Утренняя прохлада растворялась в стремящихся к полудню жарких солнечных объятиях небесного огненного шара, грозящего очередным жарким днем. Окно в спальне Алекто было открыто нараспашку. В него настоятельно и плотно проникал запах цветущей буддлеи, из раскидистой клумбы прямо под ее комнатой. Насыщенный, почти карамельный в смеси с чем-то ванильно медовым, он с легкостью переплетался с прохладным и чистым запахом лаванды, стоявшей в тонкой вазочке на прикроватном столике с той стороны, где еще несколько часов назад крепко спал Амикус.

Стучали о карниз большие деревянные кольца, на которых крепился тюль. К первому завтраку она решила не спускаться, позволив себе поваляться чуть подольше, пока ее ворчащий брат уходил, возмущаясь в очередной раз на то, что шторы у нее слишком светлые, и для лета это самое настоящее наказание, почему нельзя спать, как человек. Алекто, не вылезая из своего объемного, но легкого одеяла, высунула ногу и подопнула братца для ускорения, тот перехватил ее щиколотку и вонзил зубы в икру. Раздался визг, затем дружный хохот. Утро начиналось очень славно, даже несмотря на то, что август подбирался к своему излому. Это неизбежно приближало их к очередному учебному году в Хогвартсе, так и не ставшему для близнецов Кэрроу чем-то светлым, приятным и монолитно-прекрасным. Эдакая трудовая повинность, которую нужно было отбыть, и желательно поскорее, чтоб больше никогда туда не возвращаться.

Потянувшись по-кошачьи в кровати, позволив шелковой сорочке на тонких лямках с аккуратными бусинами задраться чуть ли не до пояса, Алекто повалялась еще минут десять, а после, прислушавшись к тишине за дверью комнаты, уселась среди множества разбросанных по постели подушек, скрестив ноги по-турецки, достала из тумбочки со своей стороны свой дневник и тонкий, остро заточенный карандаш, которым любила писать куда как больше, нежели перьями. Погладив осторожно золоченый обрез бумаги, ведьма почувствовала тепло и открыла дневник на последней из исписанных страниц. Тот с шелестом распахнулся, потеплел на мгновение, а после всем своим видом будто бы продемонстрировал готовность принимать очередные размышления своей хозяйки.
Зашуршал аккуратно грифель по вощеным страницам. Почерк Алекто заметно изменился с детских пор. Разумеется, он стал аккуратнее, понятнее, изящнее, но неизменной оставалась детская округлость некоторых букв, исправлять которую она даже не стремилась, оставляя ее будто бы своим фирменным почерком. Мама, видя, как дочь подписывает открытки, морщила нос и говорила что-то вроде “можно сделать нажим чуть сильнее, крючок острее”. Так что, фирменный почерк сформировался еще и назло.

Правило записывать в дневник даже самые незначительные детали появилось почти сразу. Для чего? Ответа на вопрос не было поначалу, а потом ведьма сообразила, что если записывать только то, что тебя эмоционально истощает и требует немедленного выброса, то рано или поздно эта зачарованная книжка превратится в черную дыру чувств, генерирующую исключительный негатив. Поэтому перемежала, добавляя немного красок или пару засушенных цветов. Сегодняшнее утро останется светлой закладкой. Она видела во сне что-то приятное и доброе, не запомнила, но проснулась в прекрасном настроении, обнаружила, что брат уже не спит, но никуда не торопится убежать от нее, лаванда не спешила осыпаться, а потому одно ее соцветие отправится между страниц дневника, сохраняя свой неповторимый запах этого дня.
В животе призывно заурчало, напоминая, что можно было уже задуматься о чем-то похожем на ланч. Пририсовав у последнего предложения о сегодняшнем утре собственную ногу со следами укуса братских зубов, девушка смешливо хмыкнула, вылезла из кровати и направилась в сторону ванной комнаты, бросая дневник в кровать и искренне рассчитывая, что тот захлопнется сам.
Стукнула дверь в ванную, сквозняком снова рвануло штору у окна, зашумела вода, разметались листы дневника, брошенного в кровать, но тяжести корешка не хватило, чтоб зачарованная книжица закрылась так, как планировала хозяйка, а лишь смахнула множество листов, открывая один из десятков, заложенный лентой от коробки ванильного печенья.

26 августа 1972 года.
Вечера субботы, как мне всегда казалось, были придуманы для того, чтоб люди проводили время с друзьями и семьей, отдыхали за прошедшую неделю, делились новостями и хорошим настроением. Тем более, что уже на следующей неделе надо было ехать в Хогвартс.
Все необходимое уже было куплено, а мама с ее скрупулезностью еще продолжала подбирать рубашки и свитера помимо форменных, для того, чтобы мы выглядели, как херувимы с открытки, как заявила одна из ее приятельниц на пятничном чаепитии. Слово херувим очень странное, похоже на бестолковое ругательство. Поэтому я трижды повторила его в своей голове, чтобы не хихикать в следующий раз, когда его кто-то упомянет.
Закончились мои пыточные три часа игры на клавесине, во время которых мама тщательно следила за осанкой и выражением моего лица, а старенький учитель за постановкой пальцев над клавишами. Казалось, что никому из них и дела не было до того, что именно я играю, Главное, как это все выглядело со стороны. Бант на голове сползал безжалостно, дергая за одну несчастную волосину, как я удержалась и не выбросила его, сама не знаю. Но мама осталась довольна, пригласила учителя на чай, а мне было позволено пойти немного погулять. Я летела вверх по лестнице, перескакивая через две ступени, благополучно растянувшись на ковре у двери Амикуса. Он не открывал, а потом и вовсе оказалось, что его не было в комнате. Значит, у меня, но нет, и в моей спальне он не ждал. Пальцы саднило от тугих клавиш бестолкового клавесина.
Кому вообще нужен этот инструмент, когда на нем уже почти никто не играет. Традиции. Ценности. Культура, как говорил учитель, задирая в воздух свой узловатый палец. Бант я поправила потуже, раз предстояло вернуться к маме.
На мой вопрос о том, где Амикус, она лишь закатила глаза с легким страданием, что ее интереснейшая беседа была нарушена. Пришлось виновато улыбаться, извиняться, приседать в самом изящном книксене, на который я только была способна, и все это для того, чтобы узнать, папа забрал брата, и они куда-то отправились через камин. Вот так. Без меня.
Остаток вечера я провела на качелях, просто сидела и ковыряла ногой в лаковой туфельке пыльную землю. Плакать не хотелось, но было так обидно, что когда пришло время спать, я заперла дверь в свою комнату, и уже тогда повыла от души, ощущая себя максимально ненужной и брошенной. Половину кровати, на которой обычно спал Амикус, я завалила игрушками, чтоб даже намека на него не осталось сегодня.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-05-13 21:55:25)

Когда Алекто подолгу лежала в ванной, иногда она брала дневник с собой. В такие моменты, казалось, можно было вспомнить то, что было давно забыто, зафиксировать, переосмыслить, пока лопались зачарованные мыльные пузыри, распространяя вокруг себя ароматы розы и ветивера, въедавшиеся во влажные полотенца, остававшиеся на густых волнистых волосах ведьмы, растекающиеся по влажной коже, покрывавшейся мелкими мурашками, стоило ей самой иногда перечитать то, что было написано прежде. Разве может человек хранить все это на сердце? Какое сердце выдержит.

Иногда, не совладав с эмоциями, Алекто роняла дневник в пенную воду, доставала его, ругаясь на чем свет стоит, усаживалась посреди ванной комнаты на небольшой мягкий коврик, заплетая ноги, и долго сушила каждую пострадавшую страничку. И если текст удавалось спасти, то какие-то отдельные вкладыши страдали безвозвратно, но расставаться с ними хозяйка зачарованной тетрадки не могла все равно.

Так между страницами, посвященными июлю 1971 года лежала напрочь почерневшая от воды веточка розовой астильбы. От воды ее пушистые соцветия слиплись намертво, но Лекто так бережно высушила ее, что практически сохранила прежний вид. Цвет не смогла, да и смотрелся цветок, как двухмерный, а не объемный, но и на самой странице воды было столько, что точную дату было не разобрать. По всему развороту оставались круглые следы, рука, заполнявшая строчки, дрожала откровенно, смазывая порой какие-то отдельные слова, и любому, бросившему взгляд на эти странные каракули, стало  бы понятно. Автор не просто промочил свою книгу. Он ее заревел. Именно тут.

….июля 1971 года
Сегодня папа после обеда отправился в министерство, сказал маме, чтоб та не ждала его к ужину, подмигнул нам, поправил платок в кармашке пиджака и был таков, оставив после себя два леденца у меня на ладони да тепло привычного поцелуя в макушку, от которого хотелось жадно жмуриться. Оба леденца, конечно, достались Амикусу, который торчал где-то на заднем дворе, когда я его наконец-то нашла.
Мы с ним гоняли лягушек у воды, пытаясь поймать одну-единственную самую ловкую, она была очень яркая, салатовая, с фиолетовой полоской на спине, но никак не давалась нам в руки, пока я, наконец, не упав лицом в грязь прям перед ее мордой не заметила кого-то маленького, кто держал ее за лапки. Опешив, я даже не смогла сразу сообразить, что делать, как маленькое существо исчезло, и лягушка вместе с ним. Амикус, конечно, не поверил, что я видела настоящего анчутку, сколько бы я не пыталась ему рассказать, поэтому было решено помыться после прогулки, а мне еще и переодеться, а после отправиться к папе в кабинет, чтоб взять книгу о славянских нежитях и наглядно на картинке показать брату, что из себя представляет анчутка.

Сбоку на странице карандашом со всей тщательностью был изображен маленький злой мохнатый бесенок с лысой головой и без пяток.

Дождавшись, пока мама уйдет к себе, мы развалились на ворсистом ковре папиного кабинета и листали эту невероятную книгу, я хотела поскорее добраться до того чертенка, которого сегодня видела, но Амикус отказывался так спешить, в результате чего мы надорвали две страницы. Лешего и Полудницу, которую я всегда боялась больше всего. Теперь у нее была надорвана голова, от чего взгляд ее белых пустых глаз казался еще страшнее. За испорченную книгу вряд ли попало бы слишком сильно, а вот за то, что мы пробрались в кабинет без разрешения могло влететь знатно. Ничего не придумав лучше, мы продолжили листать, почитали еще немножко, а потом я поставила книгу на место так, как она и стояла, ну, или мне казалось, что так стояла. Амикус уверял, что папа ничего не заметит, и успокоенная его словами я сладко уснула до самого утра.

…..июля 1971 года.
Утром мама заявила, что мы с ней отправляемся после обеда на цветочную ярмарку, а Амикус остается дома с папой. Братец радостно вскрикнул, воспользовавшись моментом того, что не придется слоняться между дамочек, нюхающих цветочки и обсуждающих, какое удобрение лучше подходит гортензиям в это время года. Я страдала. На меня нацепили душное розовое платье ниже колена, гольфы в рюшки и КАПОР с широкими атласными лентами. Когда я, наконец, повернулась от зеркала в сторону матери, ликование на ее лице сменилось настороженностью.
Алекто, - сказала она мне. - Я прекрасно вижу, что ты рассержена и обижена, но я в тысячный раз прошу, прекрати делать этот убийственный взгляд. Даже мне от него не по себе.
А потом было несколько часов хождения между сотен ярких и ароматных прилавков. Мама выбрала новую мальву и ипомею для сада, а еще петунию и бегонию для главной веранды. Заметив мое утомившееся лицо, она разрешила мне выбрать цветочек для себя. Я выбрала пурпурно-фиолетовую вербену. Старенький волшебник, который паковал мне ее в деревянный горшочек рассказал, что они очень хорошо приживаются в рокариях. Они должны будут понравиться Грегори.
Мы вернулись к ужину, я переоделась. Но Амикуса за столом не было, а папа был молчалив и раздражен. Помалкивая, как обычно, я разделалась с ужином максимально быстро, а мама тусклым погрустневшим  голосом велела мне отправляться спать. Пререкаться я не стала, послушно умылась, переоделась и посидела немного в собственной кровати, прежде чем отправиться в спальню к Амикусу, чтоб поделиться с ним цветочной находкой сегодняшнего дня.
В его комнате было темно, а сам он не отзывался на мой зов, только лежал и шумно сопел посредине своей кровати. Только подойдя поближе, я поняла в чем было дело. Папа наказал его. Наказал так сильно, что Амикус, забывшись, видимо, тревожной дремотой, так и лежал на животе лицом между подушек. Со скоростью выпущенной из лука стрелы я намочила полотенце холодной водой, чтоб сделать ему хоть какой-то компресс, но стоило мне залезть к брату под одеяло, как он тут же обхватил меня руками, уткнулся мне в живот и задышал куда спокойнее. Я гладила его по волосам и целовала макушку. Так сидя и сама задремала.
С рассветом я аккуратно пробралась обратно к себе, взяла немного розовой воды, чтоб обработать ссадины, и свой дневник.
Сейчас и пишу, не в силах сдержать слезы, но не издавая ни единого звука, пока Амикус размеренно дышит, уткнувшись носом мне куда-то в середину бедра. Слезы текут на страницы дневника, оставляя на них непомерное чувство моей вины за то, что его наказали из-за моей глупости и любопытства, а он, наверняка, не сдал меня и мою глупую идею. Папа не имел никакого права так его наказывать, даже не разобравшись в ситуации. Это немыслимо жестоко. А мне нужно немедленно перестать рыдать, пока не проснулся Амикус, и не увидел меня в подобном виде.
Мой такой старший.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-05-14 22:58:52)

Некоторые страницы выглядели толще остальных, потому что закладки между ними были куда плотнее, чем ленточка или засушенный цветок. Так между парой из них лежала яркая красная тряпочка, явный обрезок от чего-то куда более значительного. По одному краю четко прослеживался вышитый белый узор, куда как больше подходящий так обожаемому самой Алекто славянскому ведовству, нежели магии, с которой они родились на кончиках пальцев. У нее ведь даже шкатулка со швейными принадлежностями появилась только благодаря этому увлечению. Всей семье давно было известно, руки Алекто Кэрроу прилажены только, чтоб кудрей накрутить или чашку разбить, вот и все рукоделие. Ан нет, увлеклась, занялась, и даже пару раз умудрялась зависнуть вечером с какой-то немудреной вышивкой, реагируя на хмыканье брата лишь закатыванием глаз и заверениями, что так разрабатывается мелкая моторика пальцев. Отец сиял, когда в очередной раз обнаруживал, как отчаянно дочь увлекается славянскими культурами и всячески этому способствовал. Так у нее появлялись новые занятные книги, которые было не достать в обычном магазине, переводы старинных монографий, чертежи и схемы различных обрядов. От волшебной палочки отказываться мисс Кэрроу, конечно, не собиралась, но в силу земли верила, как и в силу крови.

22 апреля 1973 года
Нам следовало остаться в школе на пасхальные каникулы. Никогда себе не прощу, что уговорила Амикуса вернуться домой, ссылаясь на то, что можно будет провести побольше времени вне этих давящих стен, тем более, что в саду уже, наверняка, расцвела глициния, и голубые колокольчики усыпают ковром всю дорожку от дома до старого вяза. Как будет хорошо поваляться там, расстелив теплый плед, через который все равно еще будет чувствоваться прохлада земли, но не будет всей той подземельной сырости, от которой я становлюсь только бледнее.
Папа оставил нам очень красивые пасхальные корзины в подарок и рано утром снова уехал по делам, пока мама организовывала свой пасхальный прием, на который пригласила не меньше десятка кумушек. Все они прибыли с детьми, что порядком расстроило нас с Амикусом, потому что теперь все шоколадные яйца, спрятанные в саду, достанутся не только нам, но и “гостевым” детишкам. Однако, пока мамы благодушно пили чай со свежей выпечкой на веранде, хлынул холодный проливной дождь, смывший всех искателей халявного лакомства, кроме нас с братом, разумеется, Мы носились босиком и нашли каждое потерянное яйцо, хвастаясь друг перед другом очередным сокровищем, потом сидели на заднем крыльце, изучая содержимое яичного клада, а Амикус перекладывал самые красивые мне в корзинку, ссылаясь на то, что ему столько шоколада в жизни не съесть….

23 апреля 1973 года
Утром я проснулась в своей кровати, не помня, как очутилась в ней, потому что засыпала точно в спальне у брата, шурша радостно фантиками от шоколадных яиц. К завтраку Амикус не вышел, а мама бесцветным голосом сказала, что ночью у него поднялась очень высокая температура, не иначе потому что вчера мы носились, как угорелые под холодным дождем, вместо того, чтоб вести себя, как нормальные дети. В ее лице было столько грусти, я никак не могла понять, что страшнее, температура Амикуса или же тот факт, что все дети остались сухими, и только мы были до трусов мокрые. Несколько часов я слонялась по коридорам дома, пока няня не позвала меня и шепотом не сказала, что мама оставила распоряжения по поводу лекарств для сына и отбыла на какое-то мероприятие, запланированное еще пару месяцев назад.
Остаток вечера я провела у кровати Амикуса, подтянув поближе кресло и сложив свои ноги на его, укрытые плотным одеялом. На Рождество папа подарил мне невероятный набор для зельеварения с кучей удивительных и полезных трав. Поэтому сегодня, вооружившись разномастными тряпочками и льняными плотными нитками, я набивала небольшие мешочки мятой, лавандой, чабрецом, зверобоем и ромашкой, перевязывала их плотно и собирала из этих крепких шариков незамысловатую куколку без лица, но в ярком платье и платочке. Главное условие - не использовать ни одной иголки. Только цельное натуральное полотно и травы. Ах, как хотелось нарисовать ей смешную мордашку, чтоб Амикус, проснувшись, обязательно улыбнулся, заметив, какую сторожиху я оставила у него в изголовье. Ладони пропахли сухоцветами. Так пахнет на изломе сентября, если растереть в пальцах последние подсыхающие травинки, ушедшим летом, пряной сладостью, сохранившимся теплом, запасенным от жарких солнечных лучей. Травницу не было нужды прятать, если нет сильной веры, а я верю, поэтому и оставила ее под подушкой поглубже, задержавшись ненадолго у лица Амикуса и ловя его хриплое простуженное дыхание. Я провела кончиками пальцев по его лбу, собирая испарину, и поцеловала невесомо огненно-горячий лоб. Тонкие его веки, казалось, были почти прозрачными, подрагивали, ловя тени длинных ресниц. - Ты как настоящий херувим, - тихо сказала я, надеясь, что он оценил бы эту шутку с дурацким словом, а пока пусть спит и выздоравливает. А я буду сидеть с ним ровно столько, сколько понадобится, он обязательно должен поправиться, ведь без него я пропаду. Будто и не было меня никогда.

24 апреля 1973 года.
Очень жарко, очень тяжело дышать. Мама нашла меня в кухне, где я доставала из ящика настойку, которую мне показывала повариха, говоря, мол, это лучшее средство от простуды. Как я там оказалась, я не помнила, но столовая ложка уже была у меня во рту, когда я ощутила на языке настоящий ад. Как рассказала мама, это была совсем дикая смесь половины пинты сливочного пива, двух стопок огневиски, чайной ложки лакричного сиропа, капельки перца чили и веточки перечной мяты. И уж точно оно не для детских ртов. Нужно будет еще выяснить, чем у нас на кухне лечат и от каких болезней. Хочется спать, я пыталась спросить, как там Амикус, но мама оставила у меня на лбу прохладное полотенце и велела отдыхать. Надо немножко поспать, а то в груди так больно при вдохе.

26 апреля 1973.
Я проснулась вся мокрая, как будто после пасхального дождя. Сорочка липла к телу и очень сильно хотелось пить. Но пошевелиться было сложновато. Неужели мне принесли тяжелое зимнее одеяло, подумала я, но к вящей своей радости обнаружила, что это Амикус спит рядом, сложив на меня руки и ноги, а в пальцах крепко держит мою ворожку, прижимая ее к моей груди. От нее пряно пахнет травами. И братом.

Горячая вода из душа, лилась с мягким напором, стекала по коже, смывала тонкую пенку от мыла, огромный кусок которого Алекто сжимала в руках. Густая грива волос намокала медленно, неохотно, но тереть ее ладонями ведьма не собиралась, а просто наслаждалась тем, как скользя по макушке вода спускалась по спине, к ягодицам, уходила между бедер и по щиколоткам устремлялась в позолоченный слив.
Настроение было где-то на невероятном уровне высоты. Ванная комната наполнялась паром и влажным ароматом разгоряченной девичьей кожи, цветов и молока из ее мыла. Душа пела, отзываясь как тонкие струны арфы на каждое легкое движение, и в какой-то момент Алекто тихонько запела. В этой легкой незамысловатой песенке жила история влюбчивой девчонки, не умевшей жить без страсти в сердце и чахнувшей от отсутствия любви. Понимала ли ее Лекто? Вряд ли. Ведь она с рождения была окружена любовью и вниманием, а потому в голосе ее, набиравшем силу с каждой строчкой, слышалась отчетливо смешинка и улыбка, исчезавшая только когда приходилось отфыркиваться от воды, попадающей в лицо.

8 сентября 1975 года
Я шла в библиотеку за парой мнографий, с помощью которых собиралась писать первое эссе в этом году по Истории магии, как из темноты коридора за руку меня дернул Ноа. Я оступилась, но он успел меня поймать, попутно впечатывая лопатками в холодную каменную кладку стены. У меня перехватило дыхание. Хотелось бы, чтоб как в глупых любовных романах от эмоций, но на деле, получилсь, что просто от удара. Его лицо было так близко, глаза горели так ясно, а улыбка от уха до уха, казалось, осталась ровно на том же месте, где и была, когда мы прощались перед летними каникулами. Он писал мне исправно каждые две недели, я написала от силы пару раз. Не потому что нечем было поделиться, а просто не хотелось. Выбирая между тем, чтоб провести время за писаниной или же вдоволь поваляться с Амикусом и сочными розовощекими персиками, я выберу последнее, но сегодня я была очень рада видеть Ноа, и он это чувствовал, потому что ладонь его весьма по-хозяйски легла мне на шею, а большой палец уперся в мой подбородок, чтоб я не успела глаза отвести. По спине хороводом пробежали мурашки, вынуждавшие переступать с ноги на ногу, как будто от тянущего нетерпения. Я лишь переводила взгляд с его глаз на его губы, понимая, что должно последовать за этим его резким движением, которое, к слову, не очень мне понравилось, но азарт был сильнее, чем недовольство, поэтому я просто положила свою руку на то запястье, которое чуть придушивало меня, демонстрируя, что я предпочитаю контролировать ситуацию, а не стекать по этой стене от одной его улыбки. И тогда он поцеловал меня. Сначала осторожно, потом чуть требовательнее, а когда я разомкнула губы шире, поцелуй превратился в что-то совсем откровенное и жадное. Прикрывая глаза я попыталась отдаться полностью тому чувству, которое рождалось в груди от прикосновений Ноа…Но не смогла.

В тот момент, когда вторая его рука начала задирать мне юбку, я отвернула лицо, поджала губы и отстранилась, насколько это было возможно в моем положении. На его лице отразилось недоумение, а после нечто отдаленно напоминающее не гнев, но откровенное недовольство.
- Не нравится? - А как признаться, что не очень, и оказаться в его глазах какой-то недотрогой. Я просто мотнула головой, улыбнулась и сказала, что это не то место, где стоит демонстрировать белизну кожи моего бедра. И потом, библиотека скоро закроется, а монографии все еще не у меня на руках. Отболталась с легкостью, запечатав невесомый поцелуй в уголке его губ так, что он, кажется, еще и доволен остался. А я остаток вечера провела с нестерпимым желанием помыться, и чего-то еще, что никак не могла описать.

В голове постоянно стучали разговоры девочек в спальне по вечерам, когда они шепча, но так чтоб было слышно всем, принимались делиться личным опытом с парнями, особенно со своего же факультета, порой доходя до сравнения их между собой. У меня такие разговоры вызывали разве что приступ дикого несварения желудка. Но когда внимание этих курочек устремлялось на меня, то я будто бы голая стояла у них на виду. И это было отвратительно, словно я, умная, достаточно красивая, из хорошей семьи, не стоила и кончика их ногтя со всеми их опытами и умениями.

Книги нашлись быстро, возвращалась в подземелья я с легкой оглядкой, надеясь, что нигде не встречу своего кавалера с предложением продолжения вечера. В груди все еще тянуло необъяснимое чувство. Так иногда ты хочешь что-то съесть, но никак не можешь решить что. Ничего из предлагаемого не подходит, а в груди нестерпимо тянет и крутит.

Амикус был в гостиной, его вопросительный взгляд прожег меня с ног до головы. Пришлось неопределенно мотнуть головой и уйти в спальню, чтоб отнести ценный книжный груз. После этого я еще полчаса проторчала в душевой, потому что чудилось, что на бедре остался требовательный след от руки рейвенкловца, а на губах еще тлело его пряное дыхание с нелепым ароматом корицы. Странное дело, я ведь люблю корицу.
Брат ждал меня, развалившись во весь рост на диване, только ноги свесил, будто уже вот-вот собирался уходить. Я обошла диван по кругу, а потом без каких-то лишних слов и объяснений улеглась на Амикуса сверху, так что он от неожиданности просто обнял меня покрепче, а губами инстинктивно уткнулся мне в макушку, посмеявшись тихо.

Вот оно! Узел, который был в груди, колол и резал последний час, развязался в одно мгновение. В поздний час в гостиной почти никого уже не оставалось, а я только и могла, что судорожно вздыхать в грудь Мику, пока он гладил меня по волосам и пытался выяснить, что случилось. Не разрыдалась при нем я только благодаря тому чуду освобождения от тянущей боли. Боли, которую он снял одним своим прикосновением. Я так хотела бы поделиться с ним, насколько порой убогой я чувствую себя рядом с ним. Особенно когда он вызывающе смотрит на кого-то из девчонок, а те принимаются пунцоветь и всячески привлекать его внимание. Он еще и делает вид, что занят чем-то непритязательным, но следит за "жертвой", испытывая явное довольство собой. А я так не могу, превращаясь просто в его тень, бесцветную и бесполую, обретая свою суть только тогда, когда становлюсь нужна ему.
Кажется, что только в такие моменты я и живу. Когда он счастлив. Когда он спокоен. Когда он расслабленно дышит. Рядом со мной.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-05-17 19:18:07)

Она сначала услышала его возглас, а только потом почувствовала движение воздуха, заметила вылет двери и услышала громкий грохот. Ход в ванную к сестре ему никогда не был закрыт, больше того, сколько раз она лежала, покрытая с ног до головы лавандовой пеной, в горячей настолько воде, что нормальный человек уже давно бы ожогами покрылся, а Амикус, сидел, вытянув свои длинные ноги, на пуфике, появившемся здесь специально для него. Ее рука привычно свешивалась с края ванной, а он перебирал ее пальцы, чуть сморщенные от воды, пока они обсуждали все на свете.
Но таким образом он не позволял себя вести никогда. Алекто только и успела, что разомкнуть губы да взяться за край занавески. Матовой с вкраплениями каких-то блестящих ромбов, не особенно что-то скрывающей, но позволяющей сохранить хотя бы минимальный намек на приватность. Рванул свежий воздух из комнаты, но прежде него на влажной коже Алекто почуяла мурашки, размером с зеленый горошек из любимого салата. Они поднимались от пальцев ног, замирали под коленями, чтоб после возникнуть у самого копчика и подняться вверх по позвоночнику, чтоб затеряться в копне мокрых волос у нее на затылке. Амикус кричал. Но она даже не успела выглянуть на него, чтоб разобраться, в чем дело.

А потом услышала. И свободная рука сама потянулась к крану, чтоб перекрыть воду. Выпустив край шторы из своих пальцев, Алекто повернулась лицом к брату, понимая, что только эта тонкая преграда отделяет ее от его испепеляющего яростного взгляда. Огонь прошил каждую ее кость, воспламенился в каждом нерве, сжег дотла пламенем его праведной злости и обиды. Он читал вслух, а ведьма чувствовала, как ее начинает трясти, будто она не в горячей от пара ванной стояла, а на морозе провела не меньше часа босиком. В детском жесте ладони ее взметнулись к ушам, чтоб закрыться, представить, что она не здесь, что первый раз она допустила такую ошибку, как оставить дневник в открытом доступе, и тут же Провидение наказало ее. Да так больно, словно поднимающаяся над ее спиной плеть его резкого голоса опускалась на молочную девичью спину и оставляла там кровавые рубцы.

Брат вылетает из ванной комнаты так же стремительно, как и ворвался в нее. Алекто пытается подцепить кончиками пальцев злость за это вторжение в самый потаенный уголок ее души, хода куда не было никому и никогда. Туда, где она могла быть слабой, глупой, неуверенной в себе, постоянно боявшейся за Амикуса. Девочкой без ехидной улыбки, Девушкой без идеальной осанки. Она могла быть той маленькой Лекто, которая так отчаянно нуждалась в своем старшем брате, но так отчаянно берегла его от всего на свете, что в какой-то момент окончательно потеряла себя, и находила только благодаря этим пожелтевшим страницам. Но не выходит. Обеими руками девушка цепляется за злосчастную шторку, но вместо того, чтоб отодвинуть ее, просто отрывает от звонких металлических колец, чувствуя невероятное натяжение мышц в позвоночнике. С шорохом и мокрым хлюпаньем шторка опускается в ванную, пока Алекто выбирается из нее и смотрит внимательно на брошенный на пол дневник. Присев на корточки подле него, ведьма касается обложки кончиками пальцев и чувствует лишь холод, больше ничего. Она четко знает, надо взять в руки, тот отзовется обязательно, но его будто бы осквернили сейчас, прямо как…Губы ее поджимаются, в попытках сдержать судорожный вздох, когда Алекто медленно поднимается, снимает с крючка большое пушистое белое банное полотенце. Амикуса нельзя надолго оставлять одного, как бы он сейчас сам мог об этом не просить. Нельзя. Она слышала удар его кулака. И все о чем сейчас ей думается, так это о том, что он снова делает себе больно.
Руки ее встряхивают ароматную ткань полотенца, оборачивают вокруг себя, заправляя в символический замок на вздымающейся нервно груди, и только после этого, откинув от лица мокрые волосы, ведьма выходит в спальню.

- А к кому я должна идти, - голос ее звучит ровно, но замирает перед тем, как с нажимом закончить вопрос, - лечиться? Какого лешего ты вообще полез туда, куда тебя никогда не пускали? - Тон не меняется, он остается ровным и спокойным, разве что на вдохе Алекто выдает сама себя, пытаясь не дышать слишком часто. Но кричать сейчас все равно что бросать сухие трескучие поленья в адское пламя. Разлетятся огненные щепки, тебя саму покалечит. Его покалечит.
На мгновение она закрывает глаза, вспоминая, как много перечеркнутого осталось на страницах дневника, благодарит себя за то, что попыталась вымарать это из тетради, пусть не до конца удалось из памяти. Ведь если бы Амикус понял, после какого момента Алекто перестала восторгаться тем, кого сейчас мечтает покалечить ее брат, он вряд ли бы стоял сейчас перед ней. Несся бы уже очертя голову прочь, не разбирая дороги.
А-ми-кус, - четко проговаривает Лекто, осторожно делая несколько шагов по направлению к тому, кто сейчас даром что огнем собственной обиды и злости не пышет. - Я прошу тебя, посмотри на меня.

Смотри на меня, раздается шепот в ее голове. Шепот, который не приходил за ней довольно долго. Шепот, который звучал из кромешной темноты рейвенкловской спортивной раздевалки. Ей тогда так отчаянно хотелось доказать Амикусу, что он неправ, ей так хотелось, чтобы все, если не стало бы как раньше, но хоть немного наладилось, потому она и ушла тихо за полчаса до отбоя из подземелья по записке, которую передала ей одна из однокашниц с максимально любопытным лицом. Он будет ее ждать. Сердце кульбитов не сделало, но она все равно пошла, наивно полагая, что он улыбнется ей еще хотя бы разок. Но в раздевалках было темно. А Ноа вместо разговоров и извинений, которые Алекто была готова принести за брата, начал рассказывать, каково ему было, чего ему стоило не развернуть полномасштабную кампанию по исключению Амикуса из школы, ведь его отец был весьма заинтересован, кто чуть не покалечил его сына. Но он ничего не сказал и не сделал только потому, что она, Алекто, так нравится ему, и ведь это так взаимно, что было бы весьма неплохо, если бы она отдала ему должное за такое милосердие. - Мы ведь так любим друг друга, - снова слышится шепот, в котором уже нет ни намека на улыбку. Только следом за ним, с таким же холодом проникают его руки под ее форменную юбку. Его губы терзают ее рот, пока она пытается сделать хотя бы один вдох, гремит металл шкафчика от того, с какой силой он вжимает ее в стенку. Единственное на что хватает ее сил, это упереться ему в плечи, одернуть подбородок, освобождаясь от поцелуя, лихорадочно попытавшись прошептать что-то вроде “не надо, пожалуйста, не надо”, но властные его губы уже на ее шее, находят безошибочно тревожно бьющуюся вену. Вместо липкого вожделения, какое много раз описывали хихикающие девочки в спальне, она чувствует только поглощающее ее оцепенение. А следом за ним и его пальцы, сдвигающие в сторону тонкую ткань ее изящного белья. Девушка просто зажмуривается, отворачивая лицо, когда Ноа приподнимает немного ее бедро, а потом жарко выдыхает куда-то ей в шею. Все, что она чувствует - это боль, от которой зубы прокусывают щеку с внутренней стороны в кровь с первого раза. А затем боль сменяется омерзением, сначала к нему, так надсадно пыхтящему и отпускающему какие-то мерзкие скабрезности, а потом к себе. Сознание услужливо уносит ее прочь отсюда, позволяя перестать считать тянущиеся горячей резиной мгновение ровно до того мига, пока не стало между бедер слишком горячо и липко, пока не легла ей на щеку его ладонь в каком-то одобряющем жесте, мол, я знал, что ты тоже хочешь.
А потом она просто бежит самыми темными коридорами, превозмогая боль и унижение к себе самой, трет манжетом рубашки бедра, замирая посреди пути, пытается выкашлять все то омерзение, которым она наполнена, как бочка в теплицах водой после дождя.
Пару дней она будет ссылаться на нездоровье, не избегая взглядов брата, но просто укладывая свою голову на его подставленное плечо. Мол, мы же девчонки, с нами всякое бывает.
И к кому она должна была идти?! Не к нему?

- Амикус, - снова произносит Алекто, делая еще один шаг. - Ты же видел дневник. Ты же листал, видел изуродованные страницы, - в голосе ее звенит медь, раскаленная отчаянием, - Ты оказался прав, любовь. Прав так сильно, как никогда, наверное, еще в своей жизни не был прав относительно него.
Ее подрагивающая ладонь ложится на плечо брата, вынуждая его развернуться и посмотреть на нее. Вода на ее коже сохнет от теплого воздуха комнаты, но мурашки не деваются никуда, Алекто практически бьет нервная дрожь, которую спрятать не удается.
- Так ответь мне, к кому я должна была идти? Если без тебя меня попросту нет.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-05-20 10:18:51)

Взгляд ее глаз цепляется за каждую каплю крови, что капает сейчас с руки брата. Нет нужды принюхиваться, ловить ржавый аромат металла. Она знает прекрасно, как пахнет его кровь. Какова она на вкус, потому что в минуты, когда в душевных смятениях Алекто принимается кусать губы и щеки изнутри, она эту кровь чувствует, ту самую кровь, что у них одна на двоих. Он не даст сейчас ему помочь, нет нужды даже пытаться.
Лекто видит, насколько сильно он пытается сдерживаться просто для того, чтоб не сорваться на нее, и в один миг ее осеняет, как мало и как редко она была ему благодарна за это. Ведь, казалось что за обычные и ежедневные вещи люди спасибо не говорят, а стоило бы. Ведь она, как никто, знает, что сейчас творится у него внутри.

- Ты видишь только то, что причиняет тебе боль. Но не смотришь шире. - Алекто исключила поучительный тон, которым любила порой подразнить брата, вместо этого она опускает глаза и ладонью трет вторую руку, которую Амикус только что снял со своего плеча, минимизируя таким образом любой их контакт. На ней остались капли его крови, которые сейчас от трения собираются в мелкую крошку, пахнущую остро, осыпаются в высокий ворс ковра ее спальни, грозясь остаться надолго, как стигматизирующие воспоминания о том, что и без того останется в памяти ведьмы навечно.
В какой-то момент ей становится холодно от его слов, от его взгляда, от его невысказанной обиды, что плещется на самом дне радужки его глаз, точно таких же, как и у нее. Будто не было всей этой душной августовской жары, в которую они могли бы так славно валяться в саду, подпинывая друг друга, обнимаясь, смеясь и листая какие-нибудь нетривиальные книжки, утащенные из маминых запасников.

- Я ничего не решала, - мотает она головой, так и не поднимая глаз на Амикуса, будто бы куда важнее сейчас понять, где именно посыпалась его кровь с ее руки, а на деле просто не в силах смотреть на него, говорить с ним, признаваться в том, что случилось. Ей казалось, что она сможет это пережить, забыть, как страшный сон, никогда к этому не возвращаться. В конце концов, Хогвартс слишком большой, чтобы умудряться избегать своего обидчика. Надо отдать ему должное, получив свое, он очень стремительно оставил Алекто в покое, намекнув о себе разве что парой переданных записок, которые она оставила без ответа.
Но как сейчас, глядя в глаза самому дорогому своему на свете человеку, признаться, что она, та, кто в его глазах всегда была самой чистой, если не святой, на деле же грязная настолько, что ни одна ключевая вода вселенной не сможет отмыть ее добела.

Она судорожно вздыхает, обхватывает себя за обнаженные плечи, чувствуя руками мягкость полотенца, будто давящего ей на грудь и не дающего полноценно вдохнуть. Всякий раз, когда на страницах своего треклятого дневника Лекто пыталась смоделировать ситуацию, в которой признается брату в том, что с ней произошло, она будто бы окуналась в смоляной омут того вечера, задыхалась еще страшнее, чем тогда, чувствовала внутри себя режущую сухую боль от очередного проникновения, разрывавшую ее буквально до самого горла, что хотелось кричать, но с пересохших губ от ужаса и стыда не срывалось ни единого звука. Рука, сжимавшая карандаш, принималась лихорадочно черкать страницы. Снова и снова, прорывая некоторые из них насквозь. Но тогда можно было захлопнуть дневник, запрятать его подальше, пока снова не появится тянущее желание попытаться избавиться от всей этой черни, которая билась в внутри нее в особенно темные ночи.
А сейчас деваться было некуда. Амикус словно вызывал ее на дуэль. И она уже стояла у барьера, нужно было смотреть в глаза брату, понимая, что ее боль нисколько не меньше того, что он испытывал сейчас, и что испытает, как только она раскроет свой рот и попытается замазать и его в собственной мерзости.

- Я виновата сама. - В тот момент, когда она договорила эту, казалось бы, такую простую фразу, воздух в комнате остановился совсем. С улицы не доносилось ни одного звука, будто вся природа вокруг них затаилась, ожидая, что же сейчас будет. - Амикус, ты слышишь меня? Я виновата во всем сама. Мне нужно было с самого начала слушать тебя, делать, как ты говоришь, а я все испортила, и теперь уже ничего не исправить, я вообще не знаю, как все эти недели ты жил рядом со мной, когда от меня буквально разит...Я как будто руку твою отпустила, и потерялась без тебя, оказавшись совсем одна, а когда настала пора возвращаться обратно, показалось, что я уже никогда не буду тебя достойна.

Алекто говорит часто и лихорадочно быстро, слова несутся напролом, минуя любые препятствия которые звук может встретить на своем пути, она почти задыхается, но спешит закончить фразу, потому что чувствует, еще одна секунда промедления, и ее смоет бушующей волной собственного неприятия, она начнет давиться рыданиями, которые так долго прятала ото всех, даже от себя самой. Голова у нее начинает кружиться, вынуждая схватиться за виски и опуститься на пуф, стоящий у кровати. Полотенце, в которое она была завернута, задирается выше, обнажая бедра, и все ее тело прошивает огонь паники и иррационального страха, будто остались еще на белоснежной коже отметины от чужих требовательных пальцев. Но нет, заживила же сама, видела, что ни следа нет, но тонкие длинные пальцы отрываются от головы и тащат инстинктивно полотенце вниз, словно пытаясь укрыться. Ей ничего не хочется сейчас, кроме как раствориться в собственной спальне, стать невидимкой, превратиться в луч закатного солнца, чтобы просто скользнуть по коже Амикуса, рассеивая все его печали, а не доставлять новых.
Поджимая губы, Алекто поднимает глаза на брата, не силах произнести больше ни слова.

Ну, догадайся, я умоляю тебя, у меня нет никаких сил душевных произнести вслух то, что со мной случилось той ночью в спортивной раздевалке, украшенной синим и бронзой

Она жила все это время в паутине самообмана, веря истово, что если не думать о том вечере, он никогда больше к ней не вернется, а оказалось, он всегда жил внутри нее, бился о реберную клетку, не причинял боль каждый день, но травил регулярно. И сейчас тот, на чей свет она шла, тот, кто был ее жизнью самой, рисковал превратиться в голема с глиняными ногами, крепкого, устрашающего, но достаточно одного подлого удара, как и его мир рухнет в керамическое крошево. Алекто уже занесла молот, убивая их обоих.
Сердце ее в этот момент стучит так лихорадочно и громко, что закладывает уши. Пальцы рук и ног немеют, вынуждая девушку сжимать и разжимать кулаки, будто пытаясь убедиться, что ее руки все еще ей принадлежат. Пульсация рождается в теле, поднимаясь от низа живота к желудку, распространяясь оттуда по каждой клетке ее тела, ей одновременно и холодно и жарко.

Мне нет прощения, - выдыхает она едва слышно, - И спасения нет, - заканчивает Лекто фразу, прежде чем истерические рыдания начинают сотрясать ее плечи, а ладони зажимают лицо с такой силой, будто она сама себя сейчас хочет задушить. - Я просто хочу, чтоб все прекратилось. ПУСТЬ ВСЕ ЭТО ПРЕКРАТИТСЯ!

В легких как будто бы не осталось ни грамма кислорода, потому темнеет в глазах и хочется просто раствориться в тяжелом сладком воздухе спальни, где время будто бы встало на месте и не движется ни в какую сторону. Если приглядеться, то можно даже крошечные пылинки разглядеть, зависшие в рисунках солнечных лучей, наполняющих пространство, коим Алекто всегда так гордилась. Воистину, ее спальня была одной из самых уютных комнат, после маминой, где все было сделано с максимальным вкусом женщины, умеющей жить красиво. Невероятной красоты гобелены и покрывала, тяжелая драпировка штор, на каждый сезон своего цвета, десяток ажурных подушек на постели, аккуратное кресло с гнутыми ножками и пуф ему под стать, косметический столик с огромным зеркалом, украшенный вьющимся магическим плющом, десяток небольших светильников, зачарованных на разную мощность, и все это без лишней аляповатости. Там всегда пахло мамой. Невыразимо сладко и пряно, амброй, гвоздикой и корицей.

А в комнате Лекто, которая всегда была каким-то оплотом спокойствия и счастья, сейчас чудилось, что из шкафа ступит на ковер босой ногой сам Аваддон, ознаменует конец света, и все закончится, а она даже не успеет брата за руку взять. Она поднимает глаза на Амикуса и понимает, что губы распахиваются, а кроме всхлипов и судорожных вздохов ничего с них не срывается, будто она задохнется здесь и сейчас, рыбой, выброшенной на берег, вот только бросать ее обратно в воду будет бесполезно, потому что она уже вспорота от хвоста до головы и на мокрый песок вываливаются безжалостно ее плавательный пузырь, сердце и жабры.
Она потеряна, максимально разбита и никак не может собраться, и потому для этого состояния есть лишь одно решение. Амикус чувствует этот, потому подхватывает сестру на руки, а она, принимаясь рыдать еще горше, сворачивается калачиком, прижимаясь к брату всем своим содрогающимся телом.

Он держит ее под спину так крепко, что без слов понятно, можно откинуться, расслабиться, смотреть ему в лицо прямо, как всегда это делала, а сейчас никак не может, сгорбленная чувством непроходящей вины и стыда перед ним. Лекто лишь мотает головой отрицательно на все то, что сейчас говорит ей  брат. Говорит от всего сердца, тревога, коей наполнен его голос, сочится, разрывает хлипкую оболочку слов, грозит разорвать их обоих уже через минуту, если его сестра, наконец, не внесет ясность во все то, что происходит здесь и сейчас. Девушка напрягается снова, делает вдох поглубже, будто проверяет собственную реберную клетку на прочность, но говорить не спешит.
Ее холодные и мокрые от слез пальцы перехватывают за запястье израненную руку Амикуса, и подносят к своему лицу.

Тише, - словно вторит она ему сейчас, как делали они тысячу и один раз в детстве, играя в зеркало и повторяя друг за другом каждое слово. Многие дети таким образом только бесили друг друга, выводили на раздражение, доводили до драки, а Амикус и Алекто, играя в зеркало, только смеялись и тыкали пальцами в ямочки на щеках друг у друга. Сначала это были невразумительные короткие лимерики, потом папины самые острые ругательства, потом тихие признания в любви, с которым и на губах они уходили ко сну. - Тише, - повторяет она еще раз, а после касается влажными губами разбитых в кровь костяшек на руке у брата. Он напрягается, но ровно на мгновение, не хочет потревожить попытку сестры выйти из кокона своей истерики. Мик, чудится ей, даже дышит через раз, лишь бы просто она не замолчала насовсем.

А Алекто чувствует на языке острый металлический вкус его крови с толикой соли. Таким на вкус для нее было и море, безграничное, необъятное, такое же, какой была любовь между братом и сестрой. И если во что-то сейчас ей и хотелось верить, так это в то, что такой она и останется, несмотря ни на что. Она верила словам Мика, с опаской и осторожностью, но верила, потому что знала, ни один его, даже самый страшный поступок не заставит ее отречься от него. Но как сказать то, в чем даже самой себе боялась признаваться? Как произнести вслух то слово, которое она всячески старалась вымарать со страниц дневника, зачеркивая с таким остервенением, что рвались страницы. Она. Которая вела его с такой аккуратностью и педантичностью, что даже Пинс со своими библиотечными формулярами могла бы ей позавидовать. Все, что в своей жизни делает Алекто, она старается делать на отлично, не потому что ей нужно общественное признание, хотя и от него она бы порой не отказалась, но, ложась в постель каждый вечер, ей претит, если ничего полезного или важного сделано не было, или же что-то было сделано в полноги. Порядок в ее жизни был одним из тех пунктов, которым она могла гордиться. а теперь от него осталась только горка пепла после того, как сгорели некоторые особо сильно исписанные листы дневника, когда даже после зачеркиваний слова оставались различимыми.

Но никто кроме нее не сможет разрубить этот узел непонимания, что висит между ними сейчас. Осознание этого факта будто бы режет девушку изнутри. Она, наконец, выпускает из пальцев измусоленную рубашку брата, делает такой глубокий вдох, что голова готова в одночасье закружиться. Придерживая ладонями полотенце, в которое все еще завернута, Лекто сползает из рук брата, усаживается рядом, параллельно ему, глядя прямо перед собой, но прижимаясь к нему плечом, чтоб не потерять ту самую нить, что звенит сейчас так пронзительно, будто уши закладывает.

Проводя руками вдоль бедер, ведьма чуть подтягивает пушистую промокшую от слез и воды с ее тела ткань, прикрывая зад, подтягивает коленки к груди и обхватывает их, умащивая подбородок поверх. Она вся узел. Будто держит себя саму, чтоб не рассыпаться на части.
- Амикус, - взгляд ее так и устремлен куда-то перед собой, будто бы пальцы собственных ног ее интересуют куда больше. Но на деле, Алекто просто до сих пор не знает, как будут звучать вслух те слова, что вот-вот сорвутся с губ. - Я была не слишком убедительна, говоря “Нет”. - Алекто будто бы снова обвиняет саму себя в том, что случилось в той клятой раздевалке, губы и щеки изнутри становятся похожи на лохматое месиво, еще немного, и кровь Амикуса, оставшаяся на ее губах, смешается с ее собственной кровью. - Он... Из-на-си-ло-вал меня весной. А я промолчала. Я молчала, когда надо было кричать. - На выдохе Лекто поднимает голову, но тут же упирается в коленки лбом. - Я теряла себя, думая, что спасаю тебя. А сейчас понимаю, что только ты мог спасти меня, мон Ами.

Иногда мне снится, что я не проснусь. Это не сонный паралич или какое-то коматозное состояние. Я понимаю, что сплю, но сон этот очень явный. Я не чувствую ничего физического, однако, испытываю немыслимую душевную боль. Но она не связана с тем, что мой бренный путь закончится вот прямо сейчас, я не грущу от того, что так мало в этой жизни успела, и не хочу плакать от того, что больше ни разу не увижу прекрасные закаты у пруда. Во сне я четко понимаю, что сделаю еще пару вздохов и на этом все. А потом мой мозг начинает разворачивать мне сценарий того, что будет после того, как моя грудь опадет в последний раз. Сценарий всегда один и тот же. Гроб у меня, конечно, белоснежный. И лежу я в нем в своем лучшем платье. Том бирюзовом с золотой вышивкой по поясу и подолу, которое папа привез мне в подарок из Парижа. Амикус сказал, что у меня в нем глаза становятся настоящей морской волной.
Вокруг лилии и фрезии. Все белое, разумеется, мама постарается. И ни одного диантуса, потому что она обязательно скривит свое прекрасное лицо и скажет, что гвоздики - это слишком просто для ее дочери. И только у брата в петличке будет лавандовый диантус, навроде, того, что он с ловкостью заправляет…заправлял в пряди моих вьющихся волос.
На этом красота и очарование дня заканчивается. Потому что я точно вижу до мельчайшей детали лицо Амикуса. И если вы не знали, как выглядит скорбь, то лучше и не видеть никогда. Это смерть на любимом живом лице с отпечатком неизбежности. У отца лицо ровнее, но в глазах плещется ад из горя и злости. Мама, конечно, самая красивая, но такая грустная, что мое уже небьющееся сердце обливается остатками крови.
Но Он. Вся Его боль. Она поднимается от кончиков пальцев, вгоняясь в кожу под ногтями сотнями острых игл, проникает в микроскопические сосуды, разносится по всему телу, поражая разом каждый орган, пока не доберется до сердца, прошив его в решето за сотую долю секунды. И вот ты уже не дышишь, не видишь, но по инерции движешься. Он зовет меня из гроба, молча, но глядя так зло, пытаясь запрятать подальше все то отчаяние, которое раздирает его. А я слышу его крик, но понимаю, в этот раз я не смогу ему помочь, потому что не поднимусь никогда.

В этот раз снов не было. Благодаря зелью, оставившему на пухлых губах Алекто свой горький привкус. Она будто из каменного мешка сейчас выныривала, не понимая, где находится, что происходит, и где Амикус. Солнце за окном клонилось к своему закату, оставляя на высоком ворсе ковра длинные тени. Щебетали вечерние птицы, готовившиеся к ночному концерту.
Все ее тело будто бы не принадлежало ей. Прохлада простыни снизу, тепло пледа сверху, а посередине ее обнаженная кожа, будто нерв оголенный. Одно движение - и какая-то дикая слабость.

После ямы зельеварного сна, действительность ударяет ей в голову пыльным мешком. Но вместо водоворота отчаяния, бившегося в груди еще несколько часов назад, чудится, будто там просто пульсирующий розовый шрам. В некотором недоумении, Лекто даже рукой по груди проводит, будто рассчитывает его там нащупать. Ответ приходит быстро. Он спас ее. И как было глупо молчать столько времени, варить это в себе, казнить себя. бичевать, истязать, когда надо было просто все рассказать Амикусу. Ведь он умеет врачевать не хуже нее самой, но не зельями и бинтами, а силой собственного духа.

Ей казалось, что в комнате звучала шкатулка, потому взгляд серо-зеленых глаз обращается в сторону туалетного столика. Шкатулка на месте, но она молчит, прикрытая небольшой запиской. Как была, обнаженная, Лекто выскальзывает из плена кровати, подходя к бумажке. “Я в саду”. И все. Ни забавной рожицы, ни закорючки какой, привычно оставляемой ими на записках друг другу. Ведьма облизывает пересохшие и обкусанные в кровь губы, бросая очередной взгляд в сторону окна. Ждет.

Щетка с плотной щетиной проходится по девичьим волосам, высохшим в беспорядке, собирать их нет никакой нужды, все равно пушиться начнут во все стороны, так и остаются гривой по плечам и спине. Из шкафа, в котором чудилось, прятался демон конца света, ведьма достает длинный салатовый сарафан на широких лямках и в пол. Его можно перехватить поясом, но уж лучше пусть болтается. Она слишком похудела за это лето, ни к чему акцентировать на этом внимание. Перебирая босыми ногами, Лекто делает несколько шагов по направлению к ванной, замечая взглядом кровавый след от удара кулаком на стене. Дыхание вновь перехватывает в районе горла, но на глазах сухо, только горячо очень, будто неистребимое чувство вины, упокоенное зельями, начинает снова трепыхаться в ней и пытаться расправить свои крылья, как тупорылый голубь, влетевший в прозрачное стекло и теперь непонимающий, что вообще произошло. Подушечками пальцев она скользит по следам гнева брата. Не станет убирать. Пусть будет тут, как яркое напоминание о ее ошибках.

В голове зреет мысль, рожденная будто ударом молнии, внезапно, от того и кажется, что это надо было сделать уже слишком давно. Дверь в ванную комнату закрывается за ней, но не больше, чем на десять минут.

Из дома она выходит с черного хода, в сторону сада. На шее ее звенит тонкое ожерелье, на запястье руки, сжимающей любовный роман в потрепанной обложке, штук пять разномастных браслетов, привозимых отцом из разных стран, но в одном стиле, чтоб дочь могла собрать их так, как будет угодно ее сердцу. Мама сидит на маленькой веранде в кресле качалке и с бокалом ледяного белого вина, в котором плавает кусочек белого персика. Ведьма протягивает дочери руку, и Алекто подходит, перехватывает мягкие материнские пальцы, наклоняется, целует ту в висок, попутно делая глубокий вдох знакомого аромата.
- Амикус сказал, что тебе нездоровится, что случилось?
- Все в порядке, мам, девичьи стрессы.
Мамина рука потянула дочь к себе поближе, а после ласково потрепала по щеке.
- Стрессы плохо отражаются на коже, доченька, не забывай про крем
- Хорошо, мам

Юная ведьма делает несколько шагов, спускаясь по лестнице в траву, как и была босиком.

- Алекто
- Да, мам
- Ты очень красивая

Наверное, все же недостаточно, думается Лекто, пока она замечает брата, сидящего вдали у самой кромки пруда. Он так и не переоделся с утра. Однако, вынес плед и их любимую корзинку для пикников. Но не ест, просто сидит и смотрит на зеркальную гладь воды, в которой отражается тепло идущего к закату солнечного шара. По спине у нее вновь проходит орда мурашек, вызванных чувством вины, какой-то мерзкий голос внутри головы шепчет, мол, ну,и чего ты добилась. Так ты была сломана сама, а теперь и его сломала. Глаза тут же начинает щипать. Но девушка делает глубокий вдох, оборачивается на мать. Та смотрит на своих детей и во взгляде ее плещется умиротворение, пожалуй, так на них смотрит только она. Лекто просто чуть приподнимает руку, чтоб махнуть маме в ответ. Звенят браслеты, выдавая ее присутствие. Амикус поворачивается и смотрит внимательно, будто пытается понять, как себя сейчас ощущает его сестра.

Нет смысла в притянутых за уши улыбках. Она улыбается ему честно, уголками губ, но достаточно, чтоб на щеке мелькнула ямочка.
Ведьма делает несколько шагов, сокращая расстояние между ними, наклоняется и жадно целует брата в макушку, делая такой глубокий вдох, словно они не виделись, по меньшей мере, вечность. в которой она пребывала, находясь во сне без сновидений.
Она садится рядом с ним, салатовым колоколом распахивается вокруг подол сарафана, накрывая ноги Амикуса. Он видит в руках сестры злосчастный любовный роман, лицо его искажается такой мукой, от которой на миг Лекто задумывается, правильное ли решение она приняла. А потом кивает сама себе, правильное.
- Тише, - мягко проговаривает она, перехватывая руку брата и вкладывая в нее корешком потрепанную книжку. Та теплеет, а через миг распахивается переливаясь желтизной страниц и чернея кожаным корешком, похожим на чешую старого дракона. “Больше никаких секретов” написано на открывшейся странице.
Больше никаких.

Отредактировано Alecto Carrow (2026-05-29 12:25:13)