[indent] Сегодня сад принадлежал Амикусу. Не то чтобы папа выдал ему купчую на владение, заверенную печатью рода и подписанную министерским клерком, но в семь лет такие формальности не имели ровно никакого значения. Сад был его, потому что он в нем находился, а все, где Мик находился достаточно долго, автоматически переходило в его собственность — таков был неписаный закон вселенной Амикуса Кэрроу, и вселенная пока что не возражала.

[indent] Солнце висело над головой, как огромный раскаленный сикль, который кто-то забыл убрать в кошель, и пекло макушку даже сквозь густую шевелюру. Мальчик сидел на корточках возле старой клумбы, которую садовник называл «рокарий», а сам Амикус - «драконьим кладбищем», потому что серые замшелые камни, торчащие из земли под разными углами, напоминали ему кости какого-то невероятно древнего, невероятно мертвого и оттого невероятно интересного существа. Он даже дал ему имя — Грегори. Иногда, когда становилось совсем скучно, Амикус приходил к Грегори и рассказывал ему новости: что Алекто опять выпросила у мамы новую ленту для волос, что папа уехал куда-то на три дня и вернется только в четверг, что на ужин вчера давали брокколи и он, Амикус, героически скормил свою порцию вазону с фикусом, пока никто не видел. Грегори слушал молча, как и положено мертвому дракону, и это Амикуса вполне устраивало.

[indent] Сегодня, впрочем, новостей не было. Была жара, было одиночество и странное, зудящее чувство где-то под ложечкой — не голод, не жажда, а то особенное состояние, когда мир вокруг кажется слишком большим, слишком тихим и слишком равнодушным к твоему существованию. Амикус ненавидел это чувство. Оно приходило всегда, когда папа уезжал, а мама была занята своими «гостьями» — так она называла стайку одинаково пахнущих духами женщин, которые заполняли гостиную раз в две недели, пили чай из тонких чашек и говорили о вещах, совершенно неинтересных для семилетнего мальчика. Алекто умела терпеть маминых подруг, умела быть «маленькой леди», умела улыбаться так, что тетеньки таяли и просили маму «непременно привести эту прелесть еще раз». Амикуса привести не просили. Амикуса вообще старались не замечать, и это было обидно ровно до того момента, как он понял: если тебя не замечают, ты можешь делать что угодно.

[indent] Вот и сейчас он мог делать что угодно. Мог залезть на старую яблоню и кидаться оттуда незрелыми плодами в садовника. Мог пойти к пруду и попытаться поймать жабу — в прошлый раз почти получилось, но жаба оказалась проворнее и плюнула ему в глаз какой-то гадостью. Мог просто лечь на траву и смотреть в небо, пока облака не превратятся в драконов, корабли и лица незнакомых людей, которые никогда не существовали, но могли бы. Но делать ничего из этого не хотелось. Хотелось чего-то другого — чего-то, чему Амикус не мог подобрать названия, но что ощущалось как дырка в груди размером с кулак. В такие моменты он обычно шел к Алекто, садился рядом и молчал, пока она занималась своими девчачьими делами, и от этого молчания дырка становилась чуть меньше. Но Алекто сейчас была там, в гостиной, изображала из себя фарфоровую куклу и, наверное, уже съела три пирожных, пока он тут торчал среди драконьих костей, как последний дурак.

[indent] Эта мысль внезапно разозлила его так сильно, что он пнул камень Грегори носком ботинка. Камень не ответил — он был мертвым драконом, а мертвые драконы вообще ребята необидчивые, — но боль в пальцах немного отрезвила. Амикус зашипел сквозь зубы, совсем как папа, когда тот спотыкался о разбросанные игрушки в коридоре, и замер, ошарашенно припоминая, что совсем забыл о кролике, которого они с Алекто пытались поймать четвертый день к ряду. Или пятый? Мик сбился со счета, потому что дни в поместье, когда папы не было дома, а мама занималась своими важными взрослыми делами, сливались в одну длинную ленту, на которую были нанизаны завтраки, обеды, ужины, занятия с репетиторами и бесконечные часы свободы, похожие на огромный пирог, который можно есть сколько влезет и никто не скажет «хватит, оставь на завтра».

[indent] Кролик появлялся всегда в одно и то же время — когда солнце касалось верхушки старого раскидистого вяза, что рос на границе сада и дикой части поместья, туда, куда садовник захаживал редко и неохотно, потому что, по его словам, «там и черт ногу сломит, молодой господин, нечего вам там делать». Амикус, разумеется, делал там все, что считал нужным, и тот самый черт, если он там и водился, пока что не показывался, хотя Кэрроу младший его настойчиво и искал, и звал, и даже угощения приносил. Все было тщетно. Солнце как раз подбиралось к вязу — золотой диск цеплялся краем за темную зелень, и тени от камней по имени Грегори становились длинными, вытянутыми, будто драконьи ребра росли и росли, пытаясь дотянуться до горизонта.

[indent] Амикус перевел взгляд на границу сада — туда, где под старым вязом начиналось царство высокой травы и колючих кустов. Четвертый день. Или пятый? Он честно пытался вести счет, загибая пальцы каждое утро, но пальцев на руках катастрофически не хватало для той кучи событий, которая происходила в его жизни ежедневно, а переходить на пальцы ног означало разуваться, что влекло за собой новую порцию маминых причитаний о том, что «юный джентльмен не должен ходить босиком по саду, это удел простолюдинов». Мама много чего говорила о юных джентльменах, и Амикус добросовестно запоминал примерно десятую часть ее речей — ту, которая могла пригодиться для шантажа Алекто или для того, чтобы прикинуться паинькой перед особенно строгими гостями отца.

[indent] Кролик был хитрым. Не просто хитрым — дьявольски, потрясающе, восхитительно хитрым, и Амикус, который в свои семь лет уже успел возненавидеть все, что не поддавалось ему с первой попытки, испытывал к этому серому комку шерсти смешанное чувство. С одной стороны, он его люто, бешено, до зубовного скрежета хотел поймать. С другой — он его уважал. Потому что кролик, так долго водивший за нос двух отпрысков древнего магического рода, заслуживал если не медали, то хотя бы отдельного места в списке личных врагов Амикуса Кэрроу. Список этот, надо сказать, был длинным и постоянно пополнялся: туда входили брокколи, миссис Фернсби с ее бесконечными диктантами, мальчишка-сосед, который однажды обозвал Алекто «толстой» и тут же получил в глаз подобранным с земли каштаном, а также таинственная сила, которая заставляла папу уезжать из дома так часто, что Мик иногда забывал, как звучит его голос не в приказном тоне.

[indent] Кролик в этом списке занимал особое место — он был врагом желанным. Таким, которого хочется победить не для того, чтобы унизить или уничтожить, а для того, чтобы потом, когда он наконец окажется в твоих руках, прижать к груди, погладить, почесать за ухом и сказать: «Ну что, попался? А я хороший. Я тебя не обижу. Ты только не убегай больше, ладно?»

[indent] Проблема заключалась в том, что кролик, по всей видимости, мыслей Амикуса не читал и не был в курсе благородных намерений мальчика. Каждый раз, когда Мик подбирался достаточно близко, чтобы разглядеть белое пятно на груди зверька — похожее на пролитое молоко, только живое, дышащее, пульсирующее в такт маленькому кроличьему сердцу, — тот исчезал. Не убегал, нет. Именно исчезал, будто его и не было, будто он был не кроликом, а призраком, сотканным из солнечного света и садовых теней, и стоило лишь протянуть руку, как он растворялся в воздухе, оставляя после себя только примятую траву и легкое, едва уловимое разочарование.

[indent] Алекто говорила, что нужно действовать хитрее. Что нельзя просто так, с наскоку, пытаться схватить дикое существо, которое всю свою жизнь только и делало, что убегало от таких вот мальчишек. Что нужно приручить его — приходить каждый день в одно и то же время, оставлять еду, сидеть тихо-тихо, не шевелиться, даже дышать через раз. Амикус слушал, кивал, соглашался, а потом все равно срывался с места при первой же возможности, потому что ждать он ненавидел больше всего на свете. Ждать — это было для взрослых. Для мамы, которая ждала папу из его бесконечных поездок. Для Алекто, которая ждала, пока гости оценят ее новое платье. Для садовника, который ждал, когда розы распустятся. Амикус ждать не умел и не хотел учиться. Он хотел кролика. Сейчас. Немедленно. Сию секунду.

[indent] Именно поэтому он сидел сейчас на корточках за камнем Грегори — тем самым, что напоминал лопатку дракона, если смотреть на него под правильным углом и с правильным настроением, — и ждал. Ждал, хотя каждая клеточка его тела кричала: «Беги! Лови! Хватай! Делай хоть что-нибудь, только не сиди на месте, как пень, пускающий корни в землю!». Ноги затекли так, что он уже не чувствовал пальцев. Спина ныла от неудобной позы. В нос лезла какая-то мошка, настырная и бессмысленная, будто миссис Фернсби, только крылатая и без диктантов. Солнце пекло макушку даже сквозь волосы, и Амикус был почти уверен, что, если сейчас к нему прикоснуться, то можно будет обжечься.

[indent] Трава у дальнего края клумбы дрогнула.
[indent] Амикус замер. Даже дышать перестал — не потому, что так было надо, а потому что легкие вдруг забыли, как это делть. Все его существо сжалось в тугую пружину, готовую распрямиться в любую секунду. Глаза, и без того круглые, стали еще шире, вбирая в себя каждую деталь: как колышутся травинки, как солнечный свет играет на них, как что-то серое мелькает между стеблями — то ли тень от облака, то ли... кролик. Серый, с белым пятном на груди, с ушами, которые стояли торчком и чуть подрагивали, улавливая малейшие шорохи. Зверек выбрался из своего укрытия под вязом и теперь сидел на открытом месте, смешно подергивая носом, будто принюхивался к чему-то, чего Амикус не мог ни увидеть, ни услышать, ни почувствовать. Мальчик сглотнул. Горло пересохло так, будто он наелся песка, которым садовник посыпал дорожки. Сердце колотилось где-то в ушах, гулко и часто, как барабан, в который колотит сумасшедший заяц.

[indent] — Хороший кролик, — прошептал Мик одними губами. Звук получился едва слышным, как шелест страниц, которые переворачиваешь очень-очень осторожно, чтобы никто не заметил, что ты читаешь сказки под одеялом с лампой вместо того, чтобы спать. — Хороший, хороший. Я тебя не обижу. Я тебя Алекто подарю. Ты ей понравишься. Она тебя будет любить. Она тебя будет кормить морковкой. Она даже имя тебе придумает — красивое, как в книжках.

[indent] Кролик, разумеется, не ответил. Он продолжал сидеть на месте и дергать носом, и Амикус вдруг с пугающей ясностью понял, что это — его шанс. Тот самый момент, которого он ждал четыре дня. Или пять? Тот самый миг, когда вселенная вдруг перестала быть равнодушной и подмигнула ему: «Ну давай, пацан. Покажи, на что ты способен». Кэрроу начал двигаться. Медленно. Так медленно, что улитка, проползавшая мимо по камню Грегори, могла бы дать ему фору и все равно прийти первой. Мышцы ныли от напряжения, колени дрожали, а спина, которая только что ныла от неудобной позы, теперь вообще отказывалась слушаться и норовила то ли хрустнуть, то ли сложиться пополам, то ли сделать что-то еще, что непременно спугнет добычу. Амикус двигался, как во сне — в том самом сне, где ты пытаешься бежать, а ноги увязают в чем-то густом и липком, и ты знаешь, что сзади кто-то есть, кто-то страшный, но обернуться не можешь. Только сейчас все было наоборот: страшное было не сзади, а спереди, и это страшное было маленьким, пушистым и абсолютно беззащитным. И боялся он не того, что кролик его съест, а того, что он, Амикус, опять все испортит. Как всегда.

[indent] Расстояние сокращалось. Три шага. Два. Один. И стало возможным разглядеть каждую шерстинку на боку зверька; как подрагивает белое пятно на груди в такт дыханию — быстрому-быстрому, как у мыши, которую он однажды нашел в кладовке; что одно ухо у кролика чуть короче другого — может, родился таким, а может, в какой-то из прошлых побегов зацепился за колючий куст и оставил там кусочек себя. Амикус протянул руку и кинулся вперед, хватаясь цепкими детскими пальцами, взмокшими от напряжения, за мягкую шерстку.

[indent] Кролик был теплым. Не просто теплым — горячим, как печка, как камин в гостиной зимой, как чашка с какао, которую эльфы иногда приносили ему в постель, когда он болел. Он был мягким — мягче всего, что Амикус когда-либо трогал. Мягче маминых шелковых подушек. Мягче шерсти плюшевого медведя сестры, которого она никому не давала трогать, кроме Мика, и то только по большим праздникам.

[indent] — Попался! — Воскликнул Мик, поднимаясь с земли и прижимая к груди мохнатый комочек обеими руками.

[indent] Кролик дернул носом — смешно, быстро-быстро, будто пытался что-то сказать в ответ, но не мог подобрать слов. Или мог, но на своем, кроличьем языке, которого Амикус, при всех своих талантах, пока не выучил. Мальчик осторожно, боясь дышать, погладил зверька по спине. Зверек замер в детских ладонях, прижал уши к спине, но не вырывался. То ли понял, что сопротивление бесполезно, то ли просто решил, что этот странный мальчишка не представляет угрозы, то ли устал убегать и решил дать себя поймать — кто знает, что творилось в голове у кролика, который четыре дня водил за нос двух отпрысков древнего магического рода? Сердце серого комочка билось под пальцами так быстро, что Амикус вмиг сбился со счета, когда попытался сосчитать удары.

[indent] — Тихо, - сказал Амикус, касаясь губами теплой шерсти между ушами, пытаясь успокоить существо в своих руках. А потом он услышал шаги.

[indent] Быстрые, легкие, с тем особенным шелестом, который издает подол платья, когда его хозяйка бежит, забыв обо всех правилах приличия. Алекто. Амикус поднял голову и увидел сестру — раскрасневшуюся, с волосами, выбившимися из-под огромного лилового банта, с зелеными следами травы на белом кружеве подола. Она бежала к нему, и в глазах ее горел тот особый огонь, который Амикус знал слишком хорошо. Огонь охотника, увидевшего добычу.

[indent] — Отдай! — Выдохнула она, останавливаясь в шаге от него и протягивая руки. — Амикус, отдай мне его! Иначе я расскажу папе, что это ты развалил раму дедушкиного портрета в старой библиотеке!

[indent] Мир, который только что был теплым, мягким и полным чуда, вдруг треснул, как пересушенное печенье. Амикус посмотрел на сестру, потом на кролика, потом снова на сестру. В голове его завертелись шестеренки — медленно, со скрипом, как в старых часах, которые папа однажды принес из поездки и которые так и не починил. Он мог бы кролика отдать. Мог просто разжать руки и позволить Алекто забрать желаемое. Ведь ему не было жалко. Он и хотел отдать кролика Алекто. Но что-то внутри мальчишеской груди — то самое, что заставляло его трогать папины вещи, лезть в запретные комнаты, кидаться каштанами в обидчиков и никогда, никогда, никогда не делать того, что говорят, — вдруг сжалось в тугой узел.

[indent] — Нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто из-под одеяла. — Я его поймал! Он мой.

[indent] Мальчик нахмурившись смотрел на сестру, взгляд которой вмиг потемнел. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще - по всей видимости, что-то обидное и колкое, как она умела, если хотела, - когда Амикус, вопреки своим словам, подошел к сестре ближе и аккуратно передал в ее руки длинноухую добычу. Кролик драпанул задними лапами по лиловому тонкому платью, оставляя на том глубокие затяжки, но не вырвался, зажатый цепкими, тонкими девичьими пальчиками. Мик поддержал кролика снизу под пухлый, мохнатый зад, и чуть улыбнулся, встретившись взглядом с сестрой.

[indent] - Я его поймал, - снова тихо повторил он, будто бы это было большой-большой тайной, доступной только им двоим.

[indent] Они стояли вдвоем посреди сада — два маленьких силуэта на фоне яркого летнего неба, — и держали в руках серого кролика с белым пятном на груди. Солнце касалось верхушек деревьев, тени становились все длиннее, а где-то вдалеке, в гостиной, мамины гостьи допивали свой чай, не подозревая, что в этот самый момент в саду происходило что-то гораздо более важное, чем все сплетни вместе взятые. Что-то, чему не было названия во взрослом, правильном, скучном мире. Что-то, что семилетние близнецы Кэрроу понимали без слов — так, как понимают друг друга только те, кто делил одну утробу на двоих, а потом и все остальное: игрушки, внимание родителей, страхи, радости и вот — маленького, теплого, живого кролика.

[indent] Амикус знал, что сестра дернется. Знал так же твердо, как то, что солнце встает по утрам, а папа - орет, когда застает его в кабинете. Он всегда ждал этого — когда его пальцы оказывались в кармане сестры, а ее бедро напрягалось под тканью платья, готовое дернуться в сторону. Это была их игра. Такая же старая, как мир близнецов, которому было целых 7 лет. Алекто никогда не отдавала добычу просто так — даже если сама же и припасла ее для брата. Она должна была сделать вид, что передумала, что сладости только для нее, а брат — противный воришка, которому ничего не достанется. Амикус знал эту игру наизусть. Знал, что сейчас сестра дернется, попытается отскочить, прижимая кролика к груди, а он — он схватит ее, обездвижит, и они оба захохочут так громко, что птицы сорвутся с веток старого платана в другом конце сада, а из дома выбежит няня, крича и размахивая руками.

[indent] Но Алекто не дернулась. Она стояла совершенно неподвижно, только девичьи пальцы сильнее сжались на кроличьей шкурке, а взгляд — тот самый, «убийственный», как называл его папа, — стал мягче, будто кто-то провел по нему мокрой кисточкой и размыл острые края. Амикус нахмурился. Так не должно было быть. Игра ломалась. Правила, которые они не придумывали, но которым следовали всю свою короткую жизнь, вдруг перестали работать, и от этого сделалось неуютно, как от рубашки, над которой мама поколдовала утром и воротник теперь стоял колом, неприятно царапая шею.

[indent] Пальцы Мика нащупали что-то влажно-хрустящее — размякшее, рассыпающееся печенье, точно такое же, какое подавали маминым гостьям, с золотистой корочкой и с вмятинами от чьих-то зубов на углу (наверное, сестра успела откусить кусочек, пока никто не видел). Рядом лежало что-то маленькое и твердое — перечный чертик, его любимый, тот самый, от которого во рту сначала становилось горячо, как от глотка огневиски, который папа иногда давал ему попробовать с ложки, а потом растекалось приятное тепло по всему телу, от кончиков ушей до пяток. И еще — морковка, влажная и чуть подвявшая, предназначавшаяся кролику.

[indent] Амикус вытащил добычу и уставился на нее так, будто держал в руках не сладости и овощ, а как минимум сокровища гоблинских подземелий, о которых папа рассказывал ему однажды долгим зимним вечером. Он сунул печенье в рот целиком, почти не жуя, и тут же закашлялся, потому что крошки попали не в то горло, но это было неважно. Важно было то, что Алекто, его Алекто, которая всегда дергалась, всегда сопротивлялась, всегда заставляла его бороться за каждую крошку украденного лакомства, сегодня стояла смирно, как прирученный гиппогриф, и позволяла ему брать все без боя. Это было странно. Это было неправильно. Это было так, будто кто-то взял и переписал правила их игры, не спросив у него разрешения. Мик уже открыл рот, чтобы возмутиться, чтобы спросить, почему она не дернулась, почему не попыталась отнять добычу, почему испортила самое интересное, но не успел.

[indent] Алекто подалась вперед и прижалась мягкими, теплыми губами к его переносице. Амикус замер. Это тоже была их старая игра — Алекто целовала его, а он должен был замереть и не двигаться, пока она не отстранится, и потом обязательно буркнуть что-нибудь вроде «фу, девчачьи нежности», но на самом деле внутри все становилось тихо-тихо, как в саду, когда выпадал первый снег и весь мир засыпал, укутанный белым. Сегодня Мик не стал бурчать. Сегодня он, все еще жуя сладкое, размокшее месиво, ткнулся губами ей в лоб. Поцелуй вышел неловким, смазанным, с крошками печенья на губах, но Алекто ничего не сказала. Только вздохнула — так, как вздыхают, когда наконец получают то, чего долго ждали, но стеснялись попросить вслух.

[indent] Мальчик проглотил наконец печенье, чувствуя, как крошки царапают горло, и опустился на траву. Ноги сами собой сложились, как у сестры, и Мик вдруг поймал себя на мысли, что они сейчас, наверное, похожи на отражение в зеркале. Так бывало часто. Когда Алекто поднимала левую руку, он поднимал правую. Когда она наклоняла голову к плечу, он зеркально повторял ее движение. Когда она начинала говорить, он иногда заканчивал ее фразы, даже не зная, что девчонка хотела сказать, — слова появлялись во рту сами, как будто бы мысли близнецов текли по одному руслу, разделяясь только у самых губ. Гувернантки как-то шептались об этом в столовой, качали головами и говорили что-то про «близнецовую магию», про «две души в одной», про «связанных кровью и чем-то посильнее». Амикус толком не понимал смысла подслушанных разговоров, но чувствовал — да, связь была. Для него – естественная, но скрепляющая сильнее, чем просто общая фамилия, общие родители, общий день рождения. Что-то, от чего мир без Алекто казался ему не просто скучным, а каким-то неправильным, незаконченным, как рисунок, в котором забыли разукрасить вторую половину.

[indent] Мик сидел напротив сестры, разворачивал перечного чертика и смотрел, как Лекто гладит кролика. Тот лежал в лиловом гамаке ее подола, смешно подергивая носом, и, кажется, уже смирился со своей участью. Глазки-бусинки были полуприкрыты, уши уже не так плотно прижаты к спине, а серое тельце чуть подрагивало в такт дыханию — быстрому-быстрому, как у мыши. Конфета отправилась в рот целиком, и перец ударил сразу — в нос, в глаза, в горло, так что мальчик зажмурился и замотал головой, как щенок, которого окатили водой из шланга. Он хотел что-то сказать — что-нибудь громкое и возмущенное про то, что Алекто могла бы и предупредить, что чертик такой злой, — но не успел. Сестра заговорила, не отрывая взгляд больших, светлых глаз от зверька в ее руках, предлагая назвать того Льюисом, вспоминая книжку, которую папа привез ей в подарок на прошлое Рождество.

[indent] — Льюис, — повторил Амикус, пробуя имя на вкус. Оно было круглым и мягким, как галька, обкатанная морем, — такие камешки папа иногда привозил из своих бесконечных поездок и складывал в стеклянную вазу в кабинете, туда, куда Мику заходить запрещалось, но он все равно заходил, когда никто не видел. Ему нравилось пропускать сквозь пальцы эти камни, гладкие и прохладные, и представлять, что каждый из них — кусочек какой-то далекой страны, где живут драконы, или русалки, или просто люди, которые никогда не слышали фамилию Кэрроу и не знали, что миссис Фернсби — самая злая училка на свете. — Льюис Кэрроу. Звучит!

[indent] Амикус протянул руку и осторожно, боясь спугнуть, коснулся кроличьей спинки. Шерсть была мягкой и теплой, как мамина кашемировая шаль, которую та набрасывала на плечи холодными вечерами, когда выходила в сад посмотреть на звезды. Кролик дернулся, но не убежал — только приоткрыл один глаз, посмотрел на Амикуса с выражением, которое мальчик не смог расшифровать, и снова закрыл. Мик почувствовал, как под его пальцами часто бьется маленькое сердце — тук-тук-тук, тук-тук-тук, — и вдруг понял, что его собственное сердце бьется почти так же быстро, хотя он не боялся, не бежал никуда, не прятался от погони. Просто сидел на траве напротив сестры, жевал перечного чертика и держал руку на кролике, который еще утром был диким, свободным, неуловимым, а теперь лежал в лиловом гамаке и позволял себя любить.

[indent] Льюис не был похож на сказочного персонажа. Амикус вспомнил книжку сестры — большую, тяжелую, с картинками, которые совсем не двигались, даже если смотреть на них достаточно долго. Папа читал ее вслух иногда, и голос его становился то низким и таинственным, когда говорила Гусеница, то визгливым и противным, когда кричала Королева. Амикусу больше всего нравился Чеширский Кот — он исчезал, оставляя только улыбку, и это было так здорово, так по-волшебному, что Мик потом целую неделю пытался научиться так же, пока Алекто не сказала ему, что он выглядит как дурак, когда скалится в пустоту.

[indent] — Он твой, — подтвердил мальчик и сам удивился тому, как легко эти слова вылетели из его рта. Он сидел на траве, скрестив ноги, как сестра, смотрел в ее глаза, такие же серо-зеленые, как у него, с такими же крапинками вокруг зрачка, и чувствовал только одно — что так правильно. Что кролик должен принадлежать Алекто. Что она будет гладить его по голове и называть Льюисом, кормить морковкой, и, может быть, когда-нибудь, когда тот станет совсем домашним, разрешит и ему, Амикусу, подержать его немного. Но только если он попросит. И только если она захочет.

[indent] Где-то над головой, в ветвях старого вяза, зашуршали листья — ветер пробежал по кроне, как невидимый зверек, перебирая лапками каждую веточку. Солнце все еще стояло высоко, по-июньски яркое и теплое. Оно грело макушку, плечи, спину, а трава под ногами была мягкой и прохладной. Амикус вдруг подумал, что этот день — особенный. Не потому, что он поймал кролика. Не потому, что Алекто украла для него печенье и перечного чертика. Не потому, что папы не было дома, а мама была занята своими гостьями и не следила ни за чем. А потому что они сидели с сестрой вот так — друг напротив друга, такие одинаковые и разные одновременно, — и между ними лежало что-то живое, теплое, принадлежащее им обоим, хотя Алекто и сказала «мой». Это было неважно — чей. Важно было, что кролик здесь, с ними, и никуда не убегал, и, кажется, даже не хотел этого.

[indent] — Я скажу папе, что это я его принес, — сказал Амикус, проглотив чертика раньше, чем тот прожег бы ему язык. И задышал через рот часто-часто, пытаясь умерить жжение хоть чуть-чуть. Зажмурился и затряс коленкой, пережидая волну жара, прокатившегося по пищеводу. А после открыл слезящиеся глаза и подмигнул сестре. — Если накажет меня – не страшно. Зато Льюис будет с тобой!

[indent] Алекто фыркнула — не обидно, а так, как фыркают в ответ на глупую шутку, над которой все равно смеются, — и покачала головой. Ее красивые локоны, выбившиеся из-под огромного лилового банта, качнулись, и Амикус вдруг заметил, что один локон у нее за ухом сбился в колтун и некрасиво торчал. Он хотел сказать сестре об этом, но не стал. Просто смотрел, как она склоняется к кролику и что-то шепчет ему в ухо — что-то, чего Амикус не слышал, но почему-то знал, что это что-то хорошее, теплое, важное. Может быть, «ты мой». Может быть, «я тебя не обижу». А может, просто «Льюис» — имя, которое она выбрала для него.

[indent] - Или мы спрячем его под одеялом на моей кровати! Мы все равно спим на твоей. Папа ничего не заметит.

[indent] Он снова коснулся кроличьей спинки — осторожно, как трогают что-то очень хрупкое и очень дорогое. Кролик дернул носом, смешно, быстро-быстро, и Амикус вдруг улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой, которую папа называл «разбойничьей», а мама — «неподобающей для юного джентльмена». Ему было все равно. Сейчас, здесь, в саду, под июньским солнцем, с сестрой напротив и кроликом между ними, не существовало никаких «подобает» и «не подобает». Существовали только они трое — два ребенка и один серый зверек с белым пятном на груди, — и целое лето впереди, длинное, теплое, полное приключений, которые еще даже не начались, но уже обещали быть грандиозными.

[indent] Алекто тоже улыбнулась — не той елейной улыбкой, которую она надевала для маминых гостий, когда те трепали ее по щеке и говорили, какая она «прелестная маленькая леди». Эта улыбка была другой — настоящей, чуть кривоватой, с ямочкой на левой щеке, которая появлялась только тогда, когда они были вдвоем и никто из взрослых не мог их увидеть. Амикус знал эту улыбку так же хорошо, как знал расположение всех скрипучих половиц в коридоре первого этажа — тех, на которые нельзя наступать, если хочешь пробраться на кухню за печеньем и не быть пойманным. Эта улыбка означала, что сестра довольна по-настоящему, а не притворяется, и от этого у Мика внутри разливалось что-то теплое и щекотное, как будто он выпил какао слишком быстро.

[indent] Амикус уже открыл было рот, чтобы предложить еще какой-нибудь гениальный план — может быть, построить для Льюиса домик из какой-нибудь коробки, или научить его давать лапу, или выменять у садовника пучок самой вкусной кроличьей травы, — когда кролик вдруг дернулся. Резко, всем телом сразу, будто внутри него что-то сломалось. Задние лапы судорожно заскребли по лиловой ткани подола, оставляя на ней новые затяжки — длинные, рваные, некрасивые. Амикус видел, как побелели костяшки сестриных пальцев — она сжимала кролика сильнее, будто пыталась удержать, не дать ему вырваться, убежать обратно в высокую траву, под старый вяз, в ту жизнь, где не было детей с их липкими от сладостей руками и слишком крепкими объятиями.

[indent] Но кролик не убегал. Он просто дергался — раз, другой, третий, — а потом затих.

[indent] В саду вдруг стало очень тихо. Так тихо, что Амикус услышал, как где-то далеко, хлопнула дверь парадного входа — наверное, одна из маминых гостий наконец-то ушла, устав от чая, сплетен и притворных улыбок. Он слышал, как ветер все еще шуршит листьями вяза, но теперь этот звук казался не уютным, а каким-то чужим, далеким, будто сад вдруг отодвинулся от них на целую милю, оставив лишь маленький пятачок травы, скомканный лиловый подол, кролика и двоих детей, которые смотрели на него и не понимали, что происходит. Глазки-бусинки были открыты. Черные и блестящие, как две маленькие пуговицы, которые кто-то пришил к серой шерстке. Белое пятно на груди больше не подрагивало в такт дыханию. Уши, которые только что стояли торчком, опали — одно смешно загнулось, как лепесток увядшего цветка, и Амикус подумал, что еще минуту назад он бы засмеялся, увидев такое смешное ухо, а сейчас внутри было как-то пусто и холодно, как в кладовке, куда он однажды залез, играя в прятки, и просидел там целый час, потому что дверь заклинило.

[indent] - Он уснул? Да, Лекто? – Тихо спросил мальчик, вновь касаясь теплой шерсти зверька пальцами, пытаясь того разбудить.

Отредактировано Amycus Carrow (2026-04-18 15:42:42)

[indent] Амикус смотрел на кролика, которого не успел подхватить, когда сестренка резко вскочила на ноги. Льюис даже не проснулся, когда грохнулся оземь. Мик на секунду забыл, как дышать, когда это произошло. Он думал, кролик сейчас вскочит и умчится вдаль, но тот не двигался. Просто лежал в траве — серый комочек с белым пятном на груди, шерстинки на котором мягко колыхались от ветра. Задние лапы, только что судорожно скребшие лиловый подол сестриного платья, теперь безвольно вытянулись, и одна из них смешно подвернулась, будто кролик во сне пытался устроиться поудобнее, но заснул раньше, чем нашел правильное положение. Уши опали.

[indent] — Льюис, — позвал он шепотом.

[indent] Кролик не пошевелился. Амикус протянул руку и коснулся серой шерстки кончиками пальцев. Она была теплой. Теплой и мягкой. Даже мягче чем высушенные волосы Лекто после купания, когда мама наносила на них специальные масла. Мальчик провел пальцами по спинке зверька, чувствуя под шерстью маленькие бугорки позвонков — хрупкие, как бусины на нитке, которые Алекто однажды рассыпала по всему полу в спальне, и они потом ползали на четвереньках, собирая их по одной, пока няня не хлопнула в ладоши и не велела немедленно ложиться спать. Тогда бусины нашлись не все, и утром Амикус наступил на одну босой пяткой — было больно и обидно, и он заплакал, сам не зная почему.

[indent] Сейчас плакать не хотелось. Хотелось только, чтобы кролик снова дергал носом — смешно, быстро-быстро, как делал всегда, когда принюхивался к чему-то. Чтобы белое пятно на груди пульсировало в такт маленькому кроличьему сердцу. Чтобы уши встали торчком, и одно — то самое, смешное, — снова загнулось, но уже по-другому, готовое в любую секунду уловить малейший шорох и дать сигнал: беги, спасайся, прячься. Но кролик лежал неподвижно. И уши его не шевелились. А пятно на груди было белым и тихим, как мел, которым миссис Фернсби писала на доске скучные правила правописания. Кролик спал. Амикус был уверен.

[indent] Алекто стояла в двух шагах от брата, зажимая рот руками, и смотрела на зверька так, будто видела его впервые. Будто это был не тот самый Льюис, которого они выслеживали четыре дня (или пять?), и не тот пушистый комочек, которого он, Амикус, поймал голыми руками и отдал сестре, потому что она попросила, потому что она так захотела, потому что он не мог ей отказать. Будто это был кто-то чужой и страшный, кого лучше не трогать и не знать. Губы Алекто шевельнулись, но вместо слов из-под ее ладоней вырвался только сдавленный всхлип — и тут же оборвался, словно она сама испугалась этого звука. Амикус видел, как побелели костяшки сестриных пальцев — точно так же, как минуту назад, когда она сжимала кролика, пытаясь того удержать.

[indent] — Ты… — Начал он и замолчал, потому что не знал, что сказать.

[indent] Что говорят в таких случаях? Папа, когда что-то падало — ваза или артефакт, — всегда орал. Громко, страшно, с такими словами, которые мама потом просила не повторять за столом и вообще никогда. Но Амикус орать не хотел. Ведь орут, когда злятся, или когда очень-очень больно. А Мик ощущал только странную, тягучую пустоту где-то под ложечкой, будто он съел что-то не то и теперь ждал, когда станет плохо. А мама в таких случаях вздыхала, всплескивала руками и говорила: «Ох, ну что ж теперь поделаешь». А потом уходила в свою спальню, плотно закрывала дверь и не выходила до самого вечера. Но мамины слова были для разбитых чашек и испорченных скатертей, а не для заснувшего невовремя кролика, лежащего в траве, как сломанная игрушка.

[indent] Алекто отняла руки от лица. Глаза у нее были красные и блестящие, а на щеках — мокрые дорожки, столь нетипичные для сестры. Иногда он даже думал, что она не умела плакать. Поверить в это было так же легко, как принять, к примеру, что папа уезжает слишком часто, а мама слишком редко замечает, что они вообще существуют. Алекто могла злиться, могла обижаться, могла смотреть своим «убийственным» взглядом так, что даже папа начинал нервно поправлять воротник. Но плакать — почти никогда.

[indent] — Если ты скажешь хоть кому-то, что здесь случилось, — голос девочки дрогнул, сорвался, но тут же окреп, стал твердым и чужим, — ты очень пожалеешь, Амикус Кэрроу. Я обещаю тебе.

[indent] Амикус моргнул. Он слышал эти слова — каждое по отдельности и все вместе сразу, — но они не складывались во что-то понятное. Сестра угрожала ему. Ему. Тому самому Амикусу, которому она каждый вечер перед сном шептала «ты лучше всех» и целовала в переносицу. Тому самому, ради которого она таскала печенье с маминых чаепитий и прятала в глубоких карманах платья, чтобы потом, когда они останутся вдвоем, высыпать ему в ладонь и смотреть, как он ест, рассыпая крошки на пол и давясь от спешки. Тому самому, кто поймал для нее кролика и отдал его просто потому, что она попросила. И теперь она стояла перед ним — маленькая, в подранном лиловом платье, с красными глазами и мокрыми щеками, — и обещала, что он пожалеет.

[indent] Амикус перевел взгляд на кролика. Потом снова поднял на сестру. В голове у него что-то медленно ворочалось — тяжелое, неповоротливое, как жернова на старой мельнице, которую они однажды видели с папой в одной из его поездок. Папа тогда сказал, что жернова перемалывают зерно в муку, и Амикус долго смотрел, как два огромных камня трутся друг о друга, превращая твердое в мягкое, целое — в рассыпчатое. Сейчас внутри у него тоже что-то перемалывалось. Только он не знал, что именно и во что.

[indent] — Я не скажу, — произнес он тихо.

[indent] Голос прозвучал глухо, будто из-под одеяла. Амикус сглотнул. В горле стоял комок — не от слез, а от чего-то другого, чему он не знал названия. Может быть, от слов, которые он не высказал. Может быть, от тех, которые сказала она.

[indent] — Я никому не скажу, — повторил он, на этот раз тверже. — Клянусь.

[indent] Мальчик не знал, зачем добавил «клянусь». Это слово было взрослым, серьезным, пахло папиным кабинетом и старыми пергаментами с печатями. Но сейчас оно казалось единственно правильным. Единственным, что могло остановить этот странный, неправильный разговор и вернуть все обратно — туда, где Алекто не смотрела на него чужими глазами, а кролик все еще дергал носом и смешно подворачивал ухо.

[indent] Алекто молчала. Смотрела на брата — долго, внимательно, будто проверяла, не врет ли он. Амикус выдержал этот взгляд. Он не врал. Он правда никому ничего никогда не скажет. Не потому, что испугался ее угрозы — хотя угроза была странной и от этого еще более пугающей, — а потому что… Потому что это все принадлежало им – ему и Алекто. Кролик. Тайна. Сад, лето, день, который начался хорошо, а закончился вот так. И если он расскажет кому-то — папе, или маме, или даже садовнику, — это перестанет быть только для них двоих. Станет чужим, неправильным, постыдным. Амикус не хотел, чтобы кто-то знал. Он хотел, чтобы даже такая мелочь, как уснувший кролик, осталась только между ним с сестрой — так же, как оставались между ними все важные вещи. Как то, что он на самом деле боится темноты, хотя всем говорит, что нет. Как то, что Алекто на самом деле ненавидит малиновый джем, хотя всегда улыбается и кивает, когда мама подкладывает ей в тарелку скон. Как то, что по ночам они спят в одной кровати, хотя у каждого есть своя спальня. Если Алекто хочет, чтобы это была их тайна, он будет ее хранить.

[indent] Амикус снова посмотрел на кролика. Тот все так же лежал в траве — маленький, серый, с белым пятном на груди. Мальчик наклонился и осторожно, двумя руками, поднял кролика. Тот был легким и все таким же теплым. Кэрроу прижал серый комочек к груди, туда, где под рубашкой колотилось его собственное сердце, будто бы стараясь успокоить. Прижал и рассматривал зверька в своих руках, который был непривычно спокойным и расслабленным.

[indent] - Знаешь что, - выпалил он, поднимаясь на ноги и делая шаг по направлению к сестре, - мы отнесем его к Грегори! Он мой друг.

[indent] Амикус не успев договорить, уже шагал по траве, бережно прижимая кролика к груди. Алекто, поколебавшись мгновение, пошла следом. Мальчик слышал ее шаги за спиной вплоть до самого рокария, встретившего детей привычной тишиной. Серые камни, покрытые мягким мхом, торчали из земли под разными углами, и Амикус, как всегда, увидел в них драконьи ребра — огромные, древние, уходящие глубоко в землю, туда, где, может быть, до сих пор покоилось сердце Грегори, большое и горячее, как печка. Мик осторожно опустился на колени возле самого большого камня — того, что напоминал лопатку, если смотреть под правильным углом и с правильным настроением, — и уложил кролика в углубление между замшелыми выступами. Льюис лег, как в колыбель, и ветер все еще шевелил шерстинки на его боку.

[indent] — Вот, — сказал Амикус, отряхивая руки. — Тут он выспится. Грегори его посторожит. А когда проснется — мы придем и заберем. Отнесем в дом и спрячем под одеялом, как ты хотела. И никто не узнает, - Мик замолчал ненадолго, пытаясь убедить себя, что кролика не нужно накрывать лопухом, чтобы тому не было холодно ночью. - Пойдем, — Мальчик поднялся и протянул Алекто руку. — Пусть спит. Устал, бедный. Завтра придем, проверим.

[indent] Алекто, помедлив лишь секунду, вложила в его ладонь свою — теплую, чуть влажную от слез. Близнецы пошли прочь от рокария, оставляя за спиной спящего кролика и мертвого дракона, который никогда никому не рассказывал секретов. Ветер все так же шевелил траву и листья старых деревьев в саду, а солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой — как малиновый джем и сливки на маминых чаепитиях. Амикус шагал домой и думал о том, что завтра они обязательно вернутся. Что Льюис к тому времени уже проснется, и будет смешно дергать носом, и что все будет хорошо. Он в силу возраста не знал, что завтра, когда они придут, кролик будет лежать все так же неподвижно. Что Грегори, при всех своих драконьих талантах, не умел будить тех, кто уснул навсегда. Но это будет завтра. А сегодня Амикус Кэрроу шел домой, держа сестру за руку, и был абсолютно, совершенно, безоговорочно счастлив.