Щиты. Нет, не те блестящие купола, что вспыхивают в дуэльных залах, а куда более противные. Невидимые, но оттого и более липкие, как паутина, сотканная из взглядов, вздохов и едва уловимых щелчков зажигалок, когда я прохожу мимо. Сегодня эта паутина особенно плотная. Наверное, вчерашний «воспитательный» сеанс с Муди в зале, после которого я еле доползла до душа, дал коллегам ложную надежду: мол, Муди наконец-то выбил из рыжей дурь и заодно дар речи. Как бы не так! Вместо того, чтобы тихо умирать в углу, я вломилась в отдел магических катастроф и с пеной у рта доказывала, что новый регламент полетов на метлах нарушает базовые законы аэродинамики, не говоря уже о здравом смысле. Спор, кстати, я выиграла. Но теперь взгляды в коридорах стали тяжелее, словно их напитали свинцом. Я чувствую их спиной — каждый будто говорит: «Вот летающий, говорящий, не в меру азартный сорняк. Кто-нибудь, вызовите садовника».

Что ж. Если я сорняк, то буду расти. Буйно. И колоться. И, Мерлин побери, цвести посреди их вылизанного асфальта.

— …и я просто говорю, что если протокол предписывает проверять чары на входе ТРИ раза, то, может, не стоит ограничиваться одним кивком головы и надеждой на лучшее? — мой голос, отточенный в спорах с приведениями и тренированный на комментаторской лавке, разрывает вечернюю сонную тишину отдела точнее, чем Диффиндо. Я стою, упершись руками в бедра, перед столом старшего аврора Джефферсона, тыча пальцем в растрепанный свиток, который выглядит так, будто над ним поработала стая разъяренных пикси. — Вот, смотрите, пункт седьмой, подпункт «альфа»! Три раза! Это же не просто для красоты, для рифмы, или чтобы пергамент казался солиднее, написали!

Джефферсон, лицо которого в этот момент напоминает не столько заварной крем, сколько крем, который забыли в котле на медленном огне и он пригорел ко дну, безнадежно водит глазами. От меня – к свитку, от свитка – в пустоту за моей спиной, словно там, в измерении чистой тишины, он надеется отыскать спасительный портал. Его пальцы нервно теребят ручку, и я почти физически ощущаю, как внутри у него все сжимается в комок, желая, чтобы я просто испарилась. Растворилась, как плохо закрепленное заклятье. Но я-то только разгоняюсь! Где-то сбоку уже собирается мелкая стайка зрителей. Отлично. Публика — лучший катализатор для перфоманса.

— Я, конечно, понимаю: опыт, стаж, седина в бороду… — продолжаю я, размахивая руками так, что с полки с грохотом слетает пара пыльных фолиантов (случайно, честное слово!). — Но правила-то написаны не нами! Их, наверное, даже не Муди придумал в приступе паранойи, а какой-нибудь древний гоблин-бухгалтер, помешанный на тройной бухгалтерии и симметрии! Их надо соблюдать! Иначе какой смысл? Мы что, в детской песочнице, где каждый лепит свои куличики из магического песка, а потом они все взрываются, потому что никто не договорился о рецепте?

Я вижу, как он глотает воздух, будто пытаясь проглотить и мои слова тоже. Вижу, как его щеки начинают предательски розоветь, от ушей к носу, как два тлеющих уголька. Отлично. Значит, попала в цель. Счет в голове идет автоматически, как тиканье метронома в кабинете зельеварения: три… два…

— МакКиннон.

Голос. Ни с чем не спутаешь. Знакомый, как скрип несмазанной двери в моей собственной квартире, которую я все собираюсь починить, но вечно недосуг. Он приходит не спереди, а сзади, обтекает меня холодной волной и бьет точно в цель – в Джефферсона, чье лицо вдруг выражает глупое, нелепое облегчение. Словно его только что помиловали перед самой плахой, где топором должен был служить мой острый язык.

Я не оборачиваюсь сразу. Настоящий дуэлянт никогда не отводит взгляд от побежденного противника. Завершаю атаку. Наклоняю голову набок, делаю самую ядовито-сладкую улыбку, какую могу выжать из себя в этот бодрый вечер.

— Просто подумайте над этим, Джефферсон. В свободную минуту. Если она, конечно, у вас найдется между чаепитиями и созерцанием узоров на потолке. — И только потом, медленно, будто только что услышала свой приговор, поворачиваюсь.

Он стоит. Муди. Не старший аврор, не наставник, не легенда, а просто Муди. В своем вечном, пропахшем дымом, пылью и паранойей плаще. Его лицо – это памятник хроническому неодобрению, возведенный в ранг высокого искусства. Он смотрит не на меня. Его присутствие будто пронзает Джефферсона насквозь, видит его дрожащие коленки, его желание провалиться сквозь землю, взгляд старшего уперся куда-то дальше, в стену, за которой, я уверена, он уже высмотрел три потенциальные засады, двух шпионов и одну неисправленную руну на рукописи. Или это лишь моя фантазия. Я продолжала мило улыбаться.

— Шагай за мной.

Он уже разворачивается, не дожидаясь ответа, зная, что я пойду. Это даже не приказ. Это констатация факта, такая же неоспоримая, как то, что вода мокрая, а Пивз — вечный балагур. Я бросаю последний, победный взгляд на Джефферсона, который уже поспешно прячет пунцовое лицо за свитком, и почти бегом устремляюсь за широкой спиной, которая рассекает воздух коридора, как носок боевой метлы.

Куда? Загадка! С Муди это всегда лотерея, где все билеты – проигрышные, но оттого не менее захватывающие. Может, ведет на очередную отработку за вчерашний спор о квиддиче (и за сегодняшний перфоманс). Может, на разбор какого-нибудь идиотского инцидента с летающими табуретками в столовой. А может, просто хочет вывести меня из отдела, как выводят на прогулку гиппогрифа с дурным характером — подальше от ценного имущества и хрупкой психики коллег.

Мы идем быстро, сворачиваем в лифт (он молчит, я пытаюсь угадать этаж по движению его бровей — бесполезно), выходим в атриум, где фонтаны плещутся тоскливой магической водой, потом снова куда-то вниз, по лестнице, которая пахнет старым камнем и разочарованием. Наконец, мы оказываемся на улице, в каком-то тихом, до зубовного скрежета аккуратном переулке. Воздух здесь пахнет не магией, а просто городом — пылью, далеким выхлопом и тишиной, которая звенит в ушах после шума Министерства. Он останавливается так резко, что я едва не врезаюсь в него носом в плащ.

— У меня есть для тебя предложение. Вызов, даже, я бы сказал.

Вау? Его голос ровный, как поверхность черного озера в безветренную ночь. Но под этой ровностью я чувствую что-то… новое. Не привычное раздражение. Скорее, холодное, расчётливое любопытство. Как у алхимика, который нашел странный ингредиент и решает, стоит ли добавлять его в тигель, рискуя взорвать всю лабораторию. Я молчу, просто смотрю на него, стараясь уловить суть. Он никогда не говорит просто так. Каждое слово — либо инструкция к выживанию, либо ловушка. Часто и то, и другое одновременно.

Я киваю, внимательно вслушиваясь в слова, хотя внутри меня сразу включается сирена: «Внимание! Начинается что-то интересное!» Боевая магия — это да, здорово, вспышки, грохот, адреналин. Но «победить по-другому»… это звучало как приглашение в тайный клуб, куда пускают только самых хитрых.

— Есть один у меня знакомый. Почти приятель.

Вот тут я чуть не выдавила из себя нечто среднее между фырканьем и икотой. «Приятель» у Муди? Это звучало так же правдоподобно, как «веселый и общительный дементор» или «скромный и застенчивый дракон». Мой мозг тут же нарисовал картинку: Муди и его «приятель» сидят, попивают огненный виски и обсуждают, какое заклятье пытки наиболее эстетично. Бред. Но что я могу сказать? Только стиснуть зубы и слушать дальше, изображая на лице понимающую серьезность. Нарушать субординацию прямо сейчас — все равно что пытаться аппарировать из-под анти-трансгрессионного поля. Глупо и больно.

И тут внутри что-то ёкает, как срабатывающая пружина. Разговорить? Вытянуть слова? ЭТО ЖЕ МОЯ СТИХИЯ! Ну, кроме маскировочных чар, которые ложатся на меня, как вторая кожа, и легилименции, от которой у меня потом три дня болит голова. Но болтовня! Неуправляемый, бурный, несущийся с горы поток слов – это мой конек, мой крест и моё самое натуральное, неконтролируемое оружие. Муди хочет использовать именно это?

Серьезно?

— Хочу, чтобы ты сделала так, чтобы мистер Нотт тебе что-нибудь рассказал.

Нотт. Фамилия щелкает в сознании, как пустой орех. Ничего не звенит. Никаких громких дел, никаких скандалов в «Пророке». Просто еще один чистокровный сноб в длинном списке снобов. Наверное, ходит с таким же кислым лицом, как все они, и нюхает розы, проверяя, не пахнут ли они случайно плебсом.

— Ты сама поймешь, когда это будет важно, а когда это будет какая-то ерунда. Имей в виду, он будет сильно сопротивляться. Намеренно сопротивляться.

Сопротивляться болтовне? Ха! Я мысленно уже потираю руки. Пусть попробует. Я заговорю и гиппогрифа, и горного тролля, и самого Бинса, если хорошо разойдусь. По телу разливается знакомый, колючий азарт, будто я выпила глоток слишком крепкого взрывного пунша. Это же не скучная отработка в зале, где каждый мускул ноет! Это… приключение. Настоящая полевая проверка моих «талантов». Идеальнее не придумаешь. «Хотя бы 10 минут» — звучит не как ограничение, а как вызов: «Сможешь продержаться так долго, не сломавшись и не сорвавшись на крик?»

И тут он делает это. Муди улыбается. Вернее, его губы растягиваются в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Хитрющую, самодовольную, почти волчью. Как будто он только что поставил все свои галеоны на самую темную лошадку на скачках и уже мысленно подсчитывает выигрыш. И знаете что? Меня это не бесит. Это заводит еще сильнее. Черт возьми, я хочу, чтобы эта его ставка оказалась выигрышной. Хочу быть той самой темной лошадкой, которая всех обскачет.

Он разворачивается, и я следую его взгляду, как стрелка компаса следует на север.

И вижу дом.

Не дом. Манифест. Манифест против хаоса, веселья и, кажется, против всего живого. Аккуратный, чопорный, скучный до физической тоски. Идеальный газон, на котором, я уверена, каждая травинка отчиталась перед остальными о своем месте. Идеальные кусты, подстриженные, наверное, магическими ножницами с уровнем. Все линии прямые, все углы – девяносто градусов. Полная, абсолютная, кричащая противоположность всему, что есть во мне: моим взлохмаченным волосам, рваным джинсам, магловским кассетам с громкой музыкой и тому вечному вихрю из слов и идей, что крутится у меня в голове. От одного вида этого геометрического кошмара мне захотелось громко крикнуть или нарисовать на идеальном заборе что-нибудь нецензурное маггловской краской.

И что, я просто должна подойти к этому храму порядка и… заговорить его? Вывести из состояния вечного равновесия? Выудить какой-то секрет? Без плана? Без легенды? Без подсказок, кроме «болтай»?

Черт побери, да это же не задание! Это подарок судьбы, завернутый в колючую проволоку! Мечта!

Я делаю глубокий, драматический вдох, расправляю плечи, чувствуя, как азарт звенит в крови, будто я выпила целую кружку «Взбодрительного отвара». Я не оглядываюсь на Муди. Не ищу ни одобрения, ни последних наставлений. Я просто начинаю спускаться по склону к этому дому-крепости, к этому мистеру Нотту, как рыцарь, идущий на дракона. Только вместо меча у меня — язык, а вместо доспехов — наглая ухмылка.

В голове уже крутится вихрь из возможных тем, словно я перетряхиваю старую шкатулку с блестящими, но абсолютно бесполезными безделушками. С чего начать? С погоды? «Здравствуйте, сегодня ожидаются осадки в виде вашего терпения»? Слишком банально. С комплиментов дому? «О, какой у вас… стерильный фасад! Прямо как в операционной!» Фу, тошнотворно. Нет, нужно что-то… с разгону. Что-то, от чего у него сразу снесет крышу, или, наоборот, заставит замереть в полном недоумении. Абсурд. Да, абсурд — мое верное оружие.

Я подхожу к калитке. Она не заперта — видимо, даже мысль о незваном госте здесь настолько чужда, что замок считают излишеством. Но я чувствую кожей слабое, дрожащее магическое поле — невидимую сигнализацию, тонкую, как паутина, но от этого не менее противную. Шаг внутрь — и он узнает. Скучно. Предсказуемо.

Я останавливаюсь, окидываю взглядом это царство симметрии. Мое внимание, как и положено вниманию агента хаоса, привлекает не парадный вход, а изъян. Небольшое, забранное решеткой окошко в цоколе. Вентиляция, наверное. Магия здесь тоньше, небрежнее – видимо, архитектор думал, что через дыру размером с кошачью голову никто не полезет. Его ошибка. Я не собираюсь лезть. Я собираюсь вещать.

Я приседаю на корточки, чувствуя, как гравитация недовольно тянет мои натруженные мышцы. Достаю палочку. Не для взлома, не для атаки. Просто как… усилитель, волшебный рупор. И, собрав воздух в легкие, начинаю свою ораторию.

— Эй, там, в доме! Мистер Нотт! Это аврор МакКиннон! Вы не выкинете стакан сахарной пудры? А то я пирог пеку, а у меня вся закончилась! Кризис, понимаете ли!

Я жду, затаив дыхание и прислушиваясь к тишине. Тишина отвечает мне тишиной. Как ожидаемо. Но я чувствую — нет, я вижу внутренним взором, как то магическое поле у парадной двери дрогнуло, словно поверхность воды, в которую бросили камушек. Кто-то внутри насторожился. Отлично. Первая ласточка.

— Нет, вы не поняли! — продолжаю я, вкладывая в голос самые отчаянные, трагические нотки, какие только могу изобразить в восемь вечера. — Без пудры пирог — не пирог! Это будет просто… мокрый песок в форме круга! Национальное бедствие! Угроза магической гастрономии! Я не могу с этим смириться!

Дверь не открывается. Но где-то внутри, в глубине этого каменного чрева, раздается глухой звук. То ли что-то упало. То ли кто-то хлопнул книгой. То ли сам мистер Нотт от неожиданности уронил свою идеальную чайную чашку. Тактика работает! Нужно больше абсурда! Нужно поднять ставки!

— Ладно, ладно, с пудрой я, может, и погорячилась! — кричу я уже веселее, будто только что вспомнила нечто еще более важное. — Но у меня тут еще вопрос по части магической зоологии! Срочный! Вы не знаете, почему гиппогрифы так не любят оранжевый цвет? Это же просто цвет! Не причина для такой радикальной неприязни! Я сегодня чуть не лишилась пальца, пытаясь надеть оранжевые нарукавники рядом с одним капризным экземпляром! Он смотрел на меня так, будто я оскорбила его предков, его честь и его вкус одновременно! Может, у вас есть теории?

Тишина. Густая, напряженная. И потом — резкий, яростный, громкий звук открывающейся двери. Не парадной, тяжелой и помпезной. Боковой. Более… утилитарной. На пороге, как призрак, вызванный моим идиотским ритуалом, появляется ОН.

Высокий. Сухой. Будто все соки из него высосал не дементор, а строгий учебник этикета. Лицо — будто выточенное из старого, пожелтевшего воска, а потом долго и старательно полировали тряпкой из чувства долга. Он одет в строгий, темный халат, застегнутый на все пуговицы, включая, мне кажется, ту, что на горле. Его глаза — не глаза. Это две узкие щели, холодные и безжизненные, как трещины во льду. Они медленно, с нескрываемым отвращением ползут по мне: от моих вихрем торчащих после тренировки рыжих волос (которые, кажется, уже одним своим видом нарушают закон о магическом общественном порядке) до моих потертых, явно маггловских, кожаных ботинок. На его лице написано не просто недовольство. Там написана глубокая, оскорбленная брезгливость. Так смотрят на существо, которое приползло из канализации и теперь пачкает идеальный порог.

— Убирайтесь. — Голос. Тихий. Ровный. Но в нем слышится не человеческая интонация, а скрежет камня о камень. Ледяная сталь. — Сию же секунду. Вы нарушаете покой частной собственности.

— О, мистер Нотт! Наконец-то! — восклицаю я, делая жизнерадостный шаг вперед и растягивая губы в самой солнечной, самой не к месту улыбке. — Я так волновалась, что вы не услышите! Про гиппогрифов! И про пудру, конечно! Вы не представляете, какой это стресс — остаться без сахарной пудры накануне… э-э-э… Дня Рождения моего хомяка!

Я нагло нарушаю его личное пространство, подходя так близко, что могу разглядеть тончайшую сетку морщинок у него на переносице. Он не отступает. Гордый, холодный утес. Но его пальцы, лежащие на косяке двери, сжимаются так, что костяшки становятся белыми, как мел. Отличный знак. Значит, задело.

— Я не интересуюсь ни вашей выпечкой, ни вашими гиппогрифами, ни… праздниками ваших грызунов, — произносит он, отчеканивая каждое слово, будто выбивая их на могильной плите. — И не намерен терпеть этот шум у своего дома. У вас есть три секунды, чтобы развернуться и уйти.

— Ой, да я уже ухожу, ухожу! — легко, почти воздушно соглашаюсь я, но ноги мои будто вросли в идеальный гравий его дорожки. — Просто пока шла, думала… У вас тут такой порядок. Просто музей какой-то, честное слово. Сразу видно – рука мастера. Не заводите ли вы случайно домашних пиксиков для уборки? Или у вас есть секретное, фамильное заклинание против пыли? «Пылевизующий нокдаун», что ли? Поделитесь рецептиком? У меня в квартире после недели дежурств – хоть новых, пылевых существ в справочник заноси! Академия волшебства будет благодарна!

Его верхнее веко дергается. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Но для меня, прошедшей школу микро-выражений Муди, это было как фейерверк. Первая брешь! В крепости паникерства появилась трещина!

— Мисс… МакКиннон. — Он произносит мою фамилию так, будто это диагноз. А я отмечаю, что он слышал абсолютно каждое моё слово. В его голосе появляется та ядовитая, сладковатая вежливость, которой обычно приправляют смертельные проклятия в высшем свете. — Ваша болтовня столь же бессмысленна, сколь и назойлива. Я не собираюсь обсуждать с вами методы ведения домашнего хозяйства, равно как и ваши… антисанитарные жилищные условия. В последний раз прошу вас удалиться.

— Бессмысленна? — я прикладываю руку к сердцу, изображая глубокую, кровную обиду. — Да вы что! Мистер Нотт, это же фундаментальные вопросы бытия! Ну, ладно, не бытия, но комфорта! Вот, например, возьмем магглов! — я вижу, как при этом слове его брови почти незаметно, но все же ползут вверх. — У них нет магии для уборки, и что вы думаете? Они не опустили руки! Они изобрели штуки, которые жужжат, как разъяренные шмели, и сами всасывают пыль! Без всякого чуда! Разве это не удивительно? Это же чистой воды творчество! Они свою магию из проводов, пластика и упрямства создают! Не то что мы — палочкой взмахнул, буркнул пару слов, и готово. Красиво, эффективно, но… Ну скучно же! Никакого креатива!

Я вижу, как его лицо, и без того напоминающее маску, искажает гримаса настоящего, живого отвращения. Слово «магглы», произнесенное не с презрением, а с искренним, дурацким восхищением, явно подействовало на него, как удар тока. Его щеки слегка окрасились — не ярким румянцем, а нездоровым, желтоватым пятном. Бинго.

— Ваши восхищения примитивной механикой выдают в вас… весьма специфический и, я бы сказал, убогий кругозор, — шипит он сквозь стиснутые зубы. Кажется, ему физически больно произносить эти слова, глядя на меня. — Но меня это не интересует. Мой дом — не место для ваших инфантильных восторгов и культурологического слабоумия. Убирайтесь.

— Инфантильных? — я хлопаю себя по груди, где под аврорской мантией бьется сердце, полное азарта. — Ой, да я совсем не инфантильная! Я, например, очень серьезно, до умопомрачения, интересуюсь… историей магических трав! — я делаю таинственную паузу, глядя куда-то в пространство над его головой, будто созерцая там призраков древних гербологистов. — Вот, скажем, болиголов. Интереснейшее растение. Используется в стольких сложных, изящных, смертельно опасных зельях. Вы никогда не задумывались, как его правильно сушить, чтобы сохранить всю силу? На солнце, под палящими лучами, или в тени, в прохладной сырости? Говорят, от метода сушки зависит не только сила яда, но и его… оттенок. Вкус, если хотите. Философский вопрос, правда?

Я произношу это максимально небрежно, легкомысленно, словно обсуждаю не ядовитое растение, а последнюю моду из журнала. Но краем глаза, тем самым, что натренирован замечать малейшее движение в спарринге, я ловлю мгновенную, едва уловимую реакцию. Его зрачки, эти черные щелочки, на долю секунды расширились. Его пальцы, все еще вцепившиеся в косяк, сжались так, что кожа на них натянулась, побелела, обнажив каждый сустав. Он не ответил. Не дернулся. Но он замер. Застыл, как кролик перед удавом. В его ледяной маске появилась микротрещина, и из нее на миг глянул настоящий, неприкрытый ужас. Ага! Попала в нерв!

— Ну, или не болиголов, — продолжаю я тем же беззаботным тоном, будто не заметила ровным счетом ничего. — Может, вы больше по мандрагоре? Вот уж кто крикун, так крикун! Я на втором курсе чуть не оглохла на оба уха, когда мы их пересаживали. А вы знаете забавный факт? Если подрезать главный корень мандрагоры не прямо, а под углом в сорок пять градусов, то ее знаменитый смертельный крик становится… на пол-октавы выше! Прямо как у оперной дивы, которую не взяли в хор! Забавно, правда? Я даже исследование маленькое хотела провести, но профессор сказал, что это «вандализм в отношении бедного растения» и «идиотская затея». А мне просто интересно было!

— Довольно. — Его голос звучит хрипло, сдавленно, будто ему перекрыли воздух. В нем больше нет той ледяной стабильности. Он смотрит на меня уже не с одной лишь брезгливостью. В его взгляде появилось что-то острое, хищное, настороженное. Как будто он только что понял, что назойливая муха, жужжащая у него над ухом, может на самом деле быть разведчиком роя слепней, вооруженных жалами с неприятными вопросами. — Ваши… познания в гербологии столь же поверхностны и отрывочны, сколь и раздражающи. Я не наставник для нерадивых учеников, у которых знания в голове растрепаны как… как ваши волосы. Убирайтесь. Сейчас. Немедленно.

— Да я уже ухожу, честное-пречестное слово! — говорю я, делая преувеличенно большой шаг назад и поднимая руки в жесте, который должен означать «я безоружна и мирна», но, кажется, выглядит как «сдаюсь, не бейте». — Просто, понимаете, разговорилась. Вы такой хороший слушатель! Внимательный! Не то что некоторые в Министерстве – начнешь рассказывать про интересный случай с ползучим оборотнем в графстве Кент, а они уже пятый раз на часы смотрят и зевают так, будто пытаются проглотить собственное лицо! А вы вот сколько минут меня терпите? Наверное, уже все десять, да? Это же рекорд! Надо медаль отливать! «За выдающееся терпение в условиях вербальной атаки»!

Я вижу, как по его виску, там, где тонкая кожа натянута над веной, начинает пульсировать жилка. Ритмично, настойчиво, как сигнал бедствия. Его безупречный самоконтроль, эта мраморная оболочка, дает трещину. Он физически хочет хлопнуть дверью. Он, я уверена, мысленно уже проклял меня, мой род и все мои будущие поколения. Но что-то удерживает его. Может, чистокровное высокомерие, не позволяющее показать, что его, потомка древнего рода, так легко вывела из равновесия какая-то болтливая выскочка. Может, холодное любопытство – что еще может вывалить из себя эта очевидная сумасшедшая. А может… может, тот самый страх, который мелькнул в его глазах при слове «болиголов», а ведь неспроста, заставляет его оставаться, чтобы понять, сколько я на самом деле знаю.

— Вам, мисс МакКиннон, — говорит он наконец, и его голос снова обретает ту ледяную, мертвенную ровность, но теперь видно, каким усилием воли это дается. Словно он заставляет каждый мускул лица вернуться на положенное ему место, — катастрофически не хватает дисциплины. И уважения не только к частной жизни, но и к… базовым нормам здравого смысла. Надеюсь, ваш наставник — он произносит это слово с особой, ядовитой интонацией, — осознает весь масштаб своей педагогической… неудачи.

И в этот момент, пока он произносит эту фразу, мой взгляд, блуждающий где-то у его ног на идеально подметенном пороге, замечает кое-что. Совсем крошечное. Почти невидимое. К краю моей мантии, прямо у манжеты, прилип маленький, темно-зеленый, с серебристым отливом лепесток. Совершенно точно не с его стерильной лужайки. Оттуда могла прилететь только идеальная, однородная пыльца. Этот лепесток… он засушенный. И он пахнет. Слабо, но отчетливо запахом миндаля и… чего-то металлического. Пахнет болиголовом.

Мое сердце замирает не от страха, а от внезапного, ослепительного понимания. Это не просто сор. Это улика. Маленькая, случайная, но улика. «Доказательства», сказал Муди. Ну так вот оно, черт возьми.

Я медленно, стараясь не привлекать внимания к руке, смахиваю лепесток в ладонь и зажимаю в кулаке. Ощущение сухой, холодной растительности на коже.

— О, передам, обязательно передам! — говорю я уже совсем весело, чувствуя, как азарт внутри меня взрывается фейерверком. — Ему будет приятно, что о нем помнят! Ну, а мне пора! Спасибо за беседу, мистер Нотт! Было очень… познавательно! И если вдруг решите продать рецепт вашего антипылевого заклинания или, там, секрет идеальной стрижки кустов — вы знаете, где меня найти! В аврорате! Там, где все обычно хмурые и разговаривают только проклятиями! Мне будет приятно внести немного… звукового разнообразия!

Я поворачиваюсь к нему спиной, нарочито небрежно, и, насвистывая какую-то бессмысленную, но бодрую маггловскую мелодию, которую подцепила от «шкурок», начинаю подниматься обратно по склону. Я не оборачиваюсь, но чувствую его взгляд. Он жжет спину, тяжелый, полный невысказанной ярости и, возможно, самого настоящего, леденящего страха. Дверь захлопывается с таким звуком, будто в гроб опустили крышку. Только когда я уже на полпути к скамейке.

Я подхожу. Муди в той же позе, неподвижный, как каменное изваяние, охраняющее вход в царство паранойи. Он не смотрит на меня. Он пристально, не мигая, смотрит на дом, будто пытается рентгеновским взглядом просканировать, что творится внутри сейчас. Я останавливаюсь рядом, переминаясь с ноги на ногу. Адреналин еще гудит в ушах, смешиваясь с тишиной вечера. Получилось ли? Вывела из себя? О, еще как. Видела своими глазами, как трещит по швам его ледяное спокойствие. Но это была просто болтовня. Веселая, нервная, абсурдная болтовня. Разве это можно считать выполнением задания?

Он медленно, словно против своей воли, поворачивает голову. Его здоровый глаз скользит по мне, оценивающе, сверху вниз, будто проверяя, не потеряла ли я по пути руку или рассудок. Потом останавливается на моем лице.

— Ну?

Одно слово. Как выстрел в тишине.

Я открываю рот, чтобы вывалить на него все: про пудру, про гиппогрифов, про маггловские пылесосы, про его брезгливое лицо, про дергающееся веко… Но потом закрываю его. Смотрю на его каменное лицо. Он ждет не отчета. Не подробностей. Он ждет сути. Факта. Доказательства.

Я выдыхаю. Разжимаю кулак, в котором до сих пор зажат тот маленький, невзрачный лепесток. Он слегка помялся, но все так же пахнет миндалем и смертью. Медленно, почти торжественно, протягиваю руку и кладу его ему на открытую ладонь.

— Болиголов, — говорю я тихо, но четко. — Засушенный. Не с его лужайки. Прилип ко мне, когда я отступала.

Я с задором демонстрирую лепесток. А после — передаю наставнику улику.

— Десять минут и двадцать две секунды, кстати, — я нагло улыбаюсь и смотрю на него в ожидании дальнейших указаний. — Это правда «приятель»?