Крошечный червячок материализовался где-то на подкорке и начинал медленно, но весьма кропотливо царапать клеточки мозга девушки. Сначала она решила, что никаких угрызений совести она не испытает, ведь она ни единожды под каким-то либо предлогом выманивала Регулуса с собой, вынуждая участвовать в сомнительных «предприятиях». Но если Пандоре по большей части прощались любые шалости, то для Блэка это могло сулить большие, даже не так, просто огромные, масштабов вселенской катастрофы, неприятности. А все из-за его матери, которая была одержима мыслями сделать из своего младшего сына идеального наследника. Эвергрин было искренне жаль, что ее дорогому другу приходится нести на своих плечах такую ношу. Но она была не в силах как-то помочь с этим – точнее могла лишь скрашивать его будничную жизнь, в которой порой оставалось так мало места для радостных моментов.
Ей хотелось ему помочь, быть всегда рядом, когда он нуждался в помощи, поддерживать…Она вытащила его в этот вечер, чтобы как-то разнообразить их напряженные школьные дни, которые тянулись медленно… и до долгожданных летних каникул было еще очень далеко.
Конечно, она не рассказала своему близкому другу всей правды, и это начинало ее понемногу пожирать. Неприятное покалывание прошло вдоль позвоночника, когда та поставила себя на место обманутого парня.
Она, хитрая коварная злодейка, под предлогом «я подарю тебе незабываемый вечер», заманила в подземелье наивного юношу, чтобы сотворить свои темные дела. И этой самой злодейкой в сказочной истории была я – Пандора Эвергрин. Но ведь не то, чтобы солгала. Скорее сказала полуправду, - смутившись, подумала когтевранка. – Так это и есть ложь! – противно заскрипел ее внутренний голос, от чего девушке стало не по себе.
Может это был леденящий холод подземелий, пронизывающий каждую клеточку. Свет почти не проникал в кабинет, воздух пах сыростью. В другой ситуации она бы уже покинула это промозглое место, но все-таки задача, которую она себе поставила, заставляла ее не думать о подобных мелочах. В ее мыслях было лишь достичь прогресса, которого она собиралась добиться, помешивая непонятного цвета варево. Запах из котла многие бы сочли весьма специфическим и предпочли бы поскорее ретироваться. Но Пандору такие мелочи совсем не смущали. К тому же рядом были ее друзья, которые никогда не отказывали в помощи. А еще были ее постоянными напарниками в тех розыгрышах и экспериментах, которые она проводила, смешивая различные ингредиенты и жидкости.
Варившееся в котле зелье бурлило, стремительно меняя свой цвет.  Все пышит паром! Становилось душно, и девочка ослабила узел своего галстука, расстегнув пару пуговиц и закатав рукава до локтей. Другого бы студента подобное насторожило, и он немедленно бы остановился, но в лексиконе этой блондинки будто слово «стоп» вообще не было. Ни одному волшебнику еще не удавалось остановить увлеченную очередной задумкой Пандору.
И чем страннее становилось это зельице, тем улыбчивее становилась девушка.
Она старательно помешивала его по часовой стрелке, начав напевать слова песни, которую она недавно услышала на волшебной радиостанции. Именно она вдохновила ведьму на такой эксперимент. Другие бы восприняли эти слова как шутку, но Эвергрин не была собой, если бы не приняла это как руководство к действию.
- Щепотка соли и капля воды,
Драконья печень и липы цветы
В моем котле!
Буль-буль-буль
В моем котле!
Рога двурога, русалки икра,
Яд акромантула и дуба кора –
В моем котле!
Буль-буль-буль –
В моем котле!
Она так увлеклась, что совсем забыла – даже то, что они находятся в подземельях, их все равно можно было обнаружить, если иметь на это особенное желание.
- Реджи, ну…и-и-извини, - протянула колдунья, ласково посмотрев на обратившегося к ней собеседника. – Я чувствую, что скоро я добьюсь нужного мне результата, - улыбнулась она. – Барти, передай мне вот ту склянку лазурного оттенка, - адресовала она свою просьбу слизеринцу.
Скоро закончу – и буду вся твоя, - подумала Пандора, посмотрев на друга.

Теория восприятия у маглов называется психофизикой, и это звучит почти как оксюморон — попытка измерить пальцем пульс у трупа. Сколько люменов нужно, чтобы зелёный перестал быть чьим-либо любимым цветом и стал просто длиной волны? Какая концентрация сахара в крови превращает «спасибо, что ты рядом» в изжогу, от которой хочется вырезать себе желудок и швырнуть в стену?

— Может, побудешь героем и вспомнишь заклинание Щита за нас? Мы все-таки немного... не про безопасность здесь, знаешь.

Он смотрит на них. Регулус протягивает склянку, пальцы встречаются — секунда, может, две, достаточно, чтобы зафиксировать данные: зрачки расширены, дыхание сбилось. Окситоцин плещется через край, как перебродившее зелье, и от этого зрелища хочется выколоть себе глаза тупым перочинным ножом, но у него такого нет, только палочка, а палочкой себе глаза не выколешь — заживёт.

Он чертит что-то на пергаменте. Перо оставляет пересекающиеся линии. Похоже на клетку. Или на решётку, через которую смотрят на экспонаты в зоопарке. Или просто на каракули человека, который вырезан из кадра и теперь пытается дорисовать себя обратно, но линии не складываются, потому что бумага не резиновая, а он не такой идиот, чтобы втискиваться в чужое шоу.

Ирония в том, что он сам напросился на эту роль. Сам предложил помочь с зельем. Сам сюда пришёл. Сам решил притворяться, что ничего не меняется, и они все еще могут дружить втроём. Маглы называют это саморазрушительным поведением. У них есть целые классификации, целые справочники для тех, кто добровольно лезет в ситуации, где им будет больно.

Ты — предохранительный клапан в системе чужого счастья. Ты — огнетушитель в углу, на который никто не смотрит, пока не случится пожар. Ты — запасной план, план Б, план «ну, если вдруг».

Зелье в котле булькает. Цвет — та самая засохшая зелень, о которой говорила Пандора, цвет гниющих водорослей на берегу Чёрного озера в ноябре, когда уже не пахнет летом, а только мокрой землёй и дохлой рыбой. Барти смотрит на эту жижу и думает, что где-то в параллельной вселенной маглы правы: каждый видит мир через свой фильтр, только его фильтр — это, кажется, просто грязное стекло, которое давно пора выбросить. Кто-то бы назвал это концептуальным. Может быть, кому-то понравилось бы.

— Понятия не имею, — на вопрос про цвет и его улучшение. Голос звучит ровно. Почти скучающе. Голос человека, который разучился удивляться вообще чему-либо, потому что удивление — это роскошь, это когда ты ждёшь от мира чего-то хорошего, а он иногда подкидывает, и ты такой: вау, надо же. Барти не ждёт от мира ничего. Мир для него — это просто набор раздражителей, которые нужно фильтровать, чтобы не сойти с ума окончательно. — Если зелье сработает, какая разница, на что оно похоже? Ну то есть, эстетика не совсем...

Он не смотрит на них. Смотрит на котел. На пузыри, которые лопаются, выпуская пар — сладковатый, тяжёлый, как сироп от кашля, которым его поила мать, когда ещё пыталась делать вид, что она не экспонат в музее собственного безумия. Тогда ему казалось, что хуже ничего быть не может.

В котле что-то меняется.

Не резко. Не сразу. Сначала просто бульканье становится чаще. Потом цвет густеет, темнеет по краям, будто зелье решило, что быть зелёным — моветон, что зелёный — это скучно, это для тех, кто боится темноты. Будто зелье выбрало карьеру в готическом хорроре, решило, что лучше умереть красиво, чем жить посредственно.

Барти открывает рот, чтобы сказать что-то. Чтобы предупредить. Чтобы крикнуть «Пандора, кажется, твоему зелью нужен взрослый». Чтобы сделать что-то полезное, оправдать своё существование в этой комнате.

Он не успевает.

Котёл всхлипывает.

Звук живого существа, которое только что поняло, что умирает, и решило забрать всех с собой. Мокрый. Глубокий. Такой, от которого сводит зубы, от которого хочется зажать уши и закрыть глаза, спрятаться, исчезнуть.

Барти не зажимает уши. Не закрывает глаза.

Палочка уже в воздухе. Он не помнит, как достал её. Она просто там — продолжение руки, нервное окончание, выведенное наружу. Здесь только химия. И физика. И он, зачем-то считающий себя в ответе за тех, кто смотрит друг на друга так, будто мир создан только для них двоих.

Секунда.

Меньше.

Время, за которое пуля пролетает полкомнаты. Время, за которое сердце успевает ударить один раз, выплеснуть порцию адреналина в кровь, заставить мышцы сократиться. Время, за которое Барти успевает увидеть всё.

Трещины на стенках котла. Они разбегаются, как паутина, как карта вен на руках у наркомана, как те линии на пергаменте, которые он чертил минуту назад. Только теперь это не каракули, не попытка дорисовать себя в чужой кадр. Это карта разрушения. Маршрут, по которому пойдёт смерть, когда вырвется наружу.

Осколки керамики. Ещё не отделились от основы, но уже готовы. Уже напряжены, уже ждут своего часа, чтобы брызнуть убийственным веером, как шрапнель, как те осколки, что потом будут выковыривать из ран пинцетом без анестезии. Барти знает, как это — выковыривать осколки. Не из себя. Из других. Это хуже.

Золотистые искры, которые Пандора так любила, которые она добавляет во все зелья, потому что они красивые, потому что ей нравится смотреть, как они кружатся в пару. Теперь они багровые. Как глаза фестралов, когда те смотрят на тебя в упор. Как цвет, которого нет в палитре нормального мира, который бывает только перед катастрофой.

И они. Силуэты на периферии. Два пятна в поле зрения. Два цветовых фильтра, через которые он смотрит на мир. Или пытается не смотреть, потому что если смотреть слишком долго, можно ослепнуть.

Палочка описывает дугу.

— Протего!

Слово срывается с губ раньше, чем мозг успевает санкционировать. Раньше, чем он успевает подумать, нужно ли это — может, у Регулуса все, как всегда, под контролем, и его фраза о защите была лишь насмешкой. Может, котел не взорвался, и ему просто пора подышать. Может, в этой вселенной им просто нужно погибнуть к чертям.

Заклинание вылетает не серебристым куполом, каким учат на защите. Не тем красивым, прозрачным пузырём, который рисуют в учебниках. Оно вылетает мутной, полупрозрачной стеной. Грязной. Как его фильтр. Как он сам.

Стена встаёт между ними и котлом. Между взрывом и теми, кто — как выяснилось — умеет делать так, что внутри перестаёт быть пусто.

Щит встаёт ровно в тот момент, когда котёл разлетается вдребезги.

Звук теперь — настоящий взрыв. Гулкий. Хлопающий. С визгом осколков, врезающихся в магический барьер. Барти чувствует, как заклинание жрёт его резерв. Как вибрация от ударов отдаётся в пальцах, сжимающих палочку. Как дрожь поднимается по руке, добирается до плеча, до шеи, до черепа, где начинает выстукивать морзянку.

Ты успел. Ты успел. Ты успел.

Он не знает, правда ли это.

Воздух наполняется паром, пылью, вонью горелых ингредиентов. Барти не видит ничего, кроме мутной пелены перед глазами. Не слышит ничего, кроме звона в ушах, который перекрывает даже собственное сердцебиение. Он не знает, успел ли. Не знает, накрыл ли щит их или только часть пространства. Не знает, летят ли осколки в него самого.

Зелёный у всех разный. Пандора видит мир в лазурных тонах, которых он никогда не различит, потому что ему плевать на оттенки. Потому что для него зелёный — это просто цвет. Цвет травы, цвет зелий, цвет глаз.

Для кого-то серый может быть самым красивым цветом на свете. Если это цвет чьих-то глаз. Если это цвет, в который хочется смотреть вечно, даже если он ничего не обещает, даже если он просто серый, просто нейтральный, просто безопасный.

Его собственная палитра давно состоит из двух цветов. Цвета крови и цвета пепла. Красный и серый. И он даже не помнит, когда в последний раз видел что-то третье. Может, в детстве, когда мать ещё улыбалась. Может, никогда.

Может, он родился уже с этой палитрой. Может, Краучи всегда видят мир только в двух цветах: цвет того, что убивает, и цвет того, что остаётся после. Может, это фамильное. Передаётся по наследству, как метка, как долги, как несчастья.

Он думает о том, что в какой-то из вселенных он не успел бы.

В какой-то из вселенных щит встал бы на секунду позже. Или не встал бы вообще. В какой-то из вселенных он просто смотрел бы, как осколки летят в них, как кровь смешивается с остатками зелья, образуя новый оттенок. Третий цвет. Тот, для которого у маглов нет названия. Цвет потери.

В какой-то из вселенных он стоял бы над ними и смотрел на этот новый цвет. И пытался бы запомнить его. Чтобы потом использовать в своих дурацких метафорах. Чтобы потом, когда его спросят, что случилось, он мог бы сказать: «Они умерли, и цвет их смерти был... я не знаю, как это назвать. Этого цвета нет в палитре».

В какой-то из вселенных он сейчас лежит на полу рядом с ними.

В какой-то из вселенных его кровь сейчас смешивается с их кровью, и это единственный способ быть с ними наравне. Единственный способ быть частью их истории, а не просто сторонним наблюдателем, запасным планом, огнетушителем в углу.

Он закрывает глаза.

В ушах звенит.