Как и подобает главе Аврората в первый день недели, а по совместительству - в последнее чисто месяца, Руфус прибыл в величественный лабиринт Министерства магии Британии ровно к 7:30 утра. Первым делом - посетил кабинет недремлющей уже главы правительства, обговаривая с ней детали административных дел, а также реальные военные резервы страны, подчиненный ему штат сотрудников и план мероприятий на апрель. Далее - вернулся в Атриум, выпив в кафетерии американо со сливками и половинкой апельсина. Скримжер уважал цитрусы, они разбавляли кофейную горечь, оттеняя ее яркой свежестью, и, между тем, бодрили лучше доброго десятка эспрессо. После завтрака - заглянул на девятый этаж, прогуливаясь вдоль камер временно содержания заключенных, а затем, немедля больше ни минуты, в 9:00, толкнул ладонями одну из пар массивных дверей штаб-квартиры и, двигаясь насквозь через офисы, прошел в свой кабинет. Уже через четверть часа в его офисе состоялась планерка, в состав которой вошел он сам, заместитель и четыре старших аврора, находящиеся в этот понедельник на своих рабочих местах согласное штатному графику.

На повестке дня, как и неделей ранее, стояла дюжина нерешенных вопросов. И в реалиях постоянных противостояний, волна который из месяца в месяц все нарастала, отчетливо подрывая стабильность правительственной верхушки - разбирать все эти проблемы оказалось не такой уж и легкой задачей. Служба сотрудников ДОМП в целом, никогда не была и даже не казалось простецкой. Но последние десять лет, половину из которых Руфус занимал кресло главы, справляться с постоянно накатывающим ужасом, переполняющим чашу спокойствие магической Англии, получалось все хуже. И отстранение Дамблдора от должности директора школы ввиду возможной причастности его к убийству гадалки - лишь добавляло ненужных загадок, а не давало ответы на уже имеющиеся.

Зачарованный песок в настольных часах Скримджера досыпался последними песчинками в нижнюю чашу, украшая верхушку кучи острой макушкой. Время, отведённое на планерку, подошло к концу. Разбор дополнительных задач был отложен на завтра, ввиду загруженности дня и Руфус, оставшись один на один в самим собой в кабинете, а также с тоннами документов на широком П-образном столе, откинулся на спинку стула. Правая рука машинально потянулась к первому сверху ящику, дернув за латунную ручку, а пальцы скользнули в шуршащую упаковку с Берти Ботс. Цветная желатиновая сладость, похожая на боб, прыгнула в рот главы аврората - каждодневная традиция, не подведшая за целую жизнь еще ни разу - и, задумчиво ее пережевывая, мужчина улыбнулся: засахаренные фиалки были хоть и необычным, но довольно любопытным вкусом, а значит - нынешний день обещал стать богатым на приятные сюрпризы.

Для Руфуса Скримджера одна случайна конфетка Берти Ботс, съеденная после завтрака, была традицией, которой мужчина со времен школы не изменил еще ни разу. И это была единственная сладость в рационе, которую он себе позволял, ввиду высокой чувствительности зубов к сахару и схожим излишне-приторным продуктам. В целом, мозг главы Аврората замечательно работал и без подобных углеводов, и дофамина в его жизни хваталось хотя бы потому, что работать свою сложную работу ему нравилось, а личная жизнь его была вполне себе хороша в той степени хорошести, которая заставляла его, такого сдержанного в смехе и тяжелого во взгляде, достаточно широко улыбаться.

Краем глаза поглядывая на стопки документов на столе, с которыми на первую половину дня остался один на один, Руфус неспеша пережевывал волшебный боб, все еще покачиваясь на задних ножках стола, удерживаясь пальцами левой руки за столешницу. Вкус засахаренных фиалок ложился на язык цветочно-приторной пряностью, утонченной и нежной. С тех пор, как группа старших авроров во главе с его заместителем вышла из кабинета, прошло не больше не больше пятнадцати секунд, но в голове Скримджера, увлечённо отдавшегося своей сакральной традиции, время одиночества тянулось бесконечно-медленно, замерев в мысленном вакууме, где кроме него самого и процесса пережевывания желатиновой мякоти под сладкой глазурью не было никого и ничего.

Однако, несмотря на то что стабильность и четкость являли собой залог всей жизни волшебника, внимательного к деталям и пунктуального до мелочей и секунд, не все были на него похожи. Многие маги, в том числе сотрудники ДОМП, отличались от Руфуса столь же ярко, как небо от земли. И, в подтверждение данному тезису, не позволив неторопливым дверям кабинета закрыться после завершения планерки, в них буквально протиснулся Сириус Блэк, замирая на пороге. Само собой, будучи руководителем штаб-квартиры, мужчина знал каждого из своих сотрудников не только по имени, но и все детали их личных дел, запечатлённых на зачарованной бумаге и хранящихся в шкафу-картотеке в углу помещения.

- Сэр, у меня есть информация, которая может быть вам полезна. Могу я войти? – медленно качнувшись вперед, не сводя с подчиненного внимательного, привычно-тяжелого взгляда, Скримджер беззвучно вернул стул на все четыре ножки, глотая остатки конфеты. День хоть и обещал быть богатым на приятные сюрпризы, но сладкий ком, ненадолго застрявший в горле, ему не понравился. – Я прошу прощения за несоблюдение субординации. У меня, правда, важные сведения, – неожиданный гость шагнул вперед, в недра святая-святых Аврората, и дверь за его спиной, подтянутая ладонью, закрылась с тихим хлопком, отрезая пути к отступлению.

Наглость младшего сотрудника, перепрыгнувшего по воле случая один год стажировки, неприятно поразила главу подразделения. Но ввиду того, что ранее парень еще не был замечен за явным нарушением субординации – или же случаи были столь незначительны, что об этом не было сообщено – мужчина позволил юноше продолжить, медленным взмахом руки приглашая его пройти к одному из свободных стульев за столом совещаний. Стол в свою очередь плотно прилегал к «П»-образному рабочему месту владельца кабинета, удлиняя его и превращая всю мебельную конструкцию в подобие рогатки, где грозным снарядом в лицо врагу (или гостю) был вам Руфус.

- Я слушаю вас, мистер Блэк, - выжидающе вскинув брови, медленно и четко произнес Скримджер, не повышая голоса. – Очень внимательно, - взгляд его скользнул по фигуре мальчишки - с головы до ног - и замер на руках, одна из которых в себе что-то настойчиво сжимала.

Судя по напряженному, задумчивому лицу Блэка, а также по его слегка подрагивающей правой руке, в которой парень что-то старательно прятал, мозг молодого юноши был занят тяжелым мыслительным анализом. Скримджеру было это знакомо, ведь он позволял себе подобное с избытком. Думать о чем-то, до чего не дозрели умы подчиненных – входило не только в привычку главы Аврората, но и в его непосредственны обязанности. Другое дело, когда с таким вот лицом к нему заходит ребенок, которому, если бы не решением мадам Министра о вынужденном сокращении периода стажировки, сиделось бы в учениках еще как минимум год. И год этот подразумевал под собой тренировку физических навыков и дуэльного мастерства, а не анализ сложных задач, заполняющих собой все мысли и колотящихся внутри ушных перепонок волнительным набатом.

Однако, не смотря на легкую и личную предвзятость, без которой в начальниках Руфусу сиделось бы очень и очень плохо, сам по себе Сириус не вызывал у мужчины каких-то ярких эмоций. Отвергнутый наследник древнего магического рода, история «отлучения» которого от семьи ввиду побега из дома хоть и облетела когда-то весь магический мир благодаря сплетням, - мало чем впечатлила самого Скримджера. Руководитель штаб-квартиры придерживался мнения, что человека, как личность, формируют не его связи и деньги, которых у чистокровных магов подчас бывает в избытке, но личные качества и то, какие поступки человек совершает, проявляя себя не только в обыденных, но и в критических ситуациях.

Сегодня для младшего аврора, по все видимости, был второй из вариантов реализации себя – иначе как объяснить это внезапное вторжение в кабинет начальства с последующим извинением за нарушение субординации? Присаживаясь на предложенный главой Аврората стул, мальчишка первые за несколько минут нахождения в кабинете, ответ взгляд, прерывая с Руфусом зрительный контакт, сосредотачиваясь на чем-то, что до сих пор напряженно сжимал в пальцах.

Ожидание чего-то неизведанного не сильно впечатлило Скримджера. Он, будучи человеком пунктуальным до крайности, ценил и учитывал каждую секунду своей жизни, вплоть до минут, которые он тратил на утреннее кофе. Однако, когда Блэк, умолкнув ненадолго, внезапно и с чувством произнес: - Мне стало известно, что у Того-Кого-Нельзя-Называть есть, так называемый, якорь для его души – крестраж, - мужчину как битой по голове огрели. Он, пожалуй, ожидал всего, чего угодно, но никак не такого. И уж тем более не от младшего аврора. Впрочем, вопрос верить или нет отпал сам собой, ведь, выждав еще мгновение, парнишка выложил на стол совещаний принесенный им артефакт – старинный медальон из темного металла. Крохотные изумруды, украшающие крышку предмета, змеились в форме буквы «S», привлекая к гравировке все свое внимание. Воздух кабинета незначительно дрогнул в тот момент, когда объект с тихий звоном коснулся столешницы.

Согласно регламенту обращения с незарегистрированными артефактами или артефактами, имеющими невыясненное происхождения или темномагическое назначение, уже один факт того, что Блэк вот так просто, держа его в руке, пронес в Министерство Магии, а затем выложил перед начальником – наталкивал на некие сомнительные мысли, осторожно постукивающие в дальнем углу черепной коробки Руфуса. Смерив подчиненного медленным, внимательным, чуть сощуренным взглядом, мужчина извлек из наручного чехла правой руки угольно-черную волшебную палочку, протягивая ее к медальону. Диагностические чары были длительной, дотошной и, в случае продвинутой артефактологии, не самой простой процедурой. Необходимо было не только просканировать весь предмет на наличие в нем запрещенной магии, но и найти первоисточник, выделяя его и накладывая временную изоляцию, во избежание магического выброса с неизвестным уровнем поражения.

- Лидера противостояния не получится уничтожить, если сначала не заняться этой штукой, - едва ли не с гордостью добавил Блэк, вжимаясь в спиной в стул.

Крестражи. Конечно же, Руфус знал, что такое крестражи. Все сотрудники штаб-квартиры знали тот базовый минимум, который им полагался. Однако одно дело – теория, разложенная по полочкам в голове, и совсем другое – осознанное, личное знакомство, невесомо ощущаемое собственной кожей. Чужая душа или темная магия, запертая в металлическую клетку, была осязаема до глухого вакуума в ушах и вибрации волшебной палочки в пальца. Древко проводника подрагивало, мурашками пронзая кисть, а оттуда стремительным шагом мчалось к плечу, рассеиваясь лишь внизу позвоночника. Скримджер не подавал вида, однако эти ощущения были ему не просто неприятны, а буквально противны.

Убирая руку и переводя взгляд от гипнотизирующей крышки медальона к Блэку, он некоторое время молчал, дыша в такт секундам, сосредотачивая всего себя на звуке собственного дыхания – дабы изгнать из себя призрачный шлейф артефакта. Со стороны казалось (и так оно и было), что под привычной тяжестью его задумчивого взгляда Сириус должен был самостоятельно рассказать или добавить что-то еще: подробности, которые упустил, детали, на которые начальнику стоило обратить внимание, способ, которым в его руки угодил медальон.

Протягивая кисть к уложенным стопкой на столе фиолетовым пергаментам, Руфус сжал в пальцах перо, обмакнул его в чернильницу и филигранно-ровным почерком вывел на листе текст-запрос, адресованный одному конкретному невыразимцу. Воспользовавшись волшебной палочкой, мужчина сложил записку в бумажный самолетик, множество которых ежедневно курсировало в стенах Министерства, и отправил прочь из кабинета.

- Как, мистер Блэк, к вам в руки попал данный предмет? – вопросов было много, но этот, пожалуй – самый важный. Касательно причастности Волдеморта к сотворению данного артефакта – это станет ясно позднее, после детального изучения в Отделе Тайн. Главная же проблема была в том, что громкое заявление младшего аврора, его напор и немногословность в деталях очевидно не внушали никакого доверия. Как собственно, и его ум, который, после контакта со столь энергетически-ярким артефактом, на поверку мог оказаться теперь недостаточно здоровым. И подобное требовало от главы Аврората конкретно-продуманных мер.

Умение разговаривать, задавать правильные вопросы, анализировать ответы и приходить к логическому выводу, влекущему за собой те или иные последствия для ответчика или же вопрошающего – всегда было и будут основой работы любого аврора. Сотрудников ДОМП этому учили, их на это натаскивали так же, как охотничью собаку тренируют на поимку прыткого зайца. Вычисление добычи – это вопрос; упорное выслеживание – анализ, группировка и поиск логических связок внутри чужих историй; обнаружение и поимка – жесткий комкан правосудия схлопывается тогда, когда ложь очевидно перевешивает правду. Именно таким был Скримджер – гончим псом на службе Министерства. Псом, который по долгу своего служебного положения и в случае необходимости глубоко вгрызался в дичь всеми своими зубами, и тряс ее до тех пор, пока та не сдавалась, обмякая в собачьей пасти. Глупость, непоследовательность и опрометчивость, между тем, не были для Руфуса характерны – он был умен даже больше, чем ему хотелось, терпелив, осторожен и умелыми, правильными словами подталкивал собеседника к нужной ветви диалога. Комбинациями открытых и закрытых вопросов наталкивая оппонента на ответ, смакуемый затем на языке, точно ломтик таящегося во рту тыквенного пирога, едва изъятого из печной пасти; иногда – пирог был недостаточно сладок и хорош, а иногда – куда вкуснее, чем мог бы оказаться. И в обоих случаях у главы Аврора возникали ответные вопросы, потому как подозрительность – самое важное качества любой хорошей собаки-ищейки.

Задавая свой первый вопрос, Руфус следил за лицом Блэка так же, как охотник караулит добычу: с легким прищуром темно-синих глаза, в недрах которых скрывалось бесчисленный ворох бесконечных сомнений. Сомнений не только в младшем сотруднике, но в со всем аврорате, и в собственной супруге и даже в Министре магии, которая была столь хорошая на своём посту, что внушала мужчине незримые опасения. Возможно, проблема была в самом Скримджере – слишком детальном, слишком пунктуальном, слишком думающем обо всем и всех разом. В голове мага каждую секунду происходила борьба между внутренним голосом и фактическим миром, и в виду военной обстановки битва эта лишь обострялась, не позволяя забыть о себе бессонными ночами. А возможно… пока Сириус в непринужденно-лёгкой манере делится свое историей со старшим по званию, Руфус ответ взор от лица юноши, переключая его на артефакт, лежащий напротив, и по спине его промчатся ровный строй колючих, точно острые игры, мурашек.

Блэк умолк, пожимая плечами. И этот жест будто бы поставил жирную точку в конце его детализированного, насыщенного второстепенными деталями, но совершенно недосказанного рассказа. Кто были те люди у магазина диковинок на Ночной аллее? Как именно потомок древнего магического рода, «одолжил» у них – именно так, с кавычками по бокам слова, - артефакт, в шутку быть может названный крестражем? Как юноша ушел с места преступления – не пойманным, не узнанный, без каких-либо заявлений со стороны гражданских? Что вообще сподвигло его поверить словам каких-то проходимцев? И кто, позвольте узнать, позволил ему, младшему аврору, едва ли не с ноги врываться в кабинет главы подразделения и врать ему в глаза, не пряча улыбки, – так, словно война – это нелепая шутка, и ошибки – лишь фикция, на которые маги закрывают глаза? Но для Скримджера шутками в этом деле совершенно не пахло.

- Позвольте утонить, мистер Блэк, детали вашего заявления, – Руфус выпрямился, укладывая обе ладони на столешницу и сплетаю пальцы в замок. – Вы, будучи в свой выходной в Лютном переулке, подслушали чужой разговор, в котором был упомянут некий крестраж, а затем «одолжили», - жестовые кавычки глава штаб-квартиры повторять не стал, сделав необходимый акцент на слове, - у незнакомых волшебников данный артефакт и без каких либо дополнительных проверок на наличие в предмете темной магии пронесли его в Министерство магии, а затем в мой кабинет, верно?

Расцепляя ладони, Руфус сжал пальцами правой руки лежащую радом волшебную палочку и, используя невербальную формулу левитирующих чар, отправил к Сириусу лист пергамента и флакон чернил, с торчащим из них гусиным пером.

- Будьте любезны, мистер Блэк, опишите еще раз в форме служебного отчета ваш рассказ. Если, после изучения невыразимцами, в медальоне будет обнаружено именно то, что вы утверждаете – ваши показания станут главной и прямой уликой в открывшемся деле, - глава аврората на секунду умолк, позволяя Блэку переварить полученную информацию. Это была одна из старых методик ведения допроса, используемых сейчас в практике довольно нечасто: не обвинять, но просить, сообщая о преимуществах в противовес последствиям. – И пожалуйста, опишите подробнее то, как именно вы «одолжили». Деталей в этой части вашего рассказа я не услышал.

Скримджер всегда с должным уважением относился к тем людям, которое не боялись принятых ими решений; к сильным людям. Однако в вопросах аврорской компетенции и государственной безопасности в условиях военного положения, Руфус предпочитал отделял силу от глупости, которая неизбежно скрывалась в тени  бесстрашия и излишней самоуверенности. Ведь тяжелые времена рождают отважных, неудержимых людей, ведомых твердыми моральными принципами и имеющими на все свое личное, уникальное мнение. Но, как показывала суровая практика, не все точки зрения на одинаковую ситуацию верны в полной мере – везде есть допущения, свои нюансы. И между главой штаб-квартиры и Блэком в кабинете первого возникло именно такое «допущение».

- При всем уважении, сэр, я вынужден отказать в вашей просьбе, - не сказать, что Скримджер был удивлён. Его, в целом, удивить было довольно сложно. И все же, темные брови мужчины слегка подпрыгнули, придавая грубым, обветренным чертам лица изумленное выражение. Которое пропало столь же быстро, как и появилось, стоило бровям упасть к переносице, делая глаза тонкими, точно щелки. Блэк откровенно перечил прямой просьбе руководства, подразумевающей под собой четко-сформулированный приказ – это ли не была глупость? Стажёрское сумасбродство, сдобренное щепоткой гриффиндорского бесстрашия. Руфус и сам был из львиного прайса, однако равняться себя с Годриком и уж тем более следовать его постулатам волшебник не спешил – всему было свое время, место и ситуация. Для всего и каждого – свой оценочный, четкий подход.

Речь младшего аврора была логична по своему посылу. Однако факт повторного нарушения аврорской субординации был на лицо – неопровержимый и четкий. Блэк бунтовал, ошпаренный жаром то ли смелости, то ли страха. Он незримо напрягся, перебарывая желание стушеваться под пристальным взглядом главы Аврората – а тушеваться было под чем, светлые глаза Руфуса не просто смотрели, но прожигали в мальчишке глубокую, угольно-чёрную дырку.

Глубоко вдохнув, а затем тихо выдохнув, Скримджер позволил тишине, воцарившееся после длительного объяснительно-пояснительного монолога младшего сотрудника, белым шумом забить ушные перепонки. Сириус откровенно врал, прикрывая свою ложь благими намерениями. Но фальшь не скрыть под красивой оберткой, фальшью не перебить правонарушение и ей же не откреститься от грозящего наказания – по крайней мере, не полностью. Преимущество на войне, бесспорно, было важно. Борьба, тем не менее, научила Руфуса был осторожным к внезапным подаркам судьбы – любая «овечка», его окружающая, могла оказаться «серым волком», без промедления вгрызающимся в плоть. Независимо от того, сколь бы незрело эта «овечка» себя не вела и не выглядела.

- Деталей моего, как вы сказали, рассказа и так было достаточно много. А служебные отчеты я стану писать только о событиях, которые произошли на службе, - очередная детская глупость, спрятанная за щитом абсурдность смелости. Блэк закапывал себя с каждым новым словом и жестом все глубже и глубже в ту яму, из которой не выбираются даже такие самоуверенные и наглые типы, как он. И все же, Скримджер отверг свои ранние мысли, касательно умственного помутнения в черепной коробке Блэка. Человек, тронутый рассудком, столь осторожно себя не ведет. Он импульсивен, требователен, криклив и неуравновешен. Младший аврор же вел себя более, чем осмотрительно. Он понял разницу между просьбой и приказом, и уловил тонкую подоплёку, вложенную в слова главы штаб-квартиры. Но все же посмел перечить – фантазируя, недоговариваю, перевирая возможную истину. Что он скрывал под маской недо-ребенка, перепрыгнувшего ступеньку стажерского взросления просто потому, что организации не хватало пушечного мяса на полях? Какие цели преследовал, пряча их в недрах десятков-тысяч повседневных мыслей? Руфус не доверял. По природе своей мужчина был в той же мере подозрителен, сколь педантичен и мелочен. Одно другому не мешало - лишь усиливало. Но, не смотрят на некоторые недостатки, багаж достоинств волшебника значительно перевешивал, делая его не просто лучшим среди большинства, но лучшим среди лучших.

- И все же, - взмахом волшебной палочки, Скримджер медленно пододвинул к собеседнику пустой лист отчета и перо, вставленное во флакон с чернилами. – Подумайте еще раз, мистер Блэк, над моим вопросом. Любое решение имеет последствия, но уровни наказаний в зависимости от ситуации, как вы знаете, различаются достаточно сильно.

В двери кабинета постучали: два коротких, неторопливых раза. Взмахнув волшебной палочке, не выпускаемой из пальцев, глава Аврората впустил в помещение вызванного им ранее гостя.

- Тобиас, будьте так любезны, заберите предмет для дальнейшего анализа, - кивком головы указывая на артефакт, Руфус следил за тем, с какой осторожностью высокий, худосочный невыразимец достал специальную изолирующую сумку, взмахнул проводником магии, приподнимая медальон в воздух, а затем потянул его к себе, пряча от глаз внутри черного, бархатного мешочка. Убирая «добычу» за пазуху черной, как смоль, мантии, полами своими волочащейся по полу кабинета, сотрудник Отдела тайн откланялся - столь же молчаливо, как и пришёл, покинув кабинет.

В отсутствие артефакта мысли в голове Скримджера словно бы вновь втали на свои места. Проводив глазами невыразимца, мужчина вновь воззрился на Блэка, вопросительно вскидывая густые темные брови.

- Что вы решили?

Про Руфуса никто и никогда не мог сказать, что он агрессивен или вспыльчив. Резкость старшего по званию изредка проскакивала в его речи, но все чаще она была сдобрена миролюбивой любезностью. Потому как спокойствие и учтивость куда сильнее давили на моральное состояние подчинённых, чем крики, оскорбления и смешивание людей с грязью. Скримджер не был сторонником жестокости даже не смотря на то, что жесткостью и гневом вот уже десятилетие был пропитан весь воздух, которым он дышал. Война не щадила психики, не распалялась на красивые речи и не сглаживала углы: она просто была – убивала, калечила, разбрызгивала кровь по асфальту и воем сирен экстренного реагирования забивалась в уши, делая ночные смены и редкие сны столь чуткими и тонкими, что разницы между сном с открытыми глазами и закрытыми иногда не было вовсе. 

Пришествие, а затем исчезновение невыразимца из кабинета главы Аврората оставило после мужчины легкий шлейф загадочности, на который Блэк почти мгновенно среагировал, отвечая на вопрос руководителя ответным вопросом: куда более развернутым и требовательным. Так, словно отчитываться перед младшим аврором – прямая обязанность старшего по званию, а не наоборот. Повисшее между волшебниками молчание белым шумом насытило спертый воздух помещения. Сириус твёрдо ждал ответа на заданный им вопрос, полагая, по всей видимости, что имеет хоть сколько-нибудь прав на подобное поведение, раз уж пронес в Министерство Магии столь важный артефакт и вручил его не кому-то, а самому Скримджеру. А Руфус не ответил ни слова, выжидающе буравя подчиненного своим тяжелым светлым взглядом. По ряду вполне очевидных причин, главная из которых – тотальная нехватка кадров – глава Аврората полагал, что с секунды на секунду Блэк одумается, заходясь в извинениях. Конечно, слова ничего не решат, перерождаясь в выговоры, но первый шаг на пути к понимаю и сглаживанию ситуации будет положен. Однако, как и любой юнец, не чувствующий границ дозволенного, недавний стажёр в который раз медленно коснулся пальцами пергамента, отодвигая его подальше от себя, и отчеканил:

- Я ничего не решил. Писать отчет я не буду, если вы считаете, что меня нужно наказать – пожалуйста, - самостоятельно вынеся себе неизбежный приговор.

Глубоко вздохнув, Руфус затем неспешно выдохнул и потянулся к перу, обмакивая его в чернила и вычерчивая на чистом листе пергамента, лежащего ранее в стопке на краю стола, служебную записку для одного из старших авроров. Краткий приказ с вызовов двух авроров-конвойных в его кабинет для препровождения младшего аврора Сириуса Ориона Блэка в камеры временно содержания на девятом уровне Министерства, был сложен чарами в фиолетовый бумажный самолётик, запечатан и, вспорхнув, стремглав вылетел из помещения сквозь распахнувшиеся на секунду тяжелые двери.

***
Старший аврор Аластор Муди получил записку от главы штаб-квартиры достаточно быстро. Не закончив с приготовлением кофе, которое они с Лонгботтомом-младшим каждое утро себе заваривали, минут по десять после планерки торча в офисной кухне, волшебник поймал самолетик, врезавшийся в его затылок, двумя пальцами и, ломая зачарованную печать, пробежался глазами по краткой формулировке приказа старшего по званию.

- Что случилось? – как бы между прочим среагировал Фрэнк, замечая, как глубокая хмурая морщина, привычно украшающая межбровное пространство лба коллеги, сделалась еще глубже и еще угрюмей. 

- Разберемся, - коротко отозвался Аластор, комкая записку в кулаке и пряча ее в карман мантии. Спорить с приказами он не умел, да и не стал бы. В этом суть солдатской субординации, которая у авроров отскакивает от зубов – не оспаривать и подчиняться. Вопреки личному желанию, честолюбивому порыву или чувству справедливости. Авроры – воины, безликие фигуры на шахматной доске, ведомые Ферзем, но не ведущие его. – Райдер, МакКиннон – в кабинет Скримджера. Быстро!

***
- Мистер Блэк, - в кабинете главы Аврората тем временем Руфус неспешно поднялся из-за стола, выпрямляясь. – Ввиду вашего отказа о предоставлении достоверной информации, касательно темномагического артефакта, доставленного сегодня утром в Министерство Магии, сообщаю вам о вашем аресте – до выяснения обстоятельств. С данного момента вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде Визенгамот, - обойдя свое рабочее место, Скримджер приблизился к младшему сотруднику, нависая над ним суровым гигантом и указывая ладонью на стол совещаний, перед которым мальчишка сидел. – Сдайте вашу волшебную палочку и значок ДОМП. И прошу вас не сопротивляться аресту – сопротивление повлечет за собой лишь ухудшение вашего положения.

Не дожидаясь ответа Сириуса, Скримджер поднял глаза на дверь в свой кабинет. Та, широко распахиваясь, впустила в помещение двух младших девушек-авроров. Дамы или юноши – значение не имело, сегодня и сейчас они стали конвойными и обязаны были следовать этой установке вплоть до момента закрытия шатена за тяжелой дверью – не решеткой – одной из комнат временного содержания заключенных.

- Младший аврор Райдер и младший аврор МакКиннон, препроводите мистер Блэка на девятый уровень. Без наручников, я так полагаю, - Руфус скользнул взглядом по фигуре бывшего гриффиндорца, - можно обойтись – во избежание ненужных слухов. Мистер Блэк не будет оказывать сопротивление. Я прав?

Дежурство выдалось на редкость тихим, словно само небо, тяжелое и свинцовое над Лондоном, придавило к земле даже обычную магическую криминальную суету. Это было хуже аврала. При аврале не оставалось времени думать. Сейчас же каждая свободная минута была тихой ловушкой, на дне которой подстерегали образы: пустое кресло у камина, непривычная тишина по утрам, детский вопрос «а когда они вернутся?», на который не будет нового ответа.

Я не выносила тишины в себе. Потому и стала переносить ее наружу — в суету, в разговоры, в любое движение, лишь бы заглушить внутренний гул. Некогда рыжие волосы, которыми так гордилась мама, были теперь зачарованы в темный, почти черный шоколадный оттенок — внешняя печать, которую обновляла с фанатичным упорством, как будто цвет волос мог удержать память и боль в каких-то определенных границах. Но темный цвет делал мое лицо бледнее, а тени под карими глазами — глубже, фиолетовыми синяками бессонницы. Впрочем, так даже лучше: когда люди видят меня на службе такой, стараются избегать. Это радует.

Не в силах усидеть за столом с пыльными отчетами, мне пришлось занимать себя привычными вещами: я, словно коршун над добычей, кружила вокруг Аластора Муди на кухне аврората. Он, вместе с Фрэнком возился с кофе. Я искренне пыталась рассказывать ему какую-то нелепую историю про неудачно пойманного нюхлера на прошлой неделе, нарочито утрируя и жестикулируя, стараясь поймать хоть тень улыбки на его изборожденном службой (мною) лице. Это была привычная тактика — докучать своему бывшему наставнику, пытаться растопить его вечную подозрительность дурашливостью. Не столько чтобы рассмешить его, сколько чтобы услышать хоть какой-то ответный ворчливый комментарий, ощутить связь с миром, который еще хоть как-то держался на своих осях. Любой разговор был спасательным кругом в океане молчания, которое грозило накрыть меня с головой, стоило лишь остановиться.

Я шутила, и голос звучал чуть громче, чем нужно, а смех — чуть натужнее. Руки сами искали дела: поправить мантию, переложить палочку из одной руки в другую, покрутить прядь темных волос. Все это было ширмой. Ширмой для пустоты, которая зияла внутри, и для усталости, что точила меня изнутри, как ржавчина. Главное — не замолкать. Главное — не оставаться одной со своими мыслями, потому что тогда они превращались в панику, в отголоски пожара, в лицо сестренки, искаженное плачем.

Именно в этот момент, когда я, кажется, почти добилась от Муди короткого хриплого: «Хватит болтать ерунду, МакКиннон», волшебный самолетик, острый и безжалостный, как предвестник беды, врезался в затылок бывшего наставника. Все мое наигранное оживление разбилось об его внезапно потемневшее лицо и ту глубокую, зловещую морщину, что пролегла между бровей, словно раскаленным ножом по маслу. Мир, который я с таким трудом пыталась удержать от распада на куски за последние месяцы, снова дал трещину. И на этот раз трещина прошла прямо через имя, которое прозвучало следующим: «Блэк».

Каждый такой звук сейчас — отголосок. Отголосок хлопнувшей калитки, за которой осталась другая жизнь. Отголосок собственного голоса, обещающего пятилетней Мейси, что все будет хорошо, сквозь комок в горле размером с кулак. Отголосок тишины, воцарившейся после взрыва, что разорвал мой мир на «до» и «после».

Когда приказ прозвучал, мое тело отреагировало раньше сознания. Ноги сами понесли за резкой фигурой Райдер. Автоматизм. Я стала его воплощением. Это единственный способ выжить здесь — отключить все, что трещит по швам, и превратиться в идеальный механизм, в бесшумный винтик гигантской, скрипящей правосудием машины. Днем я — аврор. Ночью — испуганная девочка, пытающаяся справиться с приступами паники у другой, еще более испуганной девочки, которая плачет во сне, зовя маму. Сон… Кажется, я забыла, как это. Забыла, как это — погружаться в темноту без того, чтобы в ней тут же не вспыхивали багровые всполохи, не раздавались крики, не чувствовался запах гари. Теперь моя ночь — это бдение у детской кровати, перебирание документов при тусклом свете лампы и нескончаемая внутренняя дрожь, которую я тщательно скрываю под мантией.

Коридор до кабинета Скримджера ощущался как тоннель, ведущий в самое сердце абсурда. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках. Сириус. Приказ явиться в кабинет начальника не сулил ничего хорошего, но это… Это было за гранью. За гранью любого возможного кошмара, который мой измученный мозг мог породить.

И вот он. Сириус. Тот самый, кто с полтора месяца назад не ушел. Кто стоял рядом у двух свежих могил, молча, без пустых слов утешения, просто… был. Его плечо было твердой опорой, когда мои ноги подкашивались. Его присутствие было тихим укором всему миру за ту несправедливость. Он приносил Мейси этих дурацких шоколадных лягушек, от которых ее щеки становились липкими, а в глазах — всего на минуту — появлялся огонек, а не пустота. Мы оттачивали заклинания бок о бок на тренировках, и его комментарии сквозь пот и усталость были тем якорем, что не давал мне сорваться в истерику. Он был… своим. Настоящим. В этом проклятом министерском карточном домике, где каждый может оказаться козырным тузом или джокером в зависимости от настроения Скримджера, он был одной из немногих небумажных фигур.

А теперь… «Арест». Слово повисло в воздухе кабинета, тяжелое, металлическое, как дверь в камеру. Оно впилось в меня острыми когтями. Это ошибка. Это должна быть ошибка. Гротескная, ужасающая, невозможная ошибка. Разве может человек, который сам потерял почти все, который видел мою боль изнутри и не отвернулся, быть… чем? Предателем? Сообщником? Виновным?

Внутри меня все взорвалось тихим ядерным грибом непонимания. Мир перевернулся с ног на голову и теперь катился в пропасть, а я цеплялась за его скользкие края. Скримджер не говорил ничего полезного, никакой вообще информации. Он и не обязан, но все же... Его голос был ровным, как лезвие гильотины, медленно опускающееся на шею. Я слышала только гул. Гул падающих в пустоту обломков моей веры в эту систему, в этот механизм, частью которого я стала. Мы — элита? Мы — обычные магловские роботы. Роботы с окровавленными шестеренками вместо сердец, без права на сомнение. «Сопротивление повлечет за собой ухудшение вашего положения». Эти слова прозвучали как приговор не только ему, но и мне. Мое сопротивление — это бунт всего существа, кричащего, что это неправда. Но мой рот сжат. Челюсти сведены так, что, кажется, треснут зубы.

Я встретилась взглядом с Сириусом. Всего на долю секунды. В его глазах не было страха. Было что-то другое. Что-то, от чего внутри все сжалось в ледяной ком. Не вина. Не раскаяние. Горечь? Разочарование? Вызов? Я не могла прочитать. И это было хуже всего.

Райдер с ее ледяной выдержкой уже приняла позу конвоира. Ее «Да, сэр» прозвучало чисто и холодно, как удар стального клинка. Я машинально последовала за ней, мои движения были чужими, заученными. Выйти. Взять позицию. Вести. Каждый шаг по коридору отдавался оглушительной какофонией в моей голове. Ритм наших шагов — это отсчет последних секунд нормальности. Желтый свет ламп мигал, как предсмертная аритмия.

А потом Харви заговорила. Оборотнях. О полнолунии. Об изгоях. Ее слова вились в воздухе странными, неуместными узорами, словно она говорила на тайном языке, ключ к которому потерян. Что за чушь? Какие оборотни? Какое полнолуние? Мой мозг, и так перегруженный до предела, отказался это расшифровывать. Это звучало как бессвязный бред, как попытка заполнить тягостное молчание чем угодно. Или как шифр, предназначенный не мне. Я тупо смотрела на нее, чувствуя, как пропасть между тем, что происходит, и тем, что я могу осмыслить, становится все шире. Она смотрела краем глаза на Сириуса. Намек? Провокация? Безумие?

И сквозь этот шум, сквозь метафоры Райдер, которые для меня были просто белым шумом, прорывалась только одна мысль, навязчивая, пульсирующая в такт сердцебиению:

Сириус. Ты же в Ордене. Мы оба в Ордене. Мы на одной стороне. Мы сражаемся за одно. Это ловушка? Это проверка? Или… или эта машина, этот Аврорат, за правду которого я цеплялась как утопающая за соломинку, начала перемалывать своих же?

Лифт плавно двигался вниз. Я стояла, выпрямив спину, глядя в стальную дверь, в смутном отражении которой угадывались наши три фигуры. Две — в мантиях авроров, охранников. Одна — в роли заключенного. Абсурдный триптих. Предатель и два винтика машины, один из которых вот-вот треснет.

И где-то там, на поверхности, в моей теперь уже чужой квартире, спала пятилетняя Мейси. Она верила, что Марлин ловит плохих, чтобы всем было хорошо. Как я посмотрю ей в глаза завтра? Как я объясню, что один из тех, кто приносил ей шоколад и смешил гримасами, теперь сидит в подземной клетке по приказу людей, в чью правоту я должна верить?

Приказы не обсуждаются. Но они могут разорвать тебя на части изнутри, и никакое заклинание не склеит осколки обратно. Эта буря, что бушевала во мне, не имела выхода. Она клокотала в тишине, отражаясь лишь в сжатых до белизны костяшках пальцев, в которых я сжимала свою палочку — орудие защиты, превратившееся вдруг в символ немого соучастия.

Двери лифта с легким шипением раздвинулись, открывая холодное, слабо освещенное пространство приемной девятого уровня. Запах камня, пыли и чего-то острого, магически-стерильного, ударил в нос. Последний отрезок пути.

Какого черта, Сириус? — пронеслось в голове, вторично за этот кошмар, но уже моим, отчаянным внутренним голосом. — И какого черта все это?

Жест, ничего не значащий со стороны, но я надеялась, что он поймет. Ладонь легла на его лопатки, будто подталкивая вперед, но усилий я не прилагала. Надеюсь, он верит и понимает, что он не один. Что нам не все равно.

Держись. И не смей сдаваться.

Ты - мой друг.

Если бы кто-нибудь в школе сказал, что мы с тобой подружимся, Блэк, то мне стало бы очень смешно. Эти наши с тобой бесконечные перепалки, мое стремление проучить тебя после того случая с Снейпом. Я видела в тебе высокомерного идиота и ты не стремился хоть как-то менять мое мнение. Кажется, эти ярлыки были для тебя щитом. Просто, чтобы никто не подходил ближе, не узнавал тебя лучше. Проще отсеять человека на старте, чем копаться в нем и понять, что ваши пути разойдутся. Но ты не учел меня в вашем уравнении дружбы с Римусом. Я всегда была хаотичной линией, которая прорезала самый центр, как спелое яблоко. Я помню твой взгляд, когда ты понял, что мы вместе. Я помню, как мы разговаривали и ты сказал, что с ним непросто. Я сказала, что знаю. Один из редких и искренних разговоров. Без подколов и шуток, потому что все было так серьезно. Ты ведь никому никогда не стремился доказать, что ты хороший или добрый. Я тоже. Люди, которые оставались с нами рядом были там не по ошибке. Все эти люди, они разгадывали нашу суть без лишних объяснений. Просто шли за нами следом, не спрашивая.
Вас было четверо. Своеобразный квадрат, устоявшийся цикл, который никогда не превратится в многогранник. Я всегда была где-то рядом. Я шла за Римусом, который всю жизнь пытался показать, что он нормальный и даже хороший, притворялся, но я сняла эту дымку так же легко, как горячие лучи солнца растворяют туман.
Только лишь в правде истинная красота.

..

Я любила наблюдать за людьми, полюбила с приходом в мою жизнь Римуса. У каждого мага свои повадки, каждый дерется по особенному. Чтобы победить нужно изучить. И тогда снимаются все замки.
Я всегда наблюдала за людьми, но МакКинон стала исключением, хаотичной обожженной точкой в уголке глаза. Внутри было слишком много мыслей, настроение было ни к черту и я отвлеклась. Мы редко общались с ней, но стоило немного сконцентрироваться, свести взгляд к обожженной, пульсирующей звезде, как все стало ясно. Скримджер сидел за столом холодной глыбой, тогда как она полыхала.

Стиснутые губы, взгляд полный боли. Этот взгляд. Я его знаю. На секунды Марлин приковала к себе все мое внимание.
Прости, что не заметила. Вы - друзья.
Друзья.

Комната пропитывается едкой тишиной, облепляя холодные ладони, заползая в глаза. Нужно официально отчитаться о том, что приказ принят и лучше это сделать мне. Лучше мне, потому что ты молчишь. Голос, лишенный эмоций, голос собранной мыслями собаки, следующей по кругу, непрерывному циклу законов. Этот голос на автомате произносит, что приказ принят. Где-то отдельно от меня.
Я ведь тоже это чувствую, знаешь? Мы не такие разные, как ты думаешь.

Коридоры, звук решеток, лифта. Сириус, я играю с тобой в игру, которую ты так точно расшифруешь, я предлагаю тебе лазейку. Авроры всегда были непререкаемым законом с четкими силуэтами стальных спин. Они так похожи на черный, холодный мрамор министерства и из них можно выстроить такое же нерушимое здание. Моим пальцам снова холодно, но они ощущают тепло. Я снова слышу слова Римуса и от этого становится еще теплее.
Тишина.
Ты не взял монету. Конечно, не взял, потому что не принимаешь подачки. Даже от друга. Исход был очевидным. Ты не хочешь никого втягивать в это. Даже нас.
Марлин кладет ладонь на твои плечи и это похоже на жест сопровождающего, но ее пальцы так дрожат.

Я тихо убираю ее ладонь, пока она удивленно рассматривает меня в ответ ослабленным взглядом полыхающей звезды. Кажется, ее глаза покраснели. Она хочет сказать ему что-то, но не может. Не может так же, как и я, потому что мы - гребанный конвой.
Но ведь в любой ситуации есть запасной план. Я их продумываю с девяти лет.
Поэтому послушай меня.

В центре холодной ладони тихо лежит монета. Она может сохранить мысли одного человека, но может и двух. Если прикасаться одновременно.

- Не убирай ладонь, Марлин. - тихо шепчу девушке, врезаясь в карие глаза морскими. - Подумай о том, что ты хочешь ему сказать. Галлеон сохранит.

Такой простой фокус - всего лишь вещь, но предметы могут хранить целую историю, воспоминания и даже чужие мысли, знаешь? Поэтому не сопротивляйся. Прими правила моей игры и думай. Произнеси про себя слова, которые он должен услышать.

А я произнесу свои:

Ну, привет, упертый дурак. Мы стали такими взрослыми и теперь сами отвечаем за свои ошибки. Больше никаких фейерверков в большом зале, да? Ты думаешь, что сам должен разобраться, ведь ты всегда был таким упертым и шел до конца. За это я тебя и люблю. Мы так сильно похожи. Львы никогда не сдаются, верно? Просто помни, что ты не один. Мы рядом. Всегда будем. Ты очень важен. Для Римуса. Для меня. Если тебе нужна помощь, то дай знать. И, черт побери, если ты не выйдешь из этой тюрячки, то я лично отсюда тебя вытащу.
Галлеон заколдован, как ты уже понял, и наши мысли с Марлин сотрутся при следующем прикосновении еще одного мага. В следующий раз, когда захочешь разнообразить свою жизнь и внести в нее больше тюремных красок, подумай о том, что тебя окружают люди, которым не все равно. Они любят тебя.
И, да. Я передам волку, что ты будешь скучать. До встречи, Блэк.

Снова тишина. Я смотрю на Марлин, а потом бесшумно забираю монету. Подхожу ближе к Сириусу, незаметно для других, опускаю ее в его карман.

Отредактировано Harvey Ryder (2025-12-05 21:52:45)

[indent] Райдер. МакКиннон. Блэк.
[indent] Их фамилии, их голоса всегда звучали где-то неподалеку с того самого момента, когда школа чародейства и волшебства Хогвартс открыла свои двери для нового поколения студентов, поступивших в школу в 1971 году. Они были распределены на один факультет. Сидели за одним и тем же длинным столом в Большом зале. Проводили вечера в общей гостиной. Посещали одни и те же классы, в одно и то же время. Вместе писали эссе в библиотеке. Сидели у Черного озера весной. Наведывались в Запретный лес. Поступили на стажировку в Аврорат и успешно ее завершили. Оказались в Ордене Феникса. А сейчас по разные стороны баррикад.
[indent] Мир перевернулся.
[indent] Чертов мир делал это каждый день.
[indent] И катился в бездну.

[indent] Сириус Блэк теперь преступник. Подозреваемый, который с вероятностью в 90% отправится за решетку. А его конвой – Райдер и МакКиннон. Их три фамилии все еще рядом. Будут, как минимум, на одном и том же отчетном пергаменте, который застрянет в архиве Министерства надолго. Руководство изучит его не раз, а после дополнит допросными протоколами, неизменно следующими за любым арестом. Даже самым незначительным.

[indent] Сириус знал, что девчонки что-то задумали. Об этом свидетельствовал тихий шепот Харви – обращение к Марлин, и исчезнувшая со спины ладонь последней. Парень вскинул голову, бесполезно пытаясь вглядываться в своих бывших однокурсниц сквозь нечеткое отражение в дверях стального лифта, медленно, будто бы растягивая пытку, ползущего в сторону, а после резко вниз. Если бы Блэк мог, он бы запретил своему конвою предпринимать что-либо. И Харви, и Марлин были достаточно смелы и упорны, чтобы оказаться втянутыми в разные – веселые и не очень -истории. Бродяга не хотел бы подставлять подруг. Но все, что он мог сделать, это лишь сжать руку в кулак, жестом выражая свое недовольство.

[indent] Бывшие гриффиндорки затихли за его спиной. Им это было не свойственно. А когда двери лифта распахнулись, Блэк почувствовал, что в передний карман его форменных брюк прямо под сжатой в кулак рукой что-то опустилось.
[indent] Ты, как всегда, сходишь с ума, Райдер, - он говорил ей так не раз, латая ее раны или пытаясь разобраться в их сложных отношениях с Люпином. Ты, как всегда, суешь свой нос туда, куда не просили. Но сейчас это не школьные передряги, и не тайны твоего избранника. Сейчас ты тянешь руку туда, где ее могут заковать в наручи, чего очень бы не хотелось.

[indent] Департамент тайн встретил правонарушителя и его конвой тишиной. Темный, высокий коридор практически всегда был пуст, когда бы Сириус сюда не заглядывал. Уровень IX обладал самой загадочной атмосферой, демонстрируя всем двери без ручек, залы суда и камеры временного содержания. Здесь всегда было холодно. И речь не о температуре на этаже. Черная плитка, сковавшая все пространство, делала пребывание в Департаменте крайне неуютным и, в то же время, ясно сигнализировала о том, зачем маги спускались сюда. Для преступников, присяжных и судей она напоминала о серьезности их положения и обязанностей. А для невыразимцев – о важности каждого из здесь работающих ученых. Их работу сложно было оценить за неимением конкретных сведений. Однако и недооценить ее было не представлялось возможным.

[indent] Камеры временного содержания преступников располагались в конце коридора после поворота налево. Блэк прекрасно знал протоколы задержания, потому, не дожидаясь приказа, едва конвой подвел сопровождаемого к свободной камере, развернулся лицом к стене, уложив на нее руки. Сканирующее заклинание холодом прошлось по коже, а после Харви изъяла все личные вещи, которые у Сириуса были, оставив ему лишь одежду и то нечто, что покоилось в кармане его брюк. Блэк не смог встретиться с девушкой взглядом, чтобы безмолвно дать понять, насколько он недоволен ее решением.
[indent] Если кто-то просмотрит твои воспоминания, Райдер, ты окажешься в соседней камере незамедлительно. Как можно быть такой дурой?!

[indent] Марлин распечатала дверь камеры, находящейся под чарами стазиса, снимая после и их. Сириус видел эту камеру не раз. Не раз сам приводил сюда или забирал отсюда правонарушителей. Каменные стены, тусклая лампа на потолке, койка, туалет, стол и стул – все, чем могло похвастаться небольшое помещение. Он никогда не думал, что однажды окажется в одном из таких мест. Никогда не думал, что нарушит устои не только семьи, но и Министерства в той степени, чтобы оказаться осужденным. Никогда не думал, что однажды перестанет быть аврором, расстанется со своей палочкой и привычным укладом жизни.

[indent] Голова парня, несмотря на то что наручи на него так и не надели, отказывалась соображать. Бродяга как ни пытался никак не мог предположить ни какое обвинение ему вынесут, ни какой максимальный срок могут дать. Он не мог сосредоточиться, чувствуя лишь невообразимую неизбежность всего, что с ним происходило. Оставшись в одиночестве, Сириус еще долго стоял на месте – прямо посреди камеры – будучи неспособным принять свою новую действительность и не веря в то, что произошло.

[indent] В конце концов он опустился на край кровати, чувствуя гулко бьющееся под ребрами сердце. Оно не желало смириться с арестом, не желало успокаиваться. Рука сама собой полезла в карман брюк и в пальцах оказался самый обычный галлеон, но почему-то отдающий теплом, почти обжигающим пальцы.
[indent] Что ты придумала, Райдер? – Мысленно спросил он, сжимая зачарованный денежный знак в кулаке. И тогда шатен услышал их. Сначала одну. Потом вторую. Сообщения повторялись одно за другим. По кругу. Стоило только действительно этого захотеть. Это были слова на прощание. Слова поддержки, которой Блэк был недостоин. Слова, которые ранили похлеще, чем любые кулаки или крики. Слова признания. Слова друзей, веривших, что все поправимо даже тогда, когда это было не так.

[indent] Сириус долго сидел, сжимая в руке зачарованный галлеон. На улице тем временем успело стемнеть. А в камере ничего не изменилось. Все тот же тусклый свет. Все та же койка, стол и стул. Все тот же парень, не проронивший с момента ареста ни слова. Ему нужно было время, чтобы собрать себя по кусочкам заново.