[indent] Утро вторника, шестнадцатого июня, началось для Сириуса Блэка с обманчивого ощущения покоя. Лондон, умытый ночным дождем, сверкал в лучах яркого солнца, заставляя лужи на мостовой исходить легким паром. В такую погоду хорошо было гонять на мотоцикле где-нибудь за городом, подставив лицо теплому ветру, или завалиться в «Дырявый котел» с Римусом за кружкой пива, обсуждая последние новости и строя планы на будущее, которое, несмотря ни на что, все еще казалось возможным. Но вместо этого Блэка ждала служба: Министерство магии, второй уровень, бесконечная череда вызовов, патрулей и отчетов, и обязательный ритуал, ставший за годы стажировки и службы привычкой — большая кружка отвратительного офисного кофе из рук Фрэнка. Даже этот кофе, сваренный, казалось, из опилок и пепла, был частью рутины, которая странным образом успокаивала, придавая жизни видимость стабильности.

[indent] Бродяга прошел через Атриум, даже не взглянув на фонтан Магического Братства, у которого накануне утром, как он смутно слышал краем уха от кого-то из клерков, собралась впечатляющая масштабами толпа на пресс-конференцию. Сириуса прошедшие политические дебаты волновали мало: дел было невпроворот. Оказавшись в штабе, он узнал, что уже назначен на вызов в Косой переулок, где какой-то обезумевший лавочник заперся в подсобке с ящиком взрывоопасных ингредиентов и, судя по заверениям очевидцев, угрожал взорвать весь квартал. Вызов отнял три часа, потраченных на уговоры и оформления бумаг, после которых даже у вечно матерой Морган задергался глаз. Следом шел вызов из Хогсмида, куда пришлось отправиться в одиночку и где пришлось разобраться с пьяной дракой в «Трех метлах». Сириус рад был оказаться неподалеку от альма-матер, но возвращение в Министерство было неизбежно. Дообеденное утро пополнилось беготней по этажам, парой рапортов и коротким, но выматывающим спаррингом на полигоне с отработкой новых связок щитовых и атакующих заклинаний. К середине дня мышцы приятно ныли, а голова была удивительно пустой и легкой. Именно в этом состоянии — слегка уставший, но довольный хорошо проделанной работой, — Блэк решил сделать перерыв.

[indent] В Атриуме было многолюдно. Клерки сновали между этажами, у лифтов толпились посетители, а у стенда с прессой, где обычно вывешивали свежие номера «Ежедневного пророка», собрались люди, что-то оживленно обсуждая. Сириус, движимый скорее привычкой, чем любопытством, протиснулся к стойке и купил газету у ведьмы с лотка, даже не взглянув на заголовок. Он развернул свежий номер на ходу, направляясь в сторону кафетерия, и замер как вкопанный посреди Атриума. Кто-то из прохожих едва не врезался в него, недовольно буркнув что-то себе под нос.

[indent] На первой полосе красовалась колдография, сделанная прямо здесь. С трибуны, установленной напротив фонтана, выступал Чарльз Аверил — пресс-секретарь министра, которого Блэк знал лишь по официальным портретам. Но внимание Сириуса приковал к себе не он, а заголовок, набранный жирным, кричащим шрифтом: «БЛЭКИ ТРЕБУЮТ ОТВЕТА: АРЕСТ СИРИУСА БЛЭКА — ОШИБКА МИНИСТЕРСТВА?». А ниже, в подзаголовке: «Лорд Альфард Блэк публично обвинил Аврорат в необоснованном задержании своего племянника и поставил под сомнение компетентность властей в борьбе с Пожирателями Смерти». Газета, что парень сжимал в руках, мелко задрожала. Строчки прыгали перед глазами, но он заставил себя вчитаться, жадно проглатывая каждое слово, каждую процитированную журналистами фразу дяди. «Кидать в застенки детей», «запятнана репутация наследника рода Блэк», «благодаря действиям неких людей, допускающих фатальные ошибки»… С каждым прочитанным словом Сириус чувствовал, как неизбежно теряет самообладание.

[indent] Дядя, его дядя, человек, которого он уважал больше всех на свете, единственный, кто встал на его сторону, когда весь остальной мир отвернулся, — сделал это. Вытащил на всеобщее обозрение то, что Сириус так старательно пытался забыть и похоронить. Да не просто вытащил, а превратил в цирк, в дешевый политический спектакль, в котором самому Сириусу отводилась роль жалкой, обиженной жертвы. Наследник рода Блэк? Да я отрекся от этого звания давно. А теперь Альфард, по доброте душевной или по какому-то своему, непонятному, кодексу чести, водрузил его обратно в рамку, выставив напоказ, словно трофей. Мамин брат сделал то, что не смогли сделать ни арест, ни допросы, ни отстранение от Ордена. Уничтожил последнее, что у Сириуса было, — его право самому определять, кто он такой. Превратил племянника из аврора, что сам заслужил свои погоны и шрамы, обратно в бедного мальчика Блэка, за которого нужно заступаться. И сделал это прилюдно.

[indent] Остаток дня прошел как в тумане. Сириус не помнил, как они с напарником закрыл очередной вызов — кажется, в магловском пригороде, где пришлось обезвредить проклятый артефакт, случайно попавший в руки к старьевщику. Блэк не помнил, как заполнил последние протоколы, и что именно отвечал на вопросы начальника, который заметил его состояние и, нахмурившись, спросил, не случилось ли чего. Бродяга не помнил, отвечал ли вообще. Он механически выполнял свою работу, потому что был должен делать это. Но все его мысли были там — в проклятом газетном листе. В дядиных словах. В том, что он скажет Альфарду, когда увидит его. А он должен был его увидеть. Сразу, как только закончится эта проклятая смена.

[indent] Едва стрелки часов показали шесть, и Фрэнк, устало потерев переносицу, отпустил его до завтра, Сириус сорвался с места. Благо на втором уровне был камин, доступный любому сотруднику ДОМП со значком. Толкнув кого-то под локоть, Блэк влетел в зеленое пламя, назвав точкой назначения «Дырявый котел». Мир погас в кружении пламени и уже через десяток секунд выплюнул аврора в знакомом каждому магу Британии пабе. Бродяге нужен был воздух: толкнув плечом входную дверь, едва не снеся праздных прохожих, он вывалился в магловский Лондон, даже не озаботившись тем, чтобы снять форменную мантию или хотя бы скрыть ее от простецов заклинанием. Он нашел тихий, безлюдный переулок в нескольких кварталах от «Котла», сжал в кармане ключи от мотоцикла, которые всегда носил с собой, и, глубоко вдохнув, крутанулся на месте. С резким, оглушительным хлопком, разорвавшим вечернюю тишину, мир вокруг сжался в тугую, удушающую воронку, и спустя мгновение Сириус Блэк стоял на пороге коттеджа «Тарн Энд» на острове Скай. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь далеким шумом прибоя и криком чаек. В окнах горел свет. Дядя был дома.

[indent] Сириус не стал стучать. Он рванул дверь на себя и шагнул через порог, чувствуя, как знакомая, успокаивающая атмосфера дядиного дома сжимается вокруг него, словно силки. Этот дом всегда был для него убежищем, местом, где можно было перевести дух и почувствовать себя в безопасности. Но не сегодня. Сегодня он пришел сюда не за утешением. Он пришел за ответом. Альфард, сидевший в своем любимом кресле у камина с книгой в руках, поднял голову, и в его голубых глазах мелькнуло удивление, смешанное с тревогой. Но Сириус не дал ему сказать ни слова. Он швырнул на низкий столик смятый, истерзанный за день номер «Ежедневного пророка», все это время пролежавший в кармане. И тихим, звенящим от едва сдерживаемой ярости голосом, произнес:

[indent] — Ты вообще думаешь, что ты делаешь?!

[indent] Сириус не сел в предложенное кресло. Остался стоять посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как под подошвами ботинок ощутимо вибрирует пол — или так только казалось. Казалось, что весь этот чертов дом, бывший когда-то единственным убежищем, сейчас смотрит на него с немым укором, встав на сторону своего хозяина. Рыжий кот, разбуженный шумом, лениво спрыгнул с подоконника и, задрав хвост, удалился прочь, не желая участвовать в том, что здесь вот-вот должно было случиться. Одна из дядиных собак — Сириус даже не посмотрел, какая именно, — подошла к нему и ткнулась мокрым носом в ладонь, но парень даже не опустил руки, чтобы погладить ее, и животное, обиженно фыркнув, улеглось обратно на коврик у камина. В комнате пахло дядиным табаком, старыми книгами, крепким чаем и живым огнем – всем тем, что обычно Сириуса успокаивало, напоминая о безопасности, и о том, что всегда существовало место, куда можно было вернуться. Но не сегодня. Сегодня запах резал чувствительный нюх, раздражал, подпитывая пульсирующую в груди животную ярость, требующую хоть каких-нибудь действий.

[indent] Блэк слушал дядю, слышал спокойный, рассудительный, до омерзения разумный тон, и каждое слово отдавалось в висках новым ударом. Альфард, сидя в своем любимом кресле, с книгой, отложенной на подлокотник, и чашкой чая, источающей тонкий аромат, говорил о семье, о защите, о том, что «Пророк» не посмеет теперь написать хоть какую-то гадость. Говорил так, словно разъяснял маленькому, неразумному ребенку, почему небо синее, а трава зеленая. Словно Сириус прибежал к нему жаловаться на сломанную игрушку, а не на то, что дядя только что, своими собственными руками, разрушил последний бастион его идентичности. Альфард не понимал. Казалось, дядя действительно, искренне не понимал, что натворил. И это непонимание, эта бездна между их картинами мира, злила Сириуса куда сильнее, чем сам поступок. Потому что, если бы дядя сделал это намеренно, назло, из желания унизить — было бы проще. Но он сделал это из любви, из той  удушающей, собственнической любви, коей славился род Блэк. Той любви, от которой Сириус бежал всю свою сознательную жизнь, и от этого осознания хотелось крушить стены.

[indent] — Ты слышишь себя? — Голос Бродяги прозвучал хрипло. Он сделал шаг вперед, упираясь ладонями в подлокотники кресла, нависая над родственником и заглядывая тому прямо в глаза. Пожалуй, Блэк никогда не вел себя столь вызывающе с этим человеком, но сейчас поступить иначе не мог. — Под защитой семьи. Хорошая статья, - медленно, тихо повторил парень. - Ты понимаешь, что ты сделал? Ты превратил меня в жертву, Альфард. В обиженного мальчика, за которого должен заступиться большой и сильный дядя. Ты понимаешь, как на меня теперь будут смотреть? Например, мои коллеги. Те, с кем я стою плечом к плечу на вызовах. Они будут видеть не аврора Блэка, который прошел стажировку, получил значок и каждый день рискует своей шеей наравне с ними. Они будут видеть наследника рода, за которого впряглась семья. Которого отмазали. Ты понимаешь это или нет?!

[indent] Блэк резко оттолкнулся, отворачиваясь и долго выдыхая в попытке хоть немного сбросить напряжение, что, казалось, вот-вот разорвет изнутри. Коттедж «Тарн Энд» всегда был этакой тихой гаванью, местом, где можно было выдохнуть и перестать быть аврором, перестать быть Блэком, перестать быть кем-либо, кроме как просто Сириусом. Но сегодня эти стены давили, словно сжимаясь, выталкивая парня обратно в тот мир, где каждое его действие, каждый выбор, каждая ошибка немедленно становилась достоянием общественности, предметом для пересудов за чашкой пятичасового чая в гостиных чистокровных особняков. Блэк оперся ладонями о каминную полку, глядя на пляшущие языки пламени, которые отбрасывали на его лицо причудливые, дрожащие тени.

[indent] — Ты сказал — я не дал бы разрешения, — продолжил он, обернувшись через плечо. Во взгляде, направленном в сторону дяди плескалась лишь усталая, горькая решимость. Решимость довести начатое до конца. Не сбросить на тормозах, потому что кто-то чего-то не понял. А высказаться. Потому что ни у кого не было права так поступать. Даже у того, кто спас тебя однажды. — И ты прав. Я бы не дал. Потому что это мое дело. Не твое. Не семьи. Не рода. Мое. Меня арестовали. Меня допрашивали. Лишили значка. Подозревали. Я прошел через это сам. Один. Без чьей-либо помощи. И я справился. Меня оправдали. Восстановили на службе. Я доказал, что чист. Не ты. Не семья. Я. А теперь… — он оттолкнулся от каминной полки и сделал шаг обратно к столу, указывая рукой на смятую газету, — теперь любой, кто прочтет эту статью, скажет: «А, так это дядя за него заступился. Дядя надавил на Министерство. Дядя решил вопрос». И все, к чему я шел последнее время, все, что я доказывал, — превратилось в пыль. В дым. Ты лишил меня права на мою собственную жизнь. Ты забрал ее у меня и присвоил себе, выставив попутно меня просто ребенком, который ничего не может сам. И ты хочешь, чтобы я сел и спокойно попил с тобой чаю?

[indent] Чем больше Сириус говорил, тем больше он ощущал бесполезность собственных слов. Он не мог руганью изменить прошлое. Не мог все переиграть. Не мог ничего исправить. Дядя поступил так, как поступали все Блэки. Так, как поступила бы и мать, дай он ей волю. Сириус же пытался доказать что-то, глядя в совершенно ничего не понимающие голубые глаза. Это было бесполезно. Бессмысленно. И ничтожно. Как сделка между слепым и глухим, свято уверенными, что они разговаривают на одном языке.

[indent] Дядя вновь завел свою шарманку, как поступал всегда, когда его племянник выходил из себя. Говорил привычным, как стук маятника в старых напольных часах, рассудительным тоном, откликающимся где-то под ребрами уже не гневом, а глухой, вязкой, тошнотворной пустотой. Пространство между двумя мужчинами – те жалкие несколько футов, разделявшие родственников, - с каждым словом, казалось, растягивалось все больше, неизбежно превращаясь в непреодолимую пропасть. Ту пропасть, что всегда, с самого детства, пролегала между Сириусом и остальными Блэками. Это широкое ущелье было вымощено не камнем, а непониманием, устлано не мхом, а снисходительными взглядами, и через него никогда, ни при каких обстоятельствах, не удалось бы перебросить мост. Бродяга думал, что Альфард другой. Что дядя видит его не как наследника, не как инструмент, и не пешку на бесконечной шахматной доске чистокровной политики. А как человека. Как Сириуса. Племянника. Оказалось — ошибался. И от этого осознания внутри что-то медленно, беззвучно, но необратимо рушилось, оседая грудой обломков где-то под сердцем.

[indent] Блэк отвернулся, когда дядя попытался физически сократить дистанцию, и сделав несколько шагов к окну, уставился на темнеющую вдали, за неровным пейзажем водную гладь. Солнце уже почти село, окрасив небо в глубокие, густые оттенки пурпура и темно-синего, и последние лучи, пробиваясь сквозь тяжелые облака, ложились длинными, дрожащими дорожками расплавленного золота. Красиво. Слишком красиво для этого момента. Для этого разговора, в котором каждое слово разбивалось о спокойную, непробиваемую уверенность дяди, как волны о скалы. Альфард говорил о справедливости, о политике, о том, что он восстановил то, что было нарушено. Говорил так, словно Сириус был не живым человеком, а абстрактной фигурой в сложной, многоходовой партии, где цель оправдывает любые средства. И самым страшным было то, что дядя, кажется, искренне в это верил. Верил, что сделал как лучше. Что помог. Защитил.

[indent] — Ты говоришь о восстановлении справедливости, — глухо произнес Сириус, не оборачиваясь, сжимая в пальцах подоконник. Ярость ушла, выгорела дотла, оставив после себя только пепел и выматывающую до костей усталость, что прибила плечи свинцовой тяжестью. — О том, что я не стал бы делать это сам. И ты прав, дядя. Я бы не стал. Не потому, что не могу. А потому, что не вижу в этом смысла.

[indent] Блэк обернулся, и вновь встретился взглядом с Альфардом, который оказался ближе, чем парень рассчитывал. Дядя заглядывал в глаза, будто бы пытаясь найти понимание или душу, о которой так много пишут в романах. Сириус не отвел глаза. Позволил изучать свое лицо. Позволил увидеть то, что скрывалось за остывшей яростью — не обиду, не боль, а глухую, бескрайнюю пустоту, что разверзлась между ними сегодня.

[indent] — Я не стал бы этого делать, потому что для меня эта история закончена. Меня арестовали - по делу. Я нарушил протокол. За мной следили — я знал это. Я заплатил за все. Сполна. Заплатил сам. Своими нервами, временем, страхом. И когда меня оправдали — это было заслуженно. Понимаешь? Не ты мне помог. Не семья и не род. Я прошел через все в одиночку, от начала и до конца, и я, черт возьми, справился.

[indent] Аврор замолчал, переводя дыхание, чувствуя, как першит в горле от долгого, напряженного и, в то же время, абсолютно бесполезного, судя по всему, разговора. Взгляд его снова упал на смятую газету, валявшуюся на столике, и Сириус коротко, невесело усмехнулся, качнув головой.

[indent] — А теперь… теперь все это не имеет значения. Потому что на первой полосе «Пророка» красуется заголовок о том, что семья Блэк защитила своего наследника. Поверь мне, это единственное, что запомнят люди. Не то, что меня оправдали. Не то, что я продолжил работать, несмотря ни на что. А то, что мой дядя пришел в Министерство и навел порядок, - Сириус говорил негромко, буравя взглядом злосчастный номер, который был ни в чем не виноват, но который, тем не менее, хотелось предать огню. А после вскинул руку указывая на газету и вновь обратился взглядом к Альфарду. — Ты прочел это утром, дядя? Ты был собой доволен? Ты позволил всей магической Британии увидеть во мне обиженного ребенка, за которого нужно заступаться. Ты хоть на секунду можешь представить, каково это? Ты говоришь — миссис Лонгботтом поступила бы так же. Но ты ошибаешься. Августа Лонгботтом никогда бы не вынесла семейное дело на всеобщее обозрение. Я знаю эту женщину. Когда Пожиратели напали на их поместье, когда ее саму едва не убили, а ее внук чудом остался жив, — она не побежала в Министерство. Не стала устраивать из трагедии шоу на пресс-конференции. Она, дядя, даже об этом не заикнулась. А ты, - Блэк на секунду сжал зубы, тем самым взяв паузу, - ты превратил мою жизнь в дешевый балаган, который обсуждают теперь все кому не лень. И, знаешь, - он хмыкнул, взъерошив волосы на затылке, - мне не привыкать. Я просто не думал, что однажды это сделаешь и ты.

[indent] Он выпрямился, глядя на человека напротив. На человека, который много лет назад протянул ему руку, когда весь остальной мир отвернулся. На человека, которого он уважал так, как не уважал никого и никогда.

[indent] — Ты говоришь, что веришь в меня, Альфард. Что знаешь, чего я стою. Но своими действиями ты доказываешь обратное. Ты не даешь мне права на ошибку. Ты решаешь за меня, как будет лучше, даже не спросив. Ты поступаешь со мной так же, как поступала мать. Просто другими методами. И я… — он запнулся, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский ком, и сглотнул, заставляя себя договорить. — Я не думаю, что когда-нибудь смогу это понять.

[indent] Бродяга замолчал, чувствуя себя выпотрошенным, выжатым до последней капли. Ему нечего было больше сказать. Все слова, что копились весь бесконечно длинный, выматывающий день, были таки произнесены. Сириус оторвался от подоконника, прошел к столику, взял газету, машинально сложив ее вчетверо, и сунул в карман мантии. Зачем — он и сам не знал. Может быть, чтобы помнить. Может быть, чтобы когда-нибудь, через месяц или через год, перечитать и попытаться понять. А может просто потому, что не хотел оставлять здесь хоть что-то свое.

[indent] — Я пойду, — сказал он сухо, уже не глядя на Альфарда, — извини, что потревожил.

[indent] Бродяга развернулся и направился к двери, чувствуя, как под подошвами ботинок скрипят старые, знакомые до последней трещинки половицы. Каждая скрипучая доска была частью его прошлого, частью теплого, безопасного мира, что Альфард создал для него. И уходить отсюда сейчас, вот так — с горьким привкусом разочарования на языке, с тяжестью в груди, которая не имела ничего общего с физической усталостью, — было едва ли не невыносимо. Но и остаться Сириус не мог.