Детство ломает.
Ломает, ведь кости такие мягкие и пластичные. Оно ломает, чтобы слепить нечто неповторимо изломанное. Оно ломает, пока ты не научишься отделять свои одноклеточные мысли от органических соединений чужих стереотипов; пока вдруг не пристрастишься к горькому кофе; пока не зазубришь, как говорить "нет"; пока не узнаешь сколько дым держится в легких.

Римус поднимается по спирали. Лестница ведет далеко в небо, подпирая ночь острым шпилем. Еще немного и вспорет темноту, проливая звезды.
Но до неба еще далеко.
В голове пусто.
Скоро рождество, но он больше не вернется в дом, где не будет праздника. Его дом навсегда перечеркнут черной траурной лентой. Там больше нечего делать. Елка превратится в окурок, игрушки - в разбитый мусор, а праздничная музыка станет воплем расстроенной скрипки. Вместо подарка на полу распято обглоданное его зубами воспоминание. Римус не помнит, но чудовище внутри него прекрасно ощущает на шершавом языке сгустки сукровицы, импульсный ток горячей от криков крови. Ему это так нравилось. Да, ему так нравилось ощущать спазмы поедания заживо. Глаза закатывались, шерсть вставала дыбом, когда мягкие, словно ягодное желе, пальцы цеплялись за его морду, пытаясь выколоть хрупкими ногтями ярко-желтый голод глаз. Если бы чудовище умело смеяться, оно бы смеялось. Но вместо этого он лишь чавкало кожей, застревающей между зубов, рычало, проглатывая скользкие куски мяса.
Чудовище начало с головы. Как поступают настоящие хищники.
В горле застревали волосы с привкусом лака, в горле застревали ногти с красным лаком, а по языку размазывалась тушь со слезами и алая помада.
Как же вкусно.

Римус без интереса рассматривал стены, когда надоело смотреть под ноги.
Там были какие-то наклейки, которые обязательно сорвут, рисунки, которые обязательно смоют, и какие-то инициалы, которые сотрут. И несмотря на это ученики все равно продолжают метить, как собаки гидрант, школу. Им так хочется увековечить свое присутствие. И каждый такой жест - это крик "я был здесь!". Вырезают на партах имена, вышивают буквы на школьной форме, царапают на стенах в туалете глупые обещания всегда быть вместе. На что они надеятся? На хоть какое-то внимание.
Когда ты заперт в потном и громком пубертатном мире, а твои худшие враги - это прыщи, ломающийся голос и палюцции, то хочется кричать ярче всех.
А Римусу не хочется. Он просто хочет, чтобы его никто не замечал и не трогал.

Толкает плечом дверь, пока руки заняты зажиганием сигареты. Чиркает зажигалкой. Один раз, затем другой. И затягивается, вместе с сигаретным дымом заполняя легкие холодом. Вокруг мятно. В голове сразу всплывает воспоминание: Харви, приручая, кормит мятным шоколадом, но ее пальцы такие холодные, что он тает лишь на его языке. По коже мурашки. Не от холода.
Он всю жизнь, сколько себя помнит, хотел быть один. Но вот Харви уехала домой и без нее стало так пусто. Впервые чувство одиночество, заполняя собой всего Римуса, стало колючим и ядовитым. Он находил мысли о ней в коридоре, где они впервые поцеловались, в библиотеке, где они друг другу не давали нормально учиться, в гостиной факультета, в столовой, в больничном крыле. Везде находил ее, а себя потерял.

Делает шаг и замирает.
Зажимает в зубах сигарету, оскалившись от неловкости. Шумно втягивает воздух, ощущая никотиновую патину на языке.
Ну и дрянь. Тут уже кто-то есть.
Мало кто остается в Хогвартсе на Рождество. Еще меньше тех, кто решил бы вечером забраться на астрономическую башню. Римус неуютно ведет плечом, не понимая, стал ли он свидетелем суицида или просто сломал чье-то уединение. И то, и другое ему не нравилось.
Он вынимает сигарету изо рта, думая затушить ее. Ему не хотелось ломать стереотип, который за семь лет так уверенно превратился в аксиому. Римус - это парень, который молчит. Римус - это парень, из-за которого у факультета никогда не отнимали баллы. Римус - это прилежный ученик, у которого всегда можно списать, если получится преодолеть стену его абсолютного игнора. Римус - это тот, кто не нарушает правила и никогда не приносит проблем.
Ему было абсолютно комфортно в этом тупике, где он никого к себе не подпускал и сам никого не трогал.

Шагает назад, надеясь незаметно уйти, но слышит треск, как шум сломанной волны.
Он редко встречал в школе маггловские штуки. Но без проблем узнает белый шум радиосигнала без станции.

Это на него совсем непохоже. Обычно он не спрашивает и не вмешивается. Тем более к тому, кто очевидно решил сбежать от людей подальше. Но ведь и Римус уже давно не человек. Мародеры и Харви научили его тому, что не все люди ненавидят оборотней.

- Эм, это у тебя радио? - он совсем не умеет разговаривать. Человеческая речь никак не прилипала к его языку. Все время получалось как-то по-идиотски. Понимая это, он уже успел пожалеть, что вообще решил подать голос. Как глупо, господи, конечно, это долбанное радио.
Радио шипело. Может парень решил забраться повыше, чтобы поймать сигнал?

Римус снова затягивается сигаретой по привычке, а затем выпускает дым, как волк, завывающий на луну.
Кончик сигареты засветился оранжевым, заискрившись в зрачках Римуса, и они на мгновение зажглись плотоядным мерцанием, отразив свет позади сетчатки.

Лишь неуютно поджал губы на "твоя мамка".
Он мог бы сказать, что съел ее, но о таком не говорят первому встречному. О таком даже монолог с самим собой кажется безумным в своем элпетическом припадке, равняющимся прожорливой денатурации. Лучшее решение, пусть и жестокое, - это намордник. Благородное молчание иллюзорной амнезии. Порой ему и правда удается об этом не думать. Пока сквозь намордник не зарычит полнолуние. Иногда он думает, что вытянуть заклинанием клеща мысли, что выпивает его кровь, - лучшее из решений. Но тогда он забудет о безопасности. И будет иррационально заклеивать пластырем открытый перелом.
Нет, это не поможет.

Радиосигнал, что пробирается сквозь вселенную, бесконечен. Чем-то он напоминал последствия. Потому, что они всегда находят свою цель, чтобы сбить с ног.
Радиосигнал - это мертвый голос цивилизации. Как свет погасшей звезды, который раскаляет пустоту космоса, пробираясь к знакомому человеческому глазу небо.
Радиосигнал - это эхо, это следы присутствия, по которым выслеживаешь факт того, что ты не один. Когда ты в глубоком лесу, где пасти червей тянутся к звездам; когда ты в комнате, а на полках скребется пыль примерно на двадцать процентов состоящая из человеческой кожи; когда ты думаешь, что совсем один, но атрофированная мысль ржаво всковырнет память.
Никогда не один. Потому что одиночество - это другое. Это про толпу, в которой не знаешь ни единого имени, это про то, когда не с кем учить уроки; про комнаты, которые сжимаются до твоего размера, потому что там больше никому нет места.

Римус не подходит ближе, а, удерживая дистанцию, к которой привык, просто обходит, чтобы рассмотреть радио.
Такая милая деталь, которая показалась бы банальной ему дома, но здесь - нет. Когда все вокруг слишком магическое, то уже перестает быть волшебным. Это радио - как камень в конфетнице. Разве можно его игнорировать? Ему здесь не место. Также Римус думал всегда о себе. Что он - это тоже камень в огромной миске с конфетами. У всех цветные фантики, а он - дрянь с ликантропией.

Садится на корточки, стряхивая пепел в пустоту. Пепел, как и снег, будет медленно лететь вниз.
Пусть летит.

Снова вдыхает сигаретный дым.
Все болит. И если бы мадам Помфри попросила показать где, то он бы не смог. Как не сможет и успокоиться. Этот полуразрушенный храм с ним навсегда. В нем нет бога, нет молитв, лишь пустые скрижали и разбитые витражи. Потому что, если ты - оборотень, то выбора нет. Бери, что дают. Поэтому он здесь, в Хогвартсе. Ведь ему позволили. Поэтому Римус не думает о будущем. Бесполезно рассуждать, если в итоге придется просто принять что-то одно. Без рассуждений. Нравится ему это или нет.
Абсолютно каждый в школе, как бы сильно не выебывался страданиями, может выбирать. Потому что каждый в этой школе - человек. И его решение: проебаться или забрать то, что считает достойным себя.
Римус даже перестал думать, что достоин просто сдохнуть. Ему не разрешают. Учись, будь послушным, сиди на коротком поводке, не показывай клыки, ведь острые зубы пугают людей. А для чего? Вопросов задавать ему тоже не положено. Прилежная собачонка. А он не спорит.
Он уже и сам запутался, какой он. У него нет своих желаний - есть только ожидания отца. У него нет своих мыслей - остались только родительские страхи.
Чтобы он сделал, если бы однажды его просто отпустили и позволили быть свободным? Ничего. Ведь он так долго сидел на цепи, что поверил в ее абсолют. Даже если бы ее не было физически, метафорически она будет сжимать фантомным удушьем горло.

Мародеры стали друзьями, когда раскрыли его секрет. Харви стала его девушкой, когда дала поддых. Если бы от Римуса зависели эти связи, то их бы не было.
Да, он с ними счастлив. Но совершенно ничего не сделал, чтобы заслужить каждого из тех, кто его окружает. Он совершенно не отрицает эту инвалидность. Ему давно плевать.
Но у него есть немного своего. Курить - его выбор. Каждая затяжка - его и только его. Никто этого не отнимет. Пока никотин отнимает кислород.

Переводит взгляд. Он никогда не интересовался людьми, потому что люди - проблема. Потому что у людей для таких вот волков есть ружье и охотничий нож. Вот и остается прятаться в шкуре, то овечьей, то сшитой из одежды, как сейчас. Чтобы не было паники. Чтобы, если открываешь рот, никто не подумал, что укусишь.
Хотел бы Римус укусить?
Почувствовать страх. Оправдать страх. Раз оборотни такие плохие, то почему он сам должен быть хорошим?

Римус склоняет голову, прислушиваясь. Вместе с проклятьем в нем есть звериное осязанием мира. Он слышит, как тает снег, пока падает. Видит, когда волшебникам нужно зажигать люмос. Он ощущает запахи, чувствует как феромоны, как секреции выжимают из себя молекулы.

Вдыхает запахи. Ему так проще знакомиться с людьми, чем спрашивать имена. Как будто зверям в лесу есть дело до этих непонятных человеческих звуков.
Запах не обманет. Это очень честно. А Римус любит честность.
От парня в пижаме пахнет алкоголем, морозом, кровью и серебром. И всему этому не хватает только одного.
- Будешь? - не хватает лишь никотина. Римус протягивает пачку сигарет, роняя взгляд к руке, быстро находя источник крови. Будь сейчас та фаза луны, когда становится неуютно в собственном теле, когда кости начинает ломить, будто они вот-вот вывернутся наизнанку, когда кожу хочется соскоблить о землю, то из пасти потекла бы вязкая слюна голода. Перед полной луной Римус всегда голоден, но ему не получится утолить это жадное чувство.

Что он здесь делает?
Один из тех учеников, кто выбрал остаться в школе на каникулы. Обычно это удел тех, кто не видит смысла быть дома. Потому что от дома остается только одна название. Смысл утерян.
- Я гляну? - кивает Римус на шипящее радио. Он кое-что в этом понимает. Как и в причинах остаться в школе на каникулы.

Отредактировано Remus Lupin (2025-11-21 04:32:58)

Никогда не задумывался об идеальном мире. Но сейчас хотелось.
Не для всех, нет, Римусу не преисполнен божественной вселюбовью. И, если быть честным, он думал: если Иисус кричал о самом высоком из чувств при жизни, то, когда его прибивали к кресту, наверное, кричал уже от боли. Потому что нет ничего более настоящего и первобытного, чем она - боль - и, чем страх, что оседает тяжелыми металлами в сознании. Бояться - это так естественно. И только люди придумали благородный стоицизм вопреки естественному. К чему все это? Чтобы быть блядскими мучениками, чтобы саван, чтобы терновый венец. Кровь - в вино, плоть - в хлеб. Нахуй надо.
Римус не пытался ни быть храбрым, ни любить. Он предпочитал темный лес, вырезанный из отравленной урбанизации городов. Он бы хотел остаться один, но обрастал, обрастал, как заброшенный храм, корнями человеческого. Когда появляются друзья, они эгоистично вытесняют заповедный страх перед человечеством. Однажды это его погубит.
А сейчас об идеальном. Об идеальном мире. Об идеальном мире для него.
Он там не оборотень. На этом все. Ему просто хватило бы этого факта.
Всего лишь это спасло бы от того, кем он стал. Спасло бы от крови, от чувства утраты, от боли, от шрамов. Эти долбанные шрамы. Они повсюду, как доказательство того, что он не человек. Его голова прекрасно бы смотрелась среди трофеем охотника.
Если бы он не был оборотнем, то был бы свободен. Звук свободы - сотрясающий коллапс, охваченный остроконечным извращенным пожаром, переплавляющий любое желание в исходную глину, из которой восстанет новая плоть.
Должно быть Римус свободен, но лишь настолько, насколько сам себе позволяет. А он не позволяет, считая, что в плену. В плену ликантропии, в плену клейма матереубийцы, в плену ожиданий, что он не сорвется и не станет мясником.
Ебнутые мысли. Римус отворачивается от них, чтобы взглянуть на парнишу, который без особого удовольствия забрал из пачки сигарету. Римус ухмыляется, чтобы обнажить линию волчьих зубов. Он так себя ведет лишь потому, что не понимает ценность предложения. Если бы у Римуса не было сигареты, он был бы польщен таким комплиментом. Но нет, вместо того, чтобы заняться делом слизеринец толкает ногой радио, будто сила может решить вопрос. Чаще - да, но не в этом случае. Если его так бесит радио, почему не скинуть его с башни, придав казни гравитации?
В голове мысль: если все так бесит - почему не скинуться? Так легко оступиться, если делаешь это осознанно. Он часто думал, что так будет проще. Просто сдохнуть. Отчистить мир от тварей, которые так загрязняют мир по словам его отца. Но Римус не из суицидников.
По крайней мере сейчас, пока горит его сигарета.

Слизеринец его передразнивает. Как хорошо, что Римус просто искалеченный кнутом волк, который не кусает даже тогда, когда к нему в пасть кладут пальцы. Трогай сколько хочешь. Касайся мокрого от чужой крови языка, разрезай кожу о голод зубов, изучая пальцами небо, можешь через пасть вытянуть даже сердце. Ему не будет до этого дела. Он знает, что нет ничего лучше для оборотней, чем смерть.

Римус поежился. Но, если расслабиться, не позволяя себе трястись, то холод совершенно не важен.
У него нет друзей среди Слизерина. Даже знакомых нет, поэтому его удивляет эта взявшаяся неоткуда рудиментарная, совершенно необоснованная, непонятно как прижившаяся забота. Или это Римус слишком наивный, не привыкший, что издевательству не нужен повод. Он наблюдает за тем, как парень копается в своей сумке. Достанет оттуда кролика или револьвер, чтобы вышибить мозги волка? Лучше бы второе.
Такая неожиданная удача.
Идеальный мир, в котором твою жизнь не похитит тот, кому ты доверился. В котором не придется сидеть в четырех стенах, обезвоженный сумасшествием. В котором ты никогда не встретишь самую главную проблему их всех проблем, не полюбишь, и это не убьет тебя в самом себе.

Такой твой идеальный мир?
Мой идеальный мир - это мир без волков.

- Прям именно блядскую купить? - Римус стряхивает пепел на золотые монетки, чтобы хоть что-то было в них грязным. Точно также горят глаза диких зверей, если на них направить фонарик. - И что ты знаешь о блядстве? - не издевка, ему интересно.
Он не прикасался к этой хуйней, когда тело - дешевка, но прекрасно видел, как девки сосут за насвай в подворотне, обдирая незаживающие колени. Ничего не нужно делать, просто пройди мимо; сделай вид, что не видишь, не слышишь. Пей колу со льдом и не парься.

Римус зажимает в зубах сигарету. Что опаснее: волчьи клыки или никотин?
Берет в руки радио, оно шипит, словно жалуясь на такое несправедливое к себе отношение. Конечно, оно шипит не потому что хочет взбесить кого-то. Радио похуй. Оно просто шипит,  потому что человек сделала что-то неверно. Оно просто ловит и конвертирует физику на понятный язык.
А сейчас оно просто шипит.
Маггловский дедушка научил Римуса быть не бесполезным. Пилить лобзиком, работать с паяльником; лучшее из этого плавить канифоль, который так напоминает янтарь, а после оловом соединять провода. Дед научил играть в домино и разбираться в электричестве. У него на балконе всегда стоял генератор на случай отключения света, а в шкафу - огромные стеклянные колбы для домашнего вина. Кажется, не было ничего, что его дед не умеет. И это было классно.

Римус рассматривает радио, проверяя первые догадки, которые пришли ему в голову, параллельно кивает на слова слизеринца, давая понять, что слушает его.
Тот зажигает сигарету. Наконец-то. Римус на мгновение отвлекается, переводя заинтересованный взгляд.
- Парень, да ты помешанный, - есть некоторая последовательность, чтобы настроить звук. Переменная шумоподавления и стерео звука. - Мог просто купить другое радио.

Шум прерывается и оттуда звучит голос.
"Вы слышите меня, майор Том?"

Римус склоняет голову, ставит радио обратно. Работает. Теперь его больше не будут пинать ногами за шум.
Голос из радио говорит, как улетает далеко-далеко в своей жестяной банке, как пролетает над Луной, как видит голубую планету Земля. И ничего не может с этим поделать.
Римус узнает песню Боуи.

Выдыхает дым.
Красиво.

Слушает "спасибо" так, будто оно адресовано не ему, а ледяному воздуху рождества между ними. Слово повисает неловко, криво, не по размеру - слишком человеческое для парня, который минуту назад пинал радио, как бесполезное трупное разложение.
Римус не улыбается. Улыбка - это человеческое приглашение или лицемерие. Он никогда не делал ни того, ни другого.

"Спасибо".
Так выглядит момент, когда зверь понимает, что его не убьют. То ли патроны закончились, то ли места для трофеев над камином забиты, и коллекция не нуждается в новых экспонатах таксидермиста.
Это странное ощущение. Не сразу. С опозданием. Когда удар уже не следует, пусть его и ожидаешь.

Барти стал тише. Не мягче, а именно тише. Как человек, который понимает, что сила здесь не работает. На шкуре Римуса итак слишком много шрамов. Еще для одного просто нет места.
Барти стал тише. И эта тишина, как волчий вой, отзывается в сознании расслабленной композицией из прозрачной правды.
Это странно приятно. Не потому что Римус ощутил превосходство - нет. Он просто чувствует, что его не оттолкнули. И для него это каждый раз удивительное откровение. Как будто все люди вокруг не замечают клыков, спрятанных во рту, как будто никто не догадывается о фосфоре светящихся во мраке глаз.

Он думает о том, что можно сказать что-то. Человеческое. Но одергивает себя.
Осторожно.
Новые люди - это всегда риск. Никогда не знаешь нравится ли им охотиться на волков.
Новые люди сначала благодарят, а затем спрашивают лишнее.

Тишина.
Как мясные крючья с неба свисают тучи. С них капает кровь с анемией. Прозрачная.
Римус смотрит на Барти боковым зрением - как волк. Осторожно отмечает, что тот держит сигарету. Что благодарность дается ему так же трудно, как Римусу - доверие.
Он тоже не умеет быть нормальным.

Может быть стоит сказать что-то вроде "если снова сломаешь - не пинай" или "радио не виновато, что мир - шумная помойка". Римус слышит слишком много. Как будто в его сознании, в его слуховых аппаратах настроены сразу все волны реальности. Он слышит, как шепчут люди, думая, что их никто не обнаружит, слышит, как стучит кровь, как стекает пот по соленой коже, как шуршат мантии, как гудит в высоких потолках магия. От этого сходят с ума.
Он думает спросить.
Почему тебе так важно, чтобы оно работало?
Но это не его дело. Поэтому Римус не говорит. Он все еще учится понимать калейдоскоп человеческих слов. Учится не убегать сразу. Учится оставаться, когда разговоры не требуют ни зубов, ни когтей и не пахнут одичалым осенним лесом.
Римус затягивается сигаретой, выпуская дым медленно, почти лениво. Дым стелится между ними, как нейтральная территория.
Это "спасибо" момент, когда два сломанных механизма на секунду совпали по частоте и перестали шипеть. Совсем как радио.
И этого достаточно.

Имя падает между ними, как предмет, которому не всегда есть места.
Римус чувствует это сразу: представляются не всем и не всегда.
Именно сейчас это не жест вежливости. Какая к черту вежливость? Уже слишком поздно для нее. Выглядело бы абсурдно, как неудачная шутка, после которой никто не смеется.
Это другое. Барти произносит свое имя так, будто предлагает сигарету, будто кладет что-то на холодный камень между ними: смотри, вот, бери или не бери, мне уже плевать.

Фамилия проходит мимо. Для Римуса фамилии никогда не означали что-либо. Они ничего не говорят о том, как человек дышит ночью, как сжимает пальцы, когда думает, что никто не видит, и совершенно не говорят о том, чего человек боится. Фамилия - просто набор букв. У них нет запаха. Римус не слышит "сны", "наследник", "ожидания". Только голос - хриплый, будто не принадлежащий говорящему.
Перед ним не фамилия, не характер из звуков. Перед ним парень, у которого сломалось радио. И это лишь верхний, самый стерильный и безопасный слой проблем. Радио - это разрешенная злость, понятая грусть. То, что можно пинать ногой, не объясняясь.
Римус это осознает слишком хорошо. У него тоже есть вещи, которые бесят не потому, что сломаны, а потому что внутри уже давно что-то не работает. Или никогда не работало.

Ему знаком запах. Не буквальный, а внутренний. Запах шершавой тоски, которая не воет, а сидит тихо под ребром и делает вид, что ее нет. Такая грусть не требует утешений. Она просто хочет, чтобы ее заметили. Или оставили навсегда одну.
Поэтому Барти назвал имя.
- Римус, - ответил он. Как если бы два зверя на мгновения перестали рычать и просто поняли: да, ты тоже несешь что-то тяжелое под колючей шкурой; да, тебе тоже холодно в рождество.

Римус молчит. Из осторожности. Любой волк знает: если шагнуть не туда, то можно спугнуть или попасться в капкан.
Молчит и вдыхает вечер.
Мир для Римуса никогда не был плоским. Он не складывается из предметов и людей - он дышал слоями. Сначала запахи. Они приходили раньше всего, раньше мыслей, раньше слов. Камень астрономической башни пахнет старостью и холодом, как кость, долго и обглодано лежавшая в земле. Воздух здесь другой. Выше, тоньше, с металлической нотой, разряженный от человеческого присутствия.
Человек бы сказал "холодно". Римус знает: это запах надвигающейся метели, которая еще не решила быть ей или нет.
Чувствует вибрации не ушами - кожей. Камень под ногами хранит едва живое тепло зимнего солнца, и оно так стремительно уходит, будто башня тоже курит, выдыхая из легких день. Где-то внизу хлопает дверь. Этот звук - слабая дрожь по позвоночнику. Радио шуршит - не просто шум музыки, а судорога раненной птицы. Римус все это считывает инстинктивно.

Люди для него - не просто силуэты. Это созвездие запахов. Барти пахнет напряжением, терпкими нотами бессилия перед собственными демонами, никотином, человеческим теплом, упавшим в холод. А еще ржавым, когда кровь начала идти в железный отказ.
Зрение выхватывает лишнее. Как сигаретный огонек отражается в металле радио. Как дым сначала поднимается, а потом беспомощно ломается о ветер. Как пальцы Барти чуть дрогнули, когда радио заработало. Микросекунда. Человек бы не заметил, но Римус замечает все.
И в этом его странная, изматывающая полнота жизни. Мир никогда не молчит. Он шепчет, скребется, дышит, предупреждает. Как красный флажок предупреждает волка, что в следующее мгновение пуля охотника найдет свою цель под шкурой. И от этой полноты мира хочется либо выть, либо прятаться.

- Забавно, - стряхивая пепел говорит Римус смотря туда, где прячутся звезды. - Даже когда ничего не видно, они все равно там.
Как и свет звезд, которые уже давно погибли, но фотоны все еще бегут, чтобы разлиться в человеческих глазах. Если солнце погаснет - Земля узнает об этом через восемь минут.

Склоняет голову. Снизу доносится звук. Римус слышит его раньше, чем осознает. Эхо несет к нему шарканье, неровные шаги. Слишком тяжелые в эту тихую ночь. На миг все затихает, а затем - влажный, скользкий звук, как будто подошва встретилась с оледенением.
"Черт!".
Короткое, но растянутое, пьяное. Этот голос он узнает. Громко. Барти тоже должен услышать.
Глухой удар тела о камень.

И пауза.

Римус морщится, потому что запах, как подлая тварь, поднимается вверх. Теплый, резкий, человеческий. Алкоголь, амиак, стыд. Все сразу. Римус понимает целую историю. Долбаеб вышел отлить, навернувшись в снег. Какой уродливый позор. В стиле тех, кто выпил слишком много.
- Да чтоб тебя, - доносится снизу. Уже злее. С обидой на реальность.

Внизу происходит что-то жалкое.

Римус тихо фыркает. Не смех - его краткая тень.
Очередное тело подвело своего хозяина. Контроль утекает сквозь пальцы, и ты остаешься один на один с последствиями. Только у одних это заканчивается тем, что кто-то себя обоссал, а у Римуса - кровью и лунным светом.

Жив и похуй.
Это не шутка, а констатация.
Жизнь продолжается, даже когда ты лежишь на холодных камнях, проклиная ночь, и думаешь, что хуже уже не будет.