не привык проигрывать, но проиграл.

[indent] Амикус присел на корточки, заставив рейвенкловца отшатнуться, и добавил тихо, едва ли не интимно, как будто делился секретом, не предназначенным для посторонних ушей:

[indent] — Еще раз ты тронешь мою сестру — и больше нечем будет держаться за метлу. Поверь мне, я об этом позабочусь.

[indent] В коридоре воцарилась тишина — тяжелая, вязкая, пропитанная запахом крови и зимнего ветра, гуляющего средь голых каменных стен. Где-то за спиной тяжело и часто дышала Алекто. Убедившись, что Ноа спорить не собирается, Мик вытер костяшки пальцев о полу чужой яркой мантии, и только после этого поднялся. Повернувшись к сестре, он смерил ту долгим взглядом, прежде чем осмотрелся вокруг. Книги разлетелись повсюду, далеко ускользнув по каменной глади, и Амикусу пришлось потратить около минуты, чтобы собрать их в стопку, возвращать которую сестре он не собирался. Этого времени хватило, чтобы рейвенкловец успел подняться и скрыться с глаз долой.

[indent] - Вперед, - закончив с книгами, Кэрроу сказал Алекто всего одно слово, махнув головой в сторону коридора, ведущего в вестибюль, искренне надеясь, что у сестры хватит благоразумия его не злить.

[indent] Удар книгой по плечу не был сильным или болезненным, - Алекто никогда не умела драться всерьез, — но Амикусу показалось, что кто-то дал ему под дых. Прямо в солнечное сплетение под сердцем, пропустившим удар. Она замахнулась. На него. На того, кто всегда был рядом. На того, кто защитил ее. На того, для кого она была всем миром.

[indent] Кэрроу опешил, прижимая к груди стопку тяжелых фолиантов. За спиной гулял февральский ветер, задувавший в стрельчатые окна снежную крупу, но Амикус не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме одного: от того места на руке, по которому попало книгой, расползалось нечто куда более жгучее, чем любой синяк. Обида. Густая и вязкая, как растопленная на солнце лакрица, и такая же темная; она затапливала легкие, подступала к горлу, а Мик не знал, что с ней делать. Он к ней не привык. Разбитая правая кисть, которой он минуту назад впечатал рейвенкловца в стену, горела и пульсировала в такт сердцебиению; костяшки саднили так, словно о них потушили сигару, и Амикус знал: к завтрашнему утру рука распухнет, а он не сможет ни держать перо, ни застегнуть мантию, ни сжать кулак для нового удара, если таковой потребуется. Но сейчас даже эта боль — тупая, глубокая, расходящаяся от пальцев к запястью горячими волнами, — была благословением, потому что хоть что-то сегодня осталось таким, как и должно быть. В отличие от сестры, что стояла напротив и смотрела на него как на чужака.

[indent] — Я сошел с ума? — Глухо переспросил Кэрроу, вбивая очередной гвоздь в крышку гроба под названием «детство». Тишина, повисшая в коридоре после звенящего, полного негодования вопроса Лекто, качнулась и отступила, как отступает вода перед цунами, обнажая океанское дно.

[indent] Книги в руках парня — древние экземпляры, пахнущие пылью и самим временем, — внезапно показались слизеринцу символом всего того, что медленно, исподволь разрушало мир близнецов на протяжении последних месяцев. Алекто сидела над ними часами. Со Снейпом. С чужим человеком. Она тратила на проклятые книги целые вечера — время, которое могла бы провести с братом и друзьями, в гостиной, у камина, — а после находила в расписании окошки, чтобы прятаться в проходе к рейвенкловской башне, в то время как ее зажимал какой-то еблан. А Амикус ждал ее. Ждал, как брошенный на привязи гиппогриф — с той же смесью преданности и неосознанного унижения, — и ничего не мог с этим сделать, потому что не ждать было невозможно, а требовать объяснений значило бы признать, что объяснения нужны. Что он ей не доверяет. Что считает недостаточно самостоятельной. Впрочем, это в любом случае было бы лучше, чем то, что в итоге произошло.

[indent] — Я спятил, - выдал Мик, борясь с все сильнее сжимающимся от волнения горлом. - У меня поехала крыша, и я кидаюсь на людей просто так, от скуки. И причин тому нет никаких. Вот, что ты думаешь? — Слова срывались с губ одно за другим, как камни в глубокий колодец, и каждое новое было тяжелее предыдущего. Пятикурсник чувствовал, как в жилах вскипает кровь, щеки краснеют, а голова начинает работать извращенно-рационально, выстраивая за секунды целые доказательные цепочки, одно звено за другим, пока они не смыкались в стальной, непробиваемый аргумент. Так бывало всегда, когда на кону стояло что-то по-настоящему важное. А сейчас на кону стояла Лекто. — Хорошо, давай по порядку. Давай, как ты любишь, — разложим все по полочкам. Снейп вернулся в гостиную один. Один, Лекто. Без тебя. А ты, вместо того чтобы дописывать свое хреново эссе, торчишь в коридоре с каким-то придурком, который тебя лапает. Ты же стоишь и улыбаешься, будто бы это допустимо. Будто бы так и надо. Будто бы ты всю жизнь ждала, когда он наконец оценит твою задницу.

[indent] Кэрроу перевел дыхание — воздух вырывался с присвистом, совсем как у отца в минуты особенно сильного гнева, и от этого сходства, унаследованного вместе с формой скул и разрезом глаз, парню стало еще паршивее. Разбитая кисть запульсировала сильнее, напоминая о себе, и Амикус одним резким движением перехватил книги поудобнее, перенося вес ноши по большей части на левую руку. Непонимание, коим светились сестринские глаза, слизеринца пугало, как и отторжение, натягивающее близнецовую связь до разрывов.

[indent] — Ты думаешь, ему нужны твои чувства? — Парень позволил себе усмехнуться, но усмешка вышла кривой, неживой, как трещина на фарфоровой маске, что вот-вот осыплется к ногам. — Ему плевать на тебя, Лекто. Плевать с верхушки астрономической башни. Ему нужно только одно – то, что у тебя под юбкой. И он бы свое получил. Может, не сегодня. И даже не через неделю. Но получил бы. А потом похвастался бы всей своей блядской команде, что трахнул слизеринскую принцессу. Что трахнул Кэрроу. Мою сестру. — Последнюю фразу шатен выплюнул как ругательство. Та упала в тишину, точно капля кислоты на пергамент: прожигая, шипя, оставляя необратимый след. — Знаешь, что было бы после? Он бы забыл о тебе. Потому что до тебя у него было не меньше десятка таких же наивных, влюбленных дурочек, а будет еще больше.

[indent] Кэрроу замолчал. Он стоял напротив сестры — высокий, широкоплечий, с разбитой, начинающей опухать рукой и стопкой книг, прижатых к груди, как щит, как последняя линия обороны, — и чувствовал себя так, как не ощущал в присутствии сестры никогда. Чужаком.

[indent] — Ты больше никуда не пойдешь одна, — отрезал парень, глядя в такие похожие на его собственные глаза. Он не спрашивал, а указывал, будучи искренне убежденным в правильности собственных решений. В конце концов, Лекто было всего шестнадцать. Перед Миком стояла невинная, маленькая девочка, думающая, что все парни в Хогвартсе будут носить ее на руках, ценить ее чувства и целовать в макушку, как поступал с ней ее брат. Только вот Амикус точно знал, что парням нужно далеко не это. Знал по себе. Он себя не романтизировал. Потому и не мог допустить, чтобы с его сестрой хоть кто-то поступил подобным образом. С его близнецом. Вторым сердцем. — Вообще. Ни в библиотеку. Ни в Большой зал. Ни на лекции. – Он сделал шаг по направлению к ней, нависая сверху. – Ты врешь мне. Позволяешь каким-то ублюдкам лапать тебя в безлюдных коридорах. Еще и лупишь меня книгой. Похоже на то, что это ты сошла с ума. И пока ты не придешь в норму, я буду рядом. Хочешь ты того или нет, - Кэрроу понизил голос, приближая свое лицо к ее. - Ты поняла меня, Алекто?

[indent] Выделив ее полное имя, что Мик делал довольно редко, он замолчал, вглядываясь в сестру с той настойчивостью, которая требовала ответа. И в то же время ответ парню не был нужен. Амикус уже все решил. Алекто могла его ненавидеть, могла кричать, могла драться или делать что-то еще: ничего бы не изменилось. И в то же время этот вечер поменял вообще все. Кэрроу было больно. Он чувствовал себя преданным. Одиноким. Таким одиноким, как никогда в жизни. А все потому, что рядом с ним всегда была она. Алекто. Та, что родилась на 12 минут позже, и, казалось, это было и останется главной несправедливостью в жизни. Но потом появилась школа. А теперь еще и какой-то Ноа. Мик не собирался с этим мириться.

[indent] - Учти, если я еще хоть раз увижу его рядом с тобой, он не отделается сломанным носом. Я не шучу. Ты меня знаешь. Забудь про него, - Амикус выпрямился, отстраняясь от девчонки, а после мотнул головой в сторону прохода, ведущего в родные пенаты. – Тебе было сказано идти вперед. Я не собираюсь с тобой спорить.

[indent] Амикус не до конца осознал, в какой именно момент мир покачнулся и перестал быть тем местом, где действовали привычные законы — его законы, — но почувствовал это изменение всем телом, каждой клеткой, каждым нервным окончанием, настроенным на сестру, как самый чувствительный сейсмограф слышит даже самые незначительные колебания земной коры. Только что он стоял, раздавленный собственной яростью и обидой, глухой к чему бы то ни было, кроме звенящей в ушах пустоты, — а в следующее мгновение каменный пол ушел у него из-под ног, хотя парень оставался на том же самом месте, у стены, сжимая в руках проклятые библиотечные книги, от которых теперь за версту несло его виной. Алекто перегнулась через перила слишком сильно — так сильно, как не позволяла себе никогда, даже в детстве, когда они играли в саду и лазали по деревьям с той бесшабашной уверенностью, какая бывает только у детей, не знающих, что мир вообще-то умеет делать больно. Зеленая шелковая лента, еще секунду назад державшая тяжелые волосы, соскользнула в темноту лестничного пролета — бесшумно, торжественно и медленно, как соскальзывает в воде с пальцев обручальное кольцо, — Амикус проследил за ее падением взглядом, испытывая столь сложную гамму чувств, что не смог бы ее описать даже если бы захотел: в нем смешались ужас, неверие и то леденящее чувство, что непременно возникает, когда видишь, как рушится абсолютно все, что имело для тебя значение, но стоишь слишком далеко и буквально ничего не можешь сделать.

[indent] Кэрроу не понял, как преодолел несколько футов. Все произошло слишком стремительно. Тело действовало на чистых инстинктах — быстрее, чем работала голова, быстрее, чем парень вообще считал себя способным двигаться, — а книги, те самые тяжелые фолианты, которые он только что прижимал к груди как щит, разлетелись в стороны с глухим стуком, прокатившись по каменным плитам и рассыпавшись веером пожелтевших страниц. Всепоглощающий страх накрыл Амикуса с головой, как накрывает волной неосторожного пловца, подошедшего слишком близко к скалам. Пальцы парня сомкнулись на предплечье сестры — тонком, холодном, беззащитном, — и он с силой дернул ее на себя, будто бы пытался вытащить из-под колес экипажа, запряженного адскими гончими.

[indent] Алекто впечаталась в грудь брата с коротким, сдавленным вскриком, а Амикус прижал ее к себе. Крепко. Так крепко, что разбитая правая кисть, горевшая огнем, взорвалась новой вспышкой боли, но парень не обратил на это ни малейшего внимания, потому что боль была правильной, понятной, поддающейся контролю, в отличие от того, что творилось внутри, — в отличие от образа сестры, перегнувшейся через перила и готовой нырнуть в темноту вслед за дурацкой лентой, вслед за собственным отчаянием. Мик зарылся носом в ее волосы — в знакомые до последней пряди темные кудри, пахнущие розами и жасмином, совсем как в детстве, — и зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали белые всполохи. Он чувствовал, как часто и рвано бьется родное сердце, как напряжены девичьи плечи, и сжал ее крепче, будто бы желал слиться воедино, стать ее второй кожей, ее щитом, ее воздухом, всем тем, чего ей не хватало для того, чтобы просто быть счастливой.

[indent] — Тише, — выдохнул парень и голос дрогнул, прозвучав совсем не так, как минуту назад. Никакой стали. Никакого льда. Никакой ярости. Был только страх — голый, неприкрытый, животный. Ладонь Амикуса легла на затылок сестры, прижимая ее голову к своему плечу, и он снова повторил это слово — тише, — будто заклинание, способное удержать на краю их обоих. Он поцеловал ее макушку, слегка покачиваясь из стороны в сторону в успокаивающем, баюкающем жесте, и слушал, как постепенно, удар за ударом, ее дыхание выравнивается, а сердце перестает колотиться о ребра, словно пойманная птица.

[indent] Ветер все так же гулял по коридору, подвывая в тупиках, как разбушевавшийся призрак. В голове Амикуса не было мыслей ни о ветре, ни о холоде, ни о библиотечных книгах, разбросанных по полу, ни о разбитых костяшках, что саднили все сильнее. Все, что он понимал: Алекто здесь, в его руках, живая и невредимая, а еще то, что если бы он опоздал хотя бы на секунду — всего на одну гребаную секунду, — то мир, каким Кэрроу его знал, перестал бы существовать. От этого внутри все сжималось в тугой, холодный узел, который не распутать ни словами, ни объятиями. Помочь могло только время, способное, как известно, залечить любые раны. Сейчас мальчишка был способен только прижимать сестру к себе, упиваться ее едва не ускользнувшей в пропасть близостью, и повторять тихое, монотонное «тише», будучи не в силах позволить миру и кому-либо еще встать между ними.

[indent] Мик не смог бы сказать, сколько простоял на площадке, прижимая Лекто к себе. Он слегка отстранился только тогда, когда часы, огромным маятником рассекавшие пространство часовой башни в другой части замка, обозначили наступление нового часа. Отстранился, чтобы заглянуть в ее глаза, чтобы взять ее лицо в ладони. Большие пальцы легли на скулы сестры — туда, где девичья кожа была почти прозрачной и под ней угадывался тонкий, голубоватый рисунок вен. Коснувшись губами лба Лекто, Амикус почувствовал, какая она холодная. Будто бы от пережитого потрясения вся кровь отлила от лица, оставив только бледность и крупную дрожь, что не унять никаким теплом.

[indent] Кэрроу слегка подался вперед, прислоняясь лбом ко лбу сестры. Носы близнецов почти соприкоснулись, дыхание смешалось в крошечном пространстве между губами, а молчаливый жест скрыл в себе кое-что гораздо большее, чем любые слова, которые Амикус мог бы произнести. И все же он не мог молчать:

[indent] — Никогда, — хрипло прошептал он. — Слышишь меня? Никогда больше так не делай.

[indent] Парень не был более способен на крик. Не был способен и на приказы. И на твердые интонации. На угрозы. Только на граничащую с мольбой настойчивость, какая бывает у людей, которые вдруг осознали, что весь их мир только что висел на волоске и лишь чудом не разбился вдребезги. Пальцы на щеках Алекто чуть сжались — ровно настолько, чтобы она не могла отвести взгляд, не могла спрятаться, не могла сделать вид, что ничего не случилось, — и Амикус, глядя в ее глаза с расстояния, которое не оставляло места для лжи, прошептал снова, тише, но оттого еще весомее:

[indent] — Никогда. Я не… - Он не договорил «не переживу, если с тобой что-то случится». Просто не смог. Только лишь вжался в ее лоб своим сильнее и зажмурился.

[indent] Кэрроу больше не думал о ссоре. Та осталась за эфемерной гранью, отделявшей жизнь «до» от жизни «после». Потому что все это было неважно. Мелко. Ничтожно. По сравнению с тем, что он почувствовал, когда сестра покачнулась над перилами. В тот самый миг Амикус Кэрроу, шестнадцати лет от роду, задира, драчун и главная головная боль своего факультета, впервые за долгое время испытал настоящий, животный, парализующий страх. Холодный и острый, как осколок стекла, впившийся в плоть, который не вытащить как ни пытайся. Он не раскаивался ни в чем. Не чувствовал ни капли вины за сломанный нос и разбитое лицо рейвенкловца — этот придурок получил ровно то, что заслужил, и, пожалуй, отделался даже слишком легко. Но образ сестры, едва не расставшейся с жизнью, впечатавшийся в память, как клеймо, рвал изнутри на мелкие клочки и заставлял прижимать Лекто к себе так, будто она все еще могла исчезнуть, раствориться, уйти в темноту вслед за дурацким аксессуаром.

[indent] Мик вновь ее обнял, мазнув губами по виску. В коридоре было тихо — только ветер гудел за стрельчатыми окнами, и где-то далеко, внизу, хлопнула дверь, — но Амикус не слышал этих звуков. Весь мир сжался до размеров их с сестрой маленького, интимного пространства. И в пространстве этом не было места ни ярости, ни обиде, ни ревности. Все поглотило безмолвное, всепоглощающее осознание того, что они – Амикус и Алекто - до сих пор вместе. Этот факт был единственным, что имело значение.

[indent] Дрожь в плечах Алекто отдавалась в его ладонях, пока Амикус стоял рядом, будучи не в силах ни поднять сестру, ни опуститься к ней. Слова застряли где-то между грудной клеткой и горлом — он чувствовал их, тяжелые, колючие, как комок непрожеванной пищи, от которого невозможно избавиться, пока не зайдешься в надрывном кашле. Гладкий каменный пол под ногами темнел от капель: слезы Лекто падали на шершавую поверхность одна за другой, и Мик вдруг поймал себя на мысли, что считает их. Три. Пять. Восемь. Счет сбился, когда сестра громко всхлипнула, а звук, отразившись от вековых стен, резанул где-то под ребрами — тупо, глубоко, как старая рана, которой не суждено было зажить до конца.

[indent] Кэрроу не мог на это смотреть. Но не знал и что делать. Опустившись на корточки, парень уперся локтями в собственные колени, свесив кисти между ними. Разбитая рука с новой силой запульсировала болью, а пальцы плохо гнулись, когда Амикус попытался сжать ладонь в кулак. Его не беспокоила боль – он разбивал костяшки не впервые, - но беспокоила Лекто, расплакавшаяся так сильно, будто бы это была и не она вовсе. Видеть ее такой было больно, и боль эта не шла ни в какое сравнение с физической. Последняя всегда проходила, когда причины возникновения приказывали долго жить. А боль в сердце могла терзать днями, месяцами, годами. Амикус чувствовал боль сестры, как свою собственную: та сжала грудную клетку в стальные тиски; встала комом в горле, заставив сглотнуть вязкую слюну, в попытке протолкнуть спазм глубже.

[indent] - Посмотри на меня, - негромко проговорил Мик, ожидая, что сестра подчинится, но та не подняла головы, и тогда он добавил тише, - ну пожалуйста, Лекто.

[indent] Когда взгляд влажных, покрасневших глаз встретился с его собственным, Амикус шумно выдохнул, будто бы до того умудрился задержать дыхание так надолго, что легкие начали гореть, а в голове встал туман от недостатка кислорода. Облекать собственные чувства в слова или объяснять высеры, произошедшие в пылу ссор, подросток ненавидел всей душой и считал самым дерьмовым занятием на свете. Драться — пожалуйста. Шутить — всегда готов. Отбрить кого угодно острой фразой — без проблем. Но объяснять то, что творится внутри, было сродни попытке ухватить голыми руками угря: и скользко, и бессмысленно, и выглядишь при этом как идиот. И все же он обязан был попытаться. Потому что Лекто сидела прямо на полу — его Лекто, которая никогда не устраивала сцен, — и размазывала слезы по щекам, вздрагивая всем телом. Кэрроу готов был выставить себя идиотом перед кем угодно, если бы это позволило исправить превратность толкования его слов.

[indent] — То, что я сказал — про них, про всех парней, — он мотнул головой куда-то в сторону, где совсем недавно стоял Ноа, и на скулах заходили желваки, — это не про тебя, слышишь? — Пальцы здоровой руки сжались в кулак, и Амикус уставился на них, потому что смотреть на сестру было все равно что стоять над пропастью. Он понимал, как жалко звучит его оправдание. Понимал и не знал, как объяснить девушке, только что услышавшей от самого близкого человека вещи, способные подорвать любую уверенность в себе, что весь яд должен был быть предназначен не ей, а тому размытому силуэту, что ее близнец видел за ее спиной. Даже не конкретному Ноа с его дурацкой улыбкой, а собирательному образу любого, кто посмел бы подойти к его сестре ближе, чем на расстояние вытянутой руки. — Я… говорил про таких, как... про таких, как я. Про любого мудака в этой школе, - он вновь вскинул голову, восстанавливая зрительный контакт.

[indent] Кэрроу замолчал, подбирая слова, и тишина в коридоре показалась осязаемой — густой, вязкой, пропитанной запахом февральского снега и крови, подсыхающей неподалеку. В висках стучало, а сердечный ритм перебивал и тишину, и слова, но Амикус почти не замечал этого. Все его внимание было сосредоточено на Алекто: на ее заплаканном лице, на дрожащих губах, на руках, которыми она обняла сама себя.

[indent] — Я знаю о чем говорю, потому что я такой же, — повторил он снова, будто бы пытаясь в этом расписаться.

[indent] Признаваться в чем-то собственным рукам было просто, а под взглядом сестры внутри что-то дрогнуло, стало некомфортно, будто бы Кэрроу снимал одежду слой за слоем, стоя в центральном проходе Большого зала, и не мог остановиться, взять себя в руки. Он не сказал бы подобного никому, кроме сестры, которая должна была понять и принять то, как устроен этот мир. Амикус сместил центр тяжести из-за начавших ныть и затекать мышц, но подниматься не стал и упрямо продолжил, потому что начатое следовало довести до конца:

[indent] — А еще я знаю, что думают парни, Лекто. Знаю, что о тебе говорят, когда меня нет рядом или когда думают, что я сплю. Знаю, как перебирают имена девчонок, как перемывают им кости, как хвастаются тем, чего не было, и планируют то, что никогда не случится. Иногда это даже звучит смешно. Иногда — нет. И твое имя упоминается не реже прочих.

[indent] Последние слова дались труднее всего. Амикус на секунду прикрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло воспоминание: гостиная, поздний вечер, он лежал на диване, смежив веки, и слушал, как Мальсибер с Эйвери вполголоса обсуждали девчонок с их курса. Парни делали это время от времени, и Мик тоже частенько принимал участие. Имя Алекто прозвучало тогда не раз. Как и ее описательный образ, не натягивающийся на то, как Амикус привык видеть свою сестру. Он ничего друзьям тогда не сказал. Но все запомнил. И сделал выводы. А теперь выкладывал те перед близняшкой, как выкладывают карты на стол — без утайки, без прикрас, как есть.

[indent] - Ты не замечаешь, как на тебя смотрят. Ты вообще многого не замечаешь, - он тяжело вздохнул и потер переносицу пальцами, - потому что у тебя в голове учеба, исследования, письма родителям, подруги, я… и еще сотни вещей, которые ты считаешь важными. А я все вижу. – Мик невесело усмехнулся. – Потому что я сам, - он прислонил ладонь к центру груди, глядя в родные глаза, - сам делаю все то же самое. Так же смотрю, так же обсуждаю. Разница лишь в том, что не тебя. Ты – моя сестра, мое все, - парень умолк, переводя дух. Говорить о таких вещах оказалось куда сложнее, чем он мог себе представить. – Я знаю, что происходит в голове у твоих ухажеров, потому что я тоже парень. Мы все такие. Все парни в этой школе, кроме, может быть, пары совсем уж безнадежных ботаников, что в будущем женятся на своих учебниках. Все остальные думают не головой. Не той головой, Лекто, - слизеринец постучал пальцем по своему виску, слегка наклонив голову к плечу. - И это не делает нас чудовищами. Мы просто…

[indent] Амикус вновь выдохнул и замолчал, чувствуя, что запас слов медленно, но верно иссякает, а запас этот от природы у Кэрроу и так был не слишком-то обширным.

[indent] — Это не с тобой что-то не так. Услышь меня. Ты красивая. Умная. Ты Кэрроу, Мерлин тебя раздери. Мой близнец. И если ты думаешь, что я позволю какому-то придурку перед дружками смаковать подробности того, как он тебя лапал или трахал, в то время как я ничего не знал и, вообще, тебя не защитил, то ты очень плохо меня знаешь, Алекто.

[indent] Амикус выложил все, что мог, — больше даже, чем сам от себя ожидал, — и теперь внутри было пусто и сухо, как в пустыне, по которой катится высохший куст перекати поле. Он протянул руку к лицу сестры и заправил густую прядь темных волос ей за ухо, проводя большим пальцем по ее щеке, будто бы пытался стереть неровные красные пятна на нежной, светлой коже.

[indent] - Ты просто дышишь, поправляешь волосы, ходишь, улыбаешься, а они хотят тебя, - едва слышно проговорил Кэрроу. Рука дрогнула, и парень поспешил ее опустить, но не убрал, а протянул Алекто, предлагая взяться. – Давай поднимемся. Пол холодный.

Отредактировано Amycus Carrow (2026-05-09 17:23:21)

[indent] Амикус смотрел на сестру и чувствовал, как медленно, неохотно отпускает тугой, колючий узел, что скрутился под ребрами где-то между моментом, когда он впечатал рейвенкловца в стену, и тем мгновением, когда Лекто покачнулась над перилами. Алекто поднялась, приняв руку брата, оправила юбку привычным жестом, размазала по губам остатки блеска, провела пальцами под глазами — и вот она уже снова была той самой Алекто Кэрроу, безупречной и собранной, за которой следили взглядами в коридорах все кому не лень. Она заговорила о девчонках, что смотрят на Амикуса, о желании сжечь их дотла, о его покалеченной руке, а Кэрроу, слушая неровный, срывающийся после слез голос сестры, вдруг осознал, что был прав. Абсолютно во всем. С самого начала.

[indent] Потому что, если бы это было не так, Лекто не стояла бы сейчас перед ним такая спокойная, а продолжала бы рыдать на каменном полу, обвиняя брата во всех смертных грехах. Если бы он не был прав, она бы не коснулась щекой его разбитой руки, тем самым дав понять, что все в порядке, что буря миновала, что они снова на одной стороне. Если бы он не был прав, Ноа до сих пор был бы здесь, скалясь своей дурацкой улыбкой, и лапал бы ее, а Лекто улыбалась бы ему в ответ, не понимая, что этот придурок давным-давно мысленно раздел ее догола. Но Ноа здесь не было. Он уполз в свой высокобашенный курятник зализывать раны и, если у него осталось хоть немного мозгов в проломленной башке, больше никогда не появится в поле зрения близнецов. Амикус выдохнул — медленно, шумно, с тем самым фамильным присвистом. Все шло по плану и можно было расслабиться. По плану, который парень не продумывал заранее, но тот всегда каким-то образом оказывался единственно правильным и возможным вариантом развития событий.

[indent] Поднявшись, слизеринец машинально отряхнул колени от вездесущей каменной пыли, что, кажется, въелась в сами стены Хогвартса за сотни лет и теперь стремилась налипнуть на одежду каждого, кто имел неосторожность здесь задержаться. Разбитая кисть саднила, пальцы опухали прямо на глазах, но Амикус лишь пару раз сжал и разжал кулак, проверяя, все ли кости на своих местах и не понадобится ли все-таки визит к Помфри. Кости, кажется, были целы — во всяком случае, двигались они пусть и с болью, но без того мерзкого, ни с чем не сравнимого хруста, который означал перелом, — а значит, заживет. Стремясь побыстрее отсюда убраться, пока не прибежали профессоры или завхоз, Кэрроу принялся собирать разбросанные по полу книги. Тяжелые фолианты в потрескавшихся кожаных переплетах выглядели так себе. Один из томов раскрылся при падении, страницы его смялись и пошли волнами, и Амикус, захлопывая его, на секунду задержал взгляд на названии — что-то про редкие яды и их антидоты, — прежде чем водрузить поверх остальных. Пинс будет в ярости. Впрочем, плевать. Переживала же она и более страшные вещи, чем пара помятых страниц, а если устроит скандал, тогда я придумаю, что с этим делать.

[indent] — Дотащим, — повторил Мик за сестрой, выпрямляясь со стопкой книг в руках и слегка морщась, когда вес фолиантов пришелся на правую ладонь. После чего подошел к близняшке и забрал у нее экземпляры, которые она успела поднять. Он вел себя так, будто бы за последние полчаса не случилось ровным счетом ничего из ряда вон выходящего: ни драки, ни едва не случившегося падения, ни истерики на каменном полу, ни разговора, вывернувшего обоих наизнанку. Вел себя так, как считал правильным. Как считал нужным. Близнецы сказали друг другу все, что требовалось, и теперь следовало двигаться дальше, не застревая в моменте дольше, чем требовали обстоятельства. Алекто упомянула мазь и бинты, и Амикус почувствовал знакомое, уютное тепло, разлившееся от солнечного сплетения по всей грудной клетке — тепло от осознания, что сестра снова о нем заботится, — но качнул головой. Не то чтобы он был против ее помощи. Просто не хотел, чтобы Лекто возилась с ним, как с ребенком, когда сама только что пережила серьезное потрясение. И потом, рука действительно была ерундой. Он разбивал костяшки и раньше: куда сильнее, чем сейчас, и ничего, зажило, даже шрамов не осталось.

[indent] — О руке не беспокойся, — добавил он, — не в первый раз. — Мик бросил на сестру короткий оценивающий взгляд, в котором не было ни осуждения, ни прежней ярости, ни даже той отчаянной, животной паники, что душила его несколькими минутами ранее. Только спокойная уверенность человека, который точно знает: все правильно. Все так, как должно быть. И плевать, что думают остальные — хоть рейвенкловские загонщики со сломанными носами, хоть профессора, хоть сама Алекто, которая, вероятно, все еще злится где-то глубоко в душе. Это было неважно. Важно было то, что она здесь, рядом, живая и невредимая, и больше никакой идиот не посмеет приблизиться к ней на расстояние вытянутой руки без ведома Амикуса.

[indent] Он перехватил книги поудобнее, перенеся почти весь вес на левую руку, и двинулся в сторону гостиной. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, смешиваясь с завыванием февральского ветра за стрельчатыми окнами. За спиной мягко стучали каблуки Алекто — она шла следом, и звук ее походки, знакомый до последнего оттенка, успокаивал лучше целебных зелий. Завтра будет новый день. Завтра будут занятия, домашние задания, обед в Большом зале, вечерние посиделки у камина в гостиной, где они снова займут свой диван — Алекто с пергаментами и учебниками, Амикус с неизменной палочкой, крутящейся в пальцах. Все будет так же, как вчера, и позавчера, и месяц назад, и год. Кроме одного немаловажного факта. Отныне каждый, кто посмотрит на Алекто Кэрроу дольше положенного, вспомнит окровавленное лицо Ноа, выползающего из коридора, и дважды подумает, прежде чем подойти. Потому что ее брат об этом позаботился. И позаботится снова, если потребуется. Столько раз, сколько будет нужно.